Азбука для взрослых

Говорят, нельзя смотреть на солнце, иначе можно ослепнуть. Дазай как-то читал новость об одной женщине из Великобритании, которая насмотрелась советов в Интернете и решила, что, если будет таращиться на солнышко достаточно долго, это напитает её «положительной энергией». По итогу её сетчатка была повреждена в ноль, так что «положительную энергию» она отныне получает только из внутренних духовных практик. Дазай предпочитает лишний раз не смотреть на слишком яркие вещи. Положительная энергия ему как мёртвому припарка, а чтобы ради этого ещё и зрения лишаться? Нет уж, увольте. — Дазай, если ты всё-таки врёшь, я клянусь, что сделаю всё, чтобы тебя уво… — Уволили? — Дазай театрально ахает и прикладывает ладонь к груди. — Куникида-кун, как ты можешь такое говорить… Я всего себя отдал этой работе! Ты что, забыл, ради чего мы обошли полгорода? — В том-то и дело, что не забыл! И с каждой минутой я всё больше уверен, что это опять твоя дурацкая шутка! — Я ущемлён, оскорблён и унижен. Даже друзья мне не верят, нигде мне нет места в этом мире… Куникида тушуется и больше не пытается его одёрнуть, молчаливо пронзая спину Дазая взглядом. Да уж, кажется, пора заканчивать с этим цирком. Так сложилось, что сегодня у Дазая совершенно не было желания работать. Впрочем, как и в любой другой день, но именно это двадцать четвёртое марта было на редкость ленивым. Утром не хотелось выползать из кровати, но жестокий и очень недовольный Чуя выпнул Дазая насильно. Чуть позже, уже в «Узумаки», кофе был настолько ароматным и вкусным, что сдвигаться с насиженного места казалось кощунственным. Ещё позже оказалось, что Йосано сегодня перебирает залежи лекарств, а это всегда интересно, потому что можно поспорить с ней о том, какое сочетание медикаментов может убить наверняка. Словом, пока что день располагал к тому, чтобы просто наслаждаться им и напитываться «положительной энергией» от выглянувшего солнца. — Если долго смотреть на него, можно ослепнуть, — протянул Дазай в какой-то момент, когда Куникида открыл окно и выглянул наружу, вдыхая весенний воздух. — Тебя никакое солнце не возьмёт. — Это правда! А знаешь, почему? Хочешь узнать мой секрет? — Дазай, все секреты, которые я о тебе знаю, не дают мне спать по ночам, так что… — Куникида обернулся, чтобы и жестом приказать заткнуться, но Дазай уже продолжил. — Всё дело в моём счастливом браслете! Именно он оберегает меня от всех невзгод и… О нет! Куникида-кун, всё пропало! Дазай схватился за волосы, потом за проходившего мимо Ацуши, потряс его так, что у мальчишки зубы клацнули, и завыл в подставленные ладони. Сцена получилась ужасно драматичная и даже в чём-то пугающая — настолько, что даже Фукудзава выглянул из своего кабинета. — Кто мучает кошку? — Это не кошка, это Дазай концерт устроил. Дазай, замолчи! Какой браслет, о чём вообще речь?! Ты не носишь браслеты! — Теперь уже не-е-ет, — заканючил Дазай громче прежнего и отвернулся, чтобы поплотнее стиснуть веки. Когда он почувствовал, что долгожданные слёзы всё же выступили, то вновь посмотрел на Куникиду. — Это не просто браслет, это очень-очень важная для меня вещь! Если бы не она, мы бы никогда не закончили ни одно своё дело как положено! — Он был на Вас, когда Шибусава ударил Вас ножом в спину? — осторожно спросил Ацуши. — Да! — А… Потрясающе. Дазай не был бы Дазаем, если бы не довёл всё до конца. «Взял скальпель — режь», — говорил когда-то Мори, и это то немногое, в чём Дазай его действительно слушал. Так что он в лучших традициях мелодрам пару раз схватился за сердце, поплакал ещё немного, пожаловался на горькую судьбу и чёрствость коллег, после чего Куникида всё-таки согласился пойти с ним на поиски несуществующего браслета. Они сходили в «Узумаки», потом в продуктовый магазин, после — в парк, чтобы в итоге просто идти прямо вдоль дороги. Мимо проносились машины и спешили по своим делам люди, пахло бензином