Азбука для взрослых

— … и не убирает волосы из слива, когда голову помыл! «Оно» смотрела? Вот его патлы точно так же скоро на меня начнут лезть! Понимаешь? — Я понимаю, что подошла за выпивкой, а ты меня за психолога принял. Когда Чуя смущённо отворачивается и бурчит что-то в своё вино, Йосано разражается смехом. Она не была против послушать эти пьяные истории, вовсе нет. Просто они начались так… внезапно? Только-только Йосано приблизилась к барной стойке и попросила себе водку с тоником, как её отвлёк на себя смешок: — Выглядишь, как всегда, изумительно. Особенно для той, кто каждый день работает с Дазаем. Внезапный комплимент от Чуи Накахары обычно не входит в бинго Йосано, но с другой стороны — почему бы и нет? С тех пор, как их с Дазаем отношения устаканились и стали «достоянием общественности», Чуя не раз бывал в офисе Агентства и каждый раз умудрялся очень незаметно похвалить то Куникиду «за стойкость», то Ацуши «за крепкие нервы». А теперь вот Йосано — за сохранённую «изумительность». Это не напоминает излишнюю вежливость к якобы врагам, и потому все каждый раз находят возможность ответить Чуе чем-нибудь приятным. С любовником своего коллеги — и вроде как богом или около того — лучше дружить, чем воевать. Дазай, к слову, тоже стал чуть более покладистым. Кенджи воспевал оды любви и высоким чувствам за это, пока Йосано и Наоми переглядывались, мысленно соглашаясь: просто теперь Дазая нормально так имели в постели, а гормоны счастья плескались в его мозгах гораздо чаще. Все так или иначе в плюсе, настолько, чтобы иногда — как вот сегодня — устраивать небольшие совместные посиделки в барах. Куникида, кажется, настаивал на кафе при библиотеке, но его никто не стал слушать: под градусом атмосфера разряжалась и разговоры становились интереснее. Например, тот, что сейчас происходит за стойкой. — Я не заставлял тебя слушать, — наконец Чуя поворачивается и берётся за свой бокал. Йосано насчитала уже третий подряд, значит, скоро кому-то станет совсем весело. — Послала бы сразу, да и всё. — Послать тебя? В тот момент, когда ты сливаешь мне компромат на Дазая, который я смогу использовать в своих целях? Накахара, за кого ты меня принимаешь? — Тебе прямо сказать? — Попробуй, если жизнь недорога. Чуя хмурит светлые брови, а потом хмыкает и протягивает бокал, чтобы стукнуться с тем, что в руках у Йосано. Какое-то время они молча пьют, вслушиваясь в разговоры позади. Каджии задумал уговорить Кенджи провести какие-то сельскохозяйственные эксперименты, а Акутагава снизошёл до того, чтобы поговорить с Ацуши, — в основном, чтобы с ним самим не говорила Хигучи. Йосано водит пальцем по краю бокала и думает: в какой же всё-таки момент их жизнь так круто повернулась? Наверное, ни в какой особенный — вопрос был скорее в том, отчего же так они изначально враждовали. — Спортивный интерес, — вдруг говорит Чуя — то ли мысли прочитал, то ли Йосано случайно озвучила вопрос вслух. — Кому-то из нас жизненно необходимо иногда выпускать пар. За неимением кого-то покрупнее… — Это ты сейчас так прозрачно намекнул, что мы ничтожества? — Сильнее, чем вы унижали «Ящериц», уже никто не сможет. Йосано довольно улыбается. С каждым глотком коктейля настроение становится всё лучше и лучше, с каждым бокалом вина Чуи его язык развязывается всё сильнее. Он, конечно, не сливает какие-то суперсекретные данные, но нет-нет да вбросит, что кто-то кому-то там каким-то образом поднасрал и теперь мотает срок в карцере на нижнем уровне штаба. Слово за слово, глоток за глотком, Йосано пригибается к барной стойке и пьяно хихикает, когда