и немного тиной с Ооки — речки-говнотечки, в которой мафия так любила топить неугодных. — Мне кажется, или мы правда идём в сторону штаба Портовой мафии? — Тебе кажется! Мы идём в сторону Минато-Мирай. Так они оказываются здесь, в точке, от которой рукой подать до элитного жилого комплекса, где обосновался Чуя. Пора «сбрасывать хвост», понимает Дазай, и наконец-то останавливается, сокрушённо вздохнув. — Ладно, Куникида… Признаю: кажется, мы не найдём мой браслет. Я больше нигде не бывал с момента, когда видел его в последний раз. Либо его утащили где-то, либо я просто его потерял. Вот такая жизнь несправедливая штука. Мы не ценим вещи, забываем о них, начинаем воспринимать как должное, а потом, потерявши, плачем. Наверное, это моя судьба — лишаться чего-то дорогого сердцу. Ему на плечо вдруг опускается ладонь. — Слушай, Дазай, ты… Извини, что я не поверил тебе сразу про этот браслет. Ты не расстраивайся так сильно, может, он ещё найдётся. Ранпо-сан вернётся из полицейского участка — и мы попросим его помочь. — Мг, да, пожалуй… — бормочет Дазай, низко опустив голову. — И я не обижаюсь, всё в порядке, правда. Ты иди пока, Куникида. Я постою тут ещё немного. — Ты ведь не собираешься топиться? — Нет, что ты. Это же просто… Просто браслет. Его вздох такой тяжёлый, что начинают болеть лёгкие, но это срабатывает: ладонь Куникиды дёргается и исчезает с плеча. Она коротко хлопает Дазая по спине, а потом за спиной раздаются медленные удаляющиеся шаги. Дазай считает про себя ровно две минуты: именно столько нужно Куникиде, чтобы отойти на достаточное расстояние, постоянно оборачиваясь и глядя, не пошёл ли Дазай в самом деле топиться. На исходе сто двадцатой секунды Куникида скрывается за поворотом, и Дазай наконец-то распрямляется, размяв шею. — Какой прекрасный день, — он бросает взгляд на солнце, морщится и смотрит уже на комплекс впереди. — А теперь… Разумеется, он не собирался догонять Куникиду. Пусть думает, что Дазай остался нести траур по безвременно ушедшему браслету. Если повезёт, Ранпо всё-таки не расскажет правду, а завтра можно будет подкупить его чем-нибудь сладким за молчание. Но это будет завтра, а сегодня Дазай собирается вернуться в кровать и доспать свои честно заслуженные несколько часов, которые Чуя так нагло украл у него этим утром. Тем более, что Чуя и сам не вернётся домой в ближайшие несколько часов и… — Хм. Дазай замирает перед дверью в квартиру. Входной коврик остался лежать в том же положении, что и утром, когда он уходил. И судя по тому, что ключ не проворачивается в замке, дверь заперта изнутри. Это как будто бы и не проблема — в запертой двери нет ничего криминального, но это самое «криминальное», по всей видимости, есть в самой квартире. Кажется, кое-кто решил неожиданно прогулять работу. У мафиози не бывает выходных. То, что называется этим вдохновляющим словом, скорее является просто перерывом от стрельбы, беготни за прикарманенным коксом и разборок с противниками монополии Порта. Обычно, если Чуя говорил, что у него «выходной», он имел в виду «у меня есть несколько часов, пока не случится какой-то пиздец». Очень редко «пиздец» не случался — такое было его главное свойство: портить планы. Но, видимо, сегодня что-то пошло не так, и мифический счастливый браслет оставил Дазаю прекрасную возможность валяться в кровати не одному, а с рыжей печкой под боком. Это если «печка» будет не против, когда Дазай, бесшумно проникнув в квартиру, доведёт её до сердечного приступа. Чуя к подобным закидонам уже давно привык и практически не реагирует, но для Дазая это уже как самоцель — всегда находить способы заставить Чую орать. Во всех смыслах этого слова. Он убирает ключ в карман и растягивает плотно сидящий бинт на предплечье. С раннего возраста в нём хранится несколько тонких незаметных отмычек, которые всегда приходятся кстати, когда нужно сбросить с себя наручники или… да, проникнуть в чужую квартиру. Дазай аккуратно поддевает пин замка, прокручивает отмычку до слабого щелчка. С деньгами Чуи можно было бы поставить себе такую дверь, которую никто не смог бы вскрыть, и однажды Дазай сказал об этом, на что получил ответ: — А смысл? От тебя, домушника, это не спасёт. А если ко мне влезет какой-то залётный вор, то хотя бы весело будет. «Весело» будет Чуе, не вору: сложно будет что-то красть с руками, вывернутыми в обратную сторону. При всей его нынешней элегантности и «дороговизне», Чуя всё-таки остался собой: ему только дай повод показать зубы. И, признаться честно, это именно то, что Дазаю нравится в нём, — помимо прочих вещей. Бурные яркие эмоции, написанные на выразительном красивом лице, пламенная речь, полная нецензурщины, — Чуя в такие моменты весь как на ладони, им можно и манипулировать в своё удовольствие, и просто наблюдать, впитывая чужие чувства, как губка. Возможно, Дазай немножко болен — или не немножко, но кто в этом пропащем городе вообще здоров? Поэтому он максимально осторожно снимает ботинки, чтобы стук подошвы не выдал его. На руку играет шум воды в ванной: Чуя опять устроил себе банный день. Дверь приоткрыта, из-за неё плотными клубами вырывается пар, заполняющий коридор. Чуя всегда полощется в настоящей лаве — с его вечным огнём в глубине сердца это почти удивительно, если не знать Чую так, как его знает Дазай. Чуя как-то раз обмолвился, что чувствует в горячей воде запах кипятка — специфический, особенный, который, замешиваясь на ароматах геля для душа и шампуня, становится чем-то вроде успокоительного. Игнорируя, как наливается красным кожа и сморщиваются подушечки пальцев, Чуя действительно расслабляется, отпускает себя и просто медитирует. Именно поэтому в такие моменты его проще всего подловить. И нет, Дазаю не стыдно: его прогнившая душонка не может без этого уже очень давно, и Чуя сам виноват, что умудрился настолько влезть Дазаю в сердце, лёгкие и прочие бесполезные органы. Его лёгкое веселье, оставшееся после «прогулки» с Куникидой, постепенно трансформируется во что-то другое: менее осмысленное, более чувственное, наверное? Что-то, что толкает Дазая на необдуманные идиотские поступки, вроде того, что он делает сейчас, беззвучно подкрадываясь к двери в ванную. Ему сразу её распахнуть, просто выкрикнув «сюрприз»? Или заговорить с Чуей спокойно и невинно, демонстративно издеваясь? А может, вовсе пройти мимо и звучно погреметь чем-нибудь на кухне, чтобы несколько долгих мгновений Чуя думал, что тот самый «залётный вор» проник в его обитель? Все варианты такие вкусные и привлекательные, что в итоге Дазай не выбирает ни один: только подбирается ближе и заглядывает в щель. Ладно. Он всё-таки болен без «немножко», потому что каким-то образом его мозг делает сальто на ровном месте и шлёпается бесполезным кровавым комком на дно черепа. При всей своей не скрытой гениальности и умении держать себя в руках Дазай по-настоящему теряется. Конечно, он видел Чую голым и до этого — причём в самых разных позах и обстоятельствах. Они, в конце концов, мылись в общих душевых штаба, когда миссии оказывались настолько грязными, что было уже не до препирательств. Тогда Дазай понимал, что испытывает нечто непривычное для себя, теперь, когда они в отношениях, он не сильно задумывается об «эстетике момента», когда раскладывает Чую на постели или даёт ему нависать над собой. Может, сейчас всё дело в том, что эти два состояния — из прошлого и настоящего — схлопываются вместе, заставляя обмереть и натурально зависнуть. Даже сквозь пар можно разглядеть происходящее. Ничего из ряда вон Чуя не делает: в своей непомерно большой ванной, которую можно было бы отдать под нужды футбольной команды, он плещется под душем. Дазай никогда не понимал, зачем было делать отдельно ванну и душевую кабину, а тем более — делать стенки кабины просто стеклянными. Чтобы потом во время каждой уборки психованно