снова слышит приснопамятное «Дазай» в чужой реплике. — Ты та-а-ак много говоришь о нём, Накахара, и всегда такие гадости! — Потому что о нём либо гадости, либо ничего! — Чуя машет рукой, в которой держит сигарету. Пепел с неё осыпается прямо ему в вино, но он не обращает на это внимания, склоняясь к Йосано. — У придурка нюх на моменты, когда говоришь о нём что-то хорошее. Помяни моё слово: если я его за что-то похвалю, он появится за нашими спинами. — А его есть, за что похвалить? — весело спрашивает Йосано, и Чуя тут же мотает головой, накреняясь вбок. — Нет-нет-нет, леди, я на эту провокацию не куплюсь. У меня сраный иммунитет к подобным штукам. — Ладно-ладно! — она поднимает ладони в знак капитуляции и ловит в отражении зеркальной стены слева взгляд Коё Озаки. — Так… А как у вас двоих в целом дела с отношениями? Чуя неэстетично булькает в свой бокал, а потом отклоняет голову и заливисто хохочет — красиво и от всей души, пусть и ужасно нетрезво. Он успел дойти до кондиции, и теперь постепенно в ней оплывает, покачиваясь и пытаясь неосознанно сползти со стула. — Вот вам всем делать нечего, кроме как лезть в… это! Нормально у нас дела, не надейся на какие-то интересные истории. — Накахара, я знаю Дазая несколько лет. Я знаю тебя уже год как. И я знаю, что вы друг друга знаете почти восемь лет. Ты действительно думаешь, что я поверю, что у тебя нет интересных историй? — Ну, значит, плохо ты меня ещё знаешь, — Чуя всё-таки наклоняется в её сторону и смотрит Йосано прямо в глаза, улыбаясь. — Я не из тех, кто станет пиздеть о личном. Так что извини, придётся тебе уйти без сплетен для вашей детективной семьи. Он отстраняется, вскидывает гордо подбородок и пьяно добавляет: «Вот так!» После этого Чуя пару мгновений примиряется к опустевшему бокалу и рассматривает бутылки вдоль стены, задумчиво мычит и наконец передумывает брать ещё. Йосано уныло вздыхает: по её оценке, ещё пара глотков вина — и Чуя всё-таки стал бы тем, кто «пиздит о личном». К сожалению, он гораздо более сдержанный, чем о нём принято думать. Пока Чуя закуривает, Йосано продолжает медленно тянуть коктейль и думает, что можно ради интереса поколупать мозг Акутагаве: тот должен быстрее сломаться. Она почти решает провести вторую попытку экспансии, когда снова замечает взгляд Коё в зеркале. Та приподнимает брови, шевелит беззвучно губами и закатывает глаза. Выглядит впечатляюще и жутко: её зрачки закатываются почти за череп. Но Йосано считает это красивым — с точки зрения медицины, конечно — и очень полезным, потому что наконец-то понимает намёк. — И всё же, — говорит она, вновь повернувшись к Чуе, который воодушевлённо курит. — Насчёт отношений… — Да я же уже сказал, что!.. — Да-да-да, ты «никому, ни за что, никогда», я поняла. Но не станешь же ты отрицать слова своей дорогой коллеги и названой сестры? Госпожа Озаки мне вот как-то сказала, что ты очень любишь, когда Дазай… — Что? Что «когда Дазай»? — лицо Чуи вытягивается в изумлении и тут же идёт красными пятнами от смущения. — Что я люблю? Что она сказала? — Что когда он… — Йосано прикладывает к губам палец, смотрит на Чую из-под полуопущенных ресниц и очень хитро усмехается. — Ну ты понимаешь. О-о, знаешь, я даже не удивлена, что ты не устоял, Дазай и правда умеет… — Замолчи! — Чуя быстро озирается по сторонам, вытягивает шею, пытаясь заметить где-то «названую сестру», но Коё уже исчезла из толпы, будто её там и не было. После он склоняется к Йосано и шепчет: — Не вздумай никому это рассказывать! — Рассказывать что? — Это! — Рассказывать что-о-о?.. — Что у меня