протирать стекло от пятен? Нет, точно нет. Чтобы сейчас всё было идеально видно — то, как Чуя медленно и лениво поднимает руки, вплетает пальцы в волосы, постепенно смывая густую пену. Вода льётся тонкими плотными струйками, шампунь медленно стекает по бледной спине, огибая белыми полосами выпуклые лопатки и изгиб позвоночника. Ненадолго, но волосы Чуи становятся почти полностью прямыми из-за воды. Они заметно удлиняются, ложась дальше основания шеи. И даже так Чую никак нельзя назвать «женственным» — не с его плечами с отчётливо выступившими мышцами, не с такой фигурой, которую сейчас можно разглядеть от и до, во всех подробностях. Дазай и разглядывает, привалившись виском к дверному косяку. Чуя, повёрнутый лицом к стенке, пока его не заметил, значит, можно… полюбоваться? Да, подходящее слово. Вместе с несколькими родинками спину Чуи украшают шрамы. Неудачные моменты на давних миссиях и опыты Н оставили на его коже историю, и Дазая почему-то немного ведёт от мысли, что он всё это время был и остаётся её частью. Под мокрыми рыжими прядями есть ещё один след, который уже почти сошёл, но и сам Дазай, и Чуя знают, что он там: небольшое темноватое пятно от укуса, которое сверху и снизу обведено полосами от ремешка чокера. Будь воля Дазая, он бы оставил ещё несколько похожих прямо сейчас: на всё тех же сильных плечах, под лопатками, на узких боках, округлых ягодицах и сильных натренированных бёдрах. Сантиметры розовой влажной кожи покрылись бы бордовыми отметинами, сделав её похожей на шёлковое полотно с цветочным рисунком, — одно из тех, которые так любила дражайшая сестрица. Остатки пены от шампуня уходят в сток, и Чуя поворачивается боком, чтобы потянуться к гелю на полке. С его лица срываются горячие капли, они же стекают по изгибу шеи и грудной клетке, задерживаясь на потемневших от жара сосках. Вода ползёт дальше, к низу живота, на котором виднеется тонкая аккуратная дорожка рыжих волос. Когда-то давно Дазай в шутку сказал, что это похоже на куцый лисий хвостик, за что заслужено получил пинок пяткой в живот. Разумеется, он не стал бы признаваться в том, что эта «блядская дорожка», как называет её сам Чуя, выглядит чудовищно возбуждающе. Дазай шумно вздыхает, чувствуя тот самый запах, — «кипяток» и лемонграсс. Жёсткая мочалка с вспененным на ней гелем проходится по выпрямленной руке, потом по второй, следом — вдоль ключиц. Белые густые полосы ненадолго остаются на покрасневшей коже, а потом уходят вниз, западая на секунды в изгибах. Дазай машинально следит за их движением и думает о совершенно других белых следах. У него есть какой-то странный фетиш в том, чтобы смотреть, как сперма покрывает чужое тело, а потом проводить пальцами, растирая липкие капли по животу, шее, лицу. Чуя всегда на это закатывает глаза и хриплым от стонов голосом говорит, что Дазай просто «псих одержимый», которого тянет клеймить «своё». Может, и так — какая разница, откуда берётся это маниакальное желание. Главное — оно уже есть, и оно сейчас кружит голову от сравнения бесконечной пены с густым и белёсым. В паху медленно тяжелеет и теплеет. Фантазия разыгрывается не на шутку, стоит Чуе повернуться ещё больше, так, что становится видно чуть возбуждённый член. Кажется, его «медитация» в этот раз проходит немного иначе — настолько, чтобы крупная упругая головка приподнималась и блестела не только от воды. Дазай медленно моргает, чувствуя, как жжёт сетчатку. В отличие от Чуи, который всё это время не открывает глаз, Дазай забывает прикрывать веки хоть ненадолго. Не хочет упускать все эти маленькие детали, вроде того, как перекатываются под кожей литые мышцы и приподнимается на вдохах грудь. Он осоловело наблюдает за тем, как пена огибает пах и скользит дальше к ногам. Есть в этом что-то завораживающее, странное ровно настолько, чтобы в собственной голове закручивался по спирали горячий пар. В кармане брюк вдруг начинает вибрировать телефон: кажется, Куникида всё-таки решил уточнить, не утопился ли Дазай в вонючей Ооке. Импульс от задней крышки идёт по животу, сводит его до сладкого напряжения и заставляет прикусить губу, лишь бы не застонать. Дазай наощупь жмёт на боковую кнопку, выключая мобильный с концами, но руку не убирает, держась за складки ткани. Ему сейчас не до разговоров, он точно не собирается портить момент ни себе, ни Чуе, который убирает мочалку, чтобы… Что ж. Его сегодняшняя «медитация» и правда совсем другая. Чую чуть качает в сторону — он разворачивается лицом к замершему Дазаю, глаз не открывает, но упирается ладонью в стеклянную стенку, чтобы другую опустить между ног. Вода продолжает стекать по его спине, разбиваясь о тело на влажную взвесь, рыжие прядки начинают завиваться обратно в мягкие кудри, обрамляя алое от пара лицо, которое хмурится от накатывающего возбуждения. Где-то очень глубоко внутри Дазай чувствует странный укол глупой, почти детской ревности — нечто похожее он испытывал давным-давно, когда в свои шестнадцать Чуя дарил свои эмоции кому угодно, кроме него. Сейчас Чуя дарит их самому себе, очевидно наслаждаясь тем, как медленно ведёт пальцами по стволу, собирая в складочки нежную крайнюю плоть. Ревность говорит Дазаю закончить всё прямо сейчас — войти в ванную, может, по инерции пошутить, скрывая клокочущие в груди чувства, и убрать руку Чуи, заменяя её своей. Он мог бы сделать это лучше, приятнее, забив на промокшую одежду и скользкий от пены пол. Дазай видит это как наяву: как забирается в душевую кабину, в которой хватало место для двоих, и прижимается грудью к мокрой спине. Как утыкается носом в волосы, дурманящие запахом шампуня, и наклоняется ниже, чтобы прижаться губами к влажному покрасневшему уху. Как даёт отклониться назад, опираясь на себя, а после опускает вниз ладонь, проводит ею по дрожащему животу и обнимает в нежной, но сильной хватке горячий член — гладкий, толстый, увитый пульсирующими венками, отдающими в руку тактом сердцебиения. Дазай не сразу понимает, откуда взялось знакомое ощущение: фантазия настолько живая, объёмная и правдоподобная, что собственная рука оказывается в брюках быстрее, чем Дазай это осознаёт. Он глушит слабый стон, прижавшись губами к дверному косяку, и с трудом сдерживается, чтобы не зажмуриться. Движения постепенно синхронизируются — Чуя ведёт ладонью ниже, скрывая в ладони головку, и Дазай повторяет за ним, несмотря на то, как давит ткань неснятых брюк. Ему жарко, неудобно и всё ещё хочется ворваться в ванную, но всё, что он делает, — это продолжает наблюдать. Чужие пальцы прихватывают ниже члена, у тяжёлой мошонки, размазывают капли смазки и воды по внутренней стороне бёдер, возвращаются наверх, чтобы пригладить шелковистый ствол. Вторая ладонь Чуи медленно сползает по стеклу вниз, оставляя след, и Дазай представляет, как перехватывает её и держит, вынуждая остаться на месте. Он представляет, как гибкое сильное тело рефлекторно подаётся назад, потираясь о его насквозь мокрую одежду, и машинально сам толкается членом в свою ладонь: в его голове Чуя утыкается щекой в тёплую стенку и гортанно стонет, позволяя прижать себя без возможности вырваться. Тихий звук, полный наслаждения, прорывается через шум воды, и Дазай жадно вслушивается в него. Зрение постепенно предаёт его, глаза начинают слезиться, накладывая блюр на происходящее, будто цензуру на видео для взрослых. Дазай смаргивает пелену, шумно вдыхает, пережимает член у основания, чтобы не кончить позорно прямо в эти чёртовы неудобные брюки. Он совершает ещё одну глупость — за неё ему могут снять голову, потому что нельзя прерывать Чую, когда он ловит свой сферический кайф от приближающегося оргазма. Но ревность, о глупая ревность — она заставляет Дазая неосознанно двигаться вперёд, всё так же бесшумно переступая по полу ванной. Шаг, ещё шаг, ещё — чем ближе, тем слаще звучат чужие стоны и тем сильнее кружится голова от ароматов и пара. В последний момент Дазая слабо шатает, и он наконец-то упирается лбом в стенку по обратную сторону от Чуи. Между ними только плотное стекло, нагретое от воды, оно запотевает от тяжёлого дыхания Дазая, который вновь опускает ладонь вниз, сжимая себя между ног. Чуя всё так же не открывает глаза, но размыкает алые от укусов губы. С них срывается какой-то бессмысленный шёпот, слов не разобрать, но Дазай слушает его так, будто что-то в этом понимает. Он ничего не понимает — ни того, почему до сих пор не сделал всё так, как надо, ни почему всё тело сводит от какого-то запретного, дикого удовольствия. Стекло-преграда между ними не имеет никакого смысла, но отчего-то оно очень нужно сейчас, чтобы чувствовать Чую иначе, по-особенному. Может, в этом есть что-то сакральное — как у тех людей, которые мечтают прикоснуться к «Мона Лизе» в Лувре, но могут только смотреть. И Дазай смотрит, впитывая образ дрожащих мокрых ресниц, ярких от румянца щёк, дёргающегося на глотках горла. Он знает, что происходит внизу, и на секунду представляет, как у него подкашиваются колени, — так, чтобы упасть на пол и ткнуться губами в стекло прямо напротив чужого члена. Одежда намертво приклеивается к вспотевшей коже, душит и сковывает движения, которые становятся всё более резкими и быстрыми. Зрение окончательно пропадает, слив всё в расплывчатые пятна, но Дазай не успевает разочароваться от этого, потому что до его безупречного слуха доносится тихое, хриплое, надломленное: — Д-Дазай… На изнанке сознания взрывается белая вспышка, и Дазай, всё-таки зажмурившись, стонет в стекло перед собой. Поясницу и живот стягивает от сильного спазма, почти болезненного, но такого сладкого, что хочется рефлекторно завыть в свободную ладонь. На пальцах внизу становится тепло и мокро, брюки тут же пачкаются спермой, пока на обратной стороне стеклянной стенки стекают белёсые струйки. Во всём теле становится сразу так слабо, что единственно правильной мыслью кажется возможность стечь прямо на пол и улечься на нём, переводя дыхание. Но постепенно появляется и другая, гораздо более отрезвляющая, от которой Дазай всё-таки распахивает веки и смотрит перед собой. Он тут же сталкивается взглядом с пронзительными голубыми глазами, подёрнутыми дымкой оргазма. — Ну что, понравилось, извращенец?.. — голос Чуи не звучит зло — он мягкий, чуть уставший, но довольный, и в уголках его губ блуждает улыбка. — Ах… — потерянно вздыхает Дазай, потом медленно моргает и невольно усмехается в ответ. — И как давно ты заметил? — В тот момент, когда твоя наглая рожа сунулась в дверную щель, — Чуя, не глядя, заводит руку назад, позволяя воде смыть сперму с его ладони. — Решил не прерывать — ты там, кажется, вообще улетел. Дазай хмыкает и наконец-то шевелится, чтобы стащить с плеч плащ. — И ты решил, что устроить шоу самоудовлетворения, — это хорошая идея? Чуя. Тебе бы голову проверить. — Кто бы говорил. Это не я тут спускал в штаны и стекло облизывал. Он лениво потягивается и отворачивается, нырнув обратно под душ, пока Дазай продолжает стаскивать одежду — рубашку, грязные брюки, носки, бинты, из которых сыплются на пол отмычки. Всё это остаётся лежать на полу, когда он сдвигает стекло чуть дальше, чтобы залезть под струи воды и с наслаждением почувствовать, как горячие капли разбиваются о тело. — Я хочу спросить, что ты там такого нафантазировал, больной ублюдок, — тянет Чуя. — Но есть вопрос поважнее. Что с твоими глазами, чего красные такие? Твой «Куникида-ку-у-ун» довёл тебя до слёз? Дазай тихо смеётся. От пара, до сих пор блуждающего в теле удовольствия и запахов его клонит в сторону. Чужие сильные руки подхватывают Дазая, Чуя делает шаг назад, упираясь спиной в стену, и позволяет прижаться к себе ближе. Кожа к коже, тело к телу. — Я тут узнал недавно, что если глядеть долго на солнце, то можно ослепнуть. Можешь считать, что проблема именно в этом.