на его голос стоит! — выпаливает Чуя и тут же отшатывается, едва не рухнув с барного стула. Он прикладывает ладонь в перчатке ко рту, осознав, что только что произошло. — Ой, а я думала, ты что поинтереснее расскажешь, — притворно разочарованно тянет Йосано, а потом, увидев человека за его спиной, хохочет. — Да ладно! Ты был прав! — Что там у тебя на кого стоит? Чуя оборачивается с задушенным «блять». Прямо возле него, заложив руки в карманы брюк, стоит Дазай с самой гадкой, ублюдской, просто ужасной улыбкой. Ничего хорошего она точно не предвещает — по крайней мере, она всегда была последним, что видели его давние пленники, которые сдавались под пытками и выдавали всю информацию как на духу. И теперь эта улыбка адресована Чуе, который белеет и краснеет одновременно. — Ничего и ни на кого, — отняв руку ото рта, Чуя шумно вдыхает-выдыхает и выпячивает грудь, готовясь к борьбе. — Вдвойне обидно, — сокрушённо качает головой Дазай. — «Чего» я ещё утром трогал, «кого» — видел в зеркале. Так беспардонно врать, Чуя, а-я-яй. — Ты куда шёл, нахуй? Вот и иди туда, ради бога, а меня вообще оставь в покое. Я тут… с Йосано разговаривал. — А мне уже пора, меня Акутагава ждёт! — Йосано аккуратно сползает со стула, пытаясь не подвернуть ногу: будучи нетрезвой, она ненавидела каблуки, хоть и могла пробежать на них стометровку, если понадобится. — Поворкуйте тут, дети мои. Глядя на её удаляющуюся спину, Чуя задаётся вопросом: в чём вообще смысл его жизни? Ну так, в целом. Может, Дазай в чём-то и был прав, когда свалил в неизвестном направлении несколько лет назад. Просто он тупой, раз не убежал дальше Йокогамы и решил остаться в этом рассаднике мерзких сплетен и манипуляторов. Кстати, о Дазае. — Значит, ты возбуждаешься от моего голоса, — тянет Дазай и машет бармену, призывая поменять пустой хайболл в своих пальцах. — Что, даже сейчас? — Сам проверь, если так интересно, — отмахивается Чуя и нервно икает, когда свободная рука в бинтах тянется в его сторону. — Грабли в сторону, идиот, я не это имел в виду! И вообще, ты много на себя не бери. Да, я сказал это, но это не значит, что это правда. Может, я твою подружку-врача отвадить пытался. Дазай отпивает поданный ему виски, щурит глаза и кивает. — Ну разумеется. «Он не поверил. Мразь…» Чуя знает, что это не конец разговора, разумеется, он знает. Это же Дазай: он и трезвый не особо башкой соображает, а уж пьяный — тем более. В таком состоянии ему в голову может прийти что угодно, и весь остаток вечера Чуя не может перестать напряжённо следить за ним. Пока они говорят с остальными, пока сам Чуя пытается ненавязчиво спасти очень пришибленного вниманием Йосано Акутагаву, пока Дазай наоборот пытается толкнуть Куникиду в объятия Хигучи под предлогом «вы оба блондины, значит, сработаетесь». За всё это время Дазай не делает ни намёков, ни лишних движений, только несёт нетрезвую чушь и иногда вскользь бросает взгляд в сторону Чуи, будто говорит одними глазами: «Я до тебя доберусь». Скорее всего, ничего такого он не говорит, просто пьяный Чуя не любит сюрпризы пьяного Дазая. В прошлом они обычно заканчивались в полицейском участке. К его удивлению, когда они прощаются со всеми и вызывают такси, Дазай даже в машине ничего не пытается сделать. Он насвистывает какую-то незатейливую мелодию себе под нос, вслух жалуется на духоту и просит открыть окошко, закладывает ногу на ногу — в общем, ведёт себя как обычный человек. Проблема лишь в том, что Дазай никогда не ведёт себя как обычный человек, если только не пытается казаться им нарочно. В квартире Чуя не выдерживает. — Так, блять, давай-ка поговорим! — рявкает он на пороге, как только закрывается дверь. — Ещё раз, для особо одарённых: да, я сказал это, нет, я не врал, — и что теперь? Ты до конца жизни будешь ходить с этим ебалом «я-что-то-задумал»? Если да, то знай — твоя жизнь будет очень-очень короткой! — Чуя, ты не только признаёшься в страшном грехе, но ещё и предлагаешь мне исполнить мою мечту? — Дазай, повесивший плащ на стойку, потягивается до хруста в спине. — Сегодня точно мой день! Если ты сейчас ещё предложишь сжечь твою богомерзкую шляпку, я даже подумаю о том, чтобы сделать тебе предложение. — О, не надейся на «долго и счастливо» — могу обеспечить только «коротко и грустно». — Это ты сейчас себя очень недооценил, — Дазай качается с мыска на пятки — не очень элегантно, скорее, потому что он пьяный. Он медленно поворачивается и подходит ближе. — Я бы не назвал то, чем ты меня «обеспечиваешь», коротким и грустным. — Сколько ещё паршивых шуток про члены ты собираешься сегодня выдать? — Да. «Что да, блять?» — хочется спросить Чуе, но больше ему хочется, чтобы этот дурацкий разговор закончился. Он всего-то случайно сболтнул лишнего, купившись на речи этой кошмарной женщины, а теперь ему приходится расхлёбывать последствия наедине с Дазаем, который зачем-то подходит всё ближе и ближе, пока в итоге не упирается ладонью в стену возле головы Чуи. — От тебя виски несёт, дыши куда-нибудь в другую сторону, — хрипло требует Чуя и пальцами сдвигает лицо Дазая вбок, чтобы не нависал так. — Для того, кто тут так шутил шутки про секс, ты больно активно лезешь. — Я не лезу. Я просто стою, это у тебя какие-то проблемы с личным пространством. И всё-таки он не отстраняется. Дазай знает, что, если Чуя захочет, он буквально может взять его за талию, поднять и передвинуть на полметра вбок — без всякого дара. Но Чуя этого не делает, потому что как раз не хочет. Справедливости ради, они оба весьма пьяны, но не настолько, чтобы отключиться прямо здесь в коридоре. Они слегка устали, но недостаточно, чтобы ползти в кровать и отрубаться, не сняв одежду. Справедливости ради, Дазай весьма раздражает, но он делает это всегда, а сейчас — как-то по-особенному, с вот этой ноткой игры, правила которой Чуя снова пытается разгадать. Он, не сдержавшись, прыскает, когда Дазай косит взглядом в его сторону. — Ты собираешься убрать свою руку, чтобы я мог нормально смотреть на тебя? — Нет, стой так. В профиль ты симпатичнее, — говорит Чуя, но всё-таки отпускает чужую щёку, чтобы переложить ладонь на вихрастую тёмную макушку. — Согни колени, что ли, а то мне неудобно смотреть в твои ублюдские глазки. Дазай, сволочь такая, конечно же его не слушает. Вместо этого он как бы невзначай покачивается, будто не удержавшись из-за выпитого, и склоняется, чтобы уткнуться в волосы Чуи носом и громко вздохнуть. На несколько мгновений между ними повисает тишина, а после Дазай вдруг говорит, понизив голос на октаву: — Я вот всё думаю… Раз ты правда возбуждаешься от моего голоса, как бы я мог этим воспользоваться? — Так же, как и всегда? Вынести мне мозг, довести до ручки, ещё какую-нибудь погань сотворить, чтобы я пожалел, что вообще с тобой связался… — Значит, пока что ты ещё не жалеешь? Кажется, я теряю хватку. Чуя хмыкает и поворачивает голову в сторону, когда чужой нос — шумно дышащий, выпускающий тёплый воздух, как драконьи ноздри, — тычется ему сперва в висок, а потом и в ухо. Дазай ничего особенного не делает, не пытается прихватить свободной рукой за талию или бедро. Он просто продолжает нависать, и это постепенно перестаёт быть раздражающим, потому Чуя терпеливо даёт происходить… этому. Что бы это ни было, оно понемногу его заинтересовывает. — А что будет, — вдруг продолжает Дазай, — если я решу проверить это? — В каком смысле, «проверить»? — Помнишь, как мы напились в ту ночь, когда Мори послал нас следить за провозом партии героина? Ты тогда так меня бесил, никакими словами не описать. Орал, что «ни за что, никогда, у нас же работа», а сам потом глушил своё кошмарное вино с горла. — У нас вечер воспоминаний? — Чуя невольно фыркает от смеха, когда Дазай щекотно целует его горло над чокером. — Ну помню, и что с то… — Я тогда понять не мог, почему у меня было такое ощущение, что я простуду подхватил. Думал, виски оказался палёный или просквозило просто, пока мы на том пирсе сидели. Температура, мышцы ныли, живот тянуло всё. И я тогда даже не связал это с тобой, а стоило бы. Дазай не особо шевелится. Он почти неощутимо касается губами кожи, всё-таки сгибается сильнее, чтобы было удобнее, но с места не сдвигается, продолжая стоять на расстоянии полушага. Его ладонь по-прежнему упирается в стену, а вторая свободно лежит вдоль тела, и Чуя подмечает это, пытаясь понять, к чему Дазай клонит. Обычно, если всё начиналось вот так, к этой секунде они уже хотя бы целовались — ну или раздевали друг друга, если было совсем невтерпёж. Но сейчас это всё походит на очередную манипуляцию, на которую Чуя сознательно ведётся, вслушиваясь в ставший ещё ниже голос. — Хочешь сказать, что это я тебя отравил? Или опять будет шутка про «собачий грипп»? — Может, это он и был. Но я всё-таки думаю, что проблема была в этой бутылке с вином. Нормальные люди так не пьют, Чуя. Каждый раз, когда ты прикладывался к горлышку, я смотрел на твои губы. Ты запрокидывал голову, глотал эту кислятину. У тебя чокер натягивался на горле, и я думал, на что же это всё было похоже. Наконец Чуя начинает понимать, куда несёт Дазая. Этот долбаный чокер, который столько раз становился поводом для идиотских подколов, в какой-то момент заимел новую причину для существования. Дазая с него вело сильнее, чем сейчас ведёт от выпитого. Не тогда, в детстве, но сейчас Чуя знает это и, когда есть повод и настроение, безвозбранно этим пользуется. — Мне нравится держать тебя под подбородком, когда ты стоишь на коленях, — всё тем же приглушённым голосом продолжает Дазай, и это заставляет Чую замереть в каком-то неясном предвкушении. — Я всегда держу два пальца на твоём чокере, чтобы чувствовать, как ты глотаешь слюну и смазку. Возбуждает даже сильнее, чем факт того, что мой член у тебя во рту. Хотя не без этого, конечно. Знаешь, один умный дядечка-психоаналитик говорил, что курение — это оральная фиксация, и минет тоже где-то в той области. Так что неудивительно, что ты в этом так хорош. Наверное, в другой момент Чуя знатно оскорбился бы. Он не то чтобы против, чтобы его похвалили за «умения» где-то в процессе, но вот так в лоб, пока они просто стоят друг напротив друга? Это просто из ряда вон. Однако беситься не хочется, хочется послушать ещё и попытаться разобраться, когда у него самого или у Дазая сдадут нервы. — Каждый раз смотрю и думаю, что со мной не так вообще. Вроде бы самый подходящий момент, чтобы снова сказать тебе, что ты — та ещё псина слюнявая. И не могу. Нравится, как ты сам этого всего хочешь. Что не выделываешься, не пытаешься вытворить что-то, как в каком-то порно, а просто… делаешь это. Не знаю, может, ты в перерывах на работе тренируешь язык тем, что завязываешь им черенки от вишен, или бананы лопаешь, как не в себя. Но что-то с твоим ртом всё-таки не так. Слишком талантливый. Чуя думает, стоит ли ему что-то ответить, но в итоге так этого и не делает. Он чуть сползает по стене, заставляя Дазая согнуться сильнее, запрокидывает голову, чтобы смотреть наверх, на самый обычный потолок, в котором нет и не может быть картинок того, что Дазай описывает. А они почему-то там, и вместе с ними кружат и двигаются куда-то светильники. В плаще становится жарковато, но пытаться его снять сейчас — значит прервать весь этот непонятный момент. — Иногда я даже немного жалею, что ты начал в какой-то момент тренироваться использовать не только ноги в бою. Нет, это, конечно, замечательно, что ты эволюционируешь, но мне нравилось смотреть, как ты одними ногами разносишь всё вокруг. Думал как-то предложить тебе попробовать задушить меня своими бёдрами. Ну так, ради интереса, — получится у тебя или нет. Думаю, что получилось бы. Вспомнил про это, когда сам тебе отсасывал недавно, ты мне тогда так голову сжал, что у меня в ушах заложило. Было ужасно неудобно, и ты мне чуть плечо не вывихнул, когда надавил сильнее. Но мне нравилось это чувство. Получилось… неплохо. Ты даже не попытался как-то дать понять, что скоро кончишь, просто сделал это, зная, что у меня не получится выбраться. О, тот момент… Чуя, на самом деле, сделал это ненарочно. Так просто вышло, что он был где-то не в себе и не здесь. У него всё плыло в голове, он задыхался и пытался найти губами кислород в спёртом горячем воздухе, пока в пояснице и животе сцеплялись друг с другом тугие волны. Он сознательно пытался оттянуть момент оргазма — силой мысли вернуть его в изначальную точку, туда, где он зарождался, и от каждой попытки бёдра вокруг головы Дазая сжимались всё крепче и крепче. Чуя держался одной рукой за только-только постиранные простыни, другой хватался за тёмные влажные пряди и бессознательно сжимал их, натягивая и толкая за них ближе к себе. Было слишком влажно, слишком жарко, слишком хорошо, чтобы думать о чём-то правильном и, наверное, честном по отношению к Дазаю. Кажется, Дазай вовсе и не был против. — Каждый раз, когда ты дрочишь мне в перчатках, у меня мозг заклинивает, — ещё более хрипло продолжает Дазай, постепенно скатываясь по стене вниз, вслед за Чуей. — Когда ты сделал это впервые, я поймал какой-то диссонанс. Мы тогда сильно торопились, было не до всего этого, но ты просто предложил, а я даже не придумал, как втемяшить в твою глупую голову, что было не время и не место. Скорее всего, я просто и не хотел придумывать. Я знаю наизусть каждую линию на твоей ладони, каждый шрам, даже тот, который ты случайно оставил себе, когда резал лук. Мне даже не нужна никакая дактилоскопия, чтобы узнать отпечаток твоих пальцев. Но в перчатках это было так… по-новому. Я всё ещё знал, что это делаешь ты, но ощущения были совсем другими. Как будто смазки было гораздо больше. Напомни мне когда-нибудь, чтобы я всерьёз сделал тебе нормальный подарок и купил ещё одну пару перчаток, только красных. Тебе очень пойдёт. Как они оба оказываются на полу, Чуя не улавливает. Его организм выходит на очередной виток опьянения и начинает разваливаться на части, оплывая изнутри от жара. Дазай всё равно не двигается, не трогает его ни за ноги, ни за ладони, которым поёт дифирамбы. Он всё так же шепчет всё в шею, ставшую влажной от прикосновений его губ и горячего дыхания. Технически, Чуя мог бы, ха, взять всё в свои руки. Повторить то, что, оказывается, так нравится Дазаю и засунуть пальцы в перчатках ему в брюки, сжимая и поглаживая то, что он уверен, постепенно наливается кровью и крепнет. Он мог бы сделать всё быстро или медленно, как пойдёт, вслушиваясь в то, как срывается окончательно чужой голос. Но вместо этого Чуя просто слушает, прекрасно осознавая, что с ним это всё делает. Он действительно не соврал — он совсем чуточку, буквально капельку больной ублюдок, раз в какой-то момент его член начал реагировать на голос Дазая. Не каждый раз, разумеется, но… Да, это происходило и достаточно часто, чтобы осознать в себе этот нетривиальный фетиш. Дазай никогда не был тихим в сексе, хоть и раньше, в далёкие шестнадцать, пытался подавлять лишние звуки, вырывающиеся из его рта. Но он и не старался проговорить вслух, что чувствует, и поэтому слышать всё это сейчас — это что-то особенное. Что-то, что делает происходящее чуть более осмысленным, чем просто «у меня стоит на его голос». Чуя шумно сглатывает и моргает в потолок, когда Дазай продолжает негромко: — Знаешь, Чуя, я не то чтобы жалею о многих вещах в своей жизни, но, если бы я мог, я бы сделал всё по-другому в первый раз, когда был сверху. Мне всегда казалось, что ничего сложного в этом быть не может. Я так ошибался. У тебя получалось всё с самого начала. Ты знал, что делаешь, когда растягивал меня, куда надавить, сколько пальцев мне хотелось, когда нужно было продолжить и когда остановиться, чтобы дать мне выдохнуть хоть немного. Я всё запоминал, чтобы сделать то же самое, когда сам смогу взять тебя. И когда это произошло… Кошмар, Чуя, я тогда так облажался. Я еле-еле сдержался, чтобы не кончить сразу, как только оказался внутри. Не понимал вообще, как ты умудряешься сдерживаться так долго. В тебе было так горячо и узко, а у меня руки тряслись, как будто я снова попытался погрызть мокрые провода. Думал, что ты, может, чувствуешь это всё иначе. Почти решил послать тебя, когда это случилось в следующий раз, потому что как ещё это объяснить? Меня накрывало так сильно, а ты… В этот раз Дазай не договаривает, только глубоко и шумно вздыхает, запечатывая новый поцелуй слабым укусом. Его зубы мягко сдавливают кожу, влажный язык лижет несуществующий след. Чуя не сдерживает тихого стона и всё-таки поднимает одну руку, чтобы опять обнять пальцами чужой затылок. В его пальцах оказываются прядки тёмных волос, за которые Чуя точно так же держался в тот самый первый раз. Ему было так чертовски хорошо, первичная колкая боль уползала и растворялась в накатывающем удовольствии. Каждый толчок, каждое движение внутри отзывалось в животе и груди, от них хотелось то ли извиваться, то ли замереть, крепко сжимая Дазая руками и ногами, хватаясь и не отпуская его. Чуя не думал, что для него в свою очередь это было… вот так. Что он считал этот раз неудачным и даже сравнивал с идиотской попыткой самоубийства через поедание оголённых проводов, побывавших в воде. О, знал бы Дазай, насколько самому Чуе было стрёмно в их самый первый — полноценный — раз. Он так боялся сделать что-то не так, до последнего сомневался, как вообще сделать всё правильно. С Дазаем нужно было быть осторожным, любой намёк на ошибку — и он бы закрылся, разочаровался в самой идее секса, который и без того считал переоценённым. И потому Чуя так удивился, что у него всё-таки вышло сделать всё правильно. И потому он совершенно не думал о том, что там Дазай мог сделать не так, когда был в нём сам. Это было чем-то за гранью. Может, Дазай прав, и секс переоценён, но не когда он с ним. — Но теперь всё по-другому, — продолжает Дазай. Он оттягивает зубами кожу на шее чуть сильнее, и теперь там действительно остаётся красноватое пятнышко, прямо над чокером, который не сможет его скрыть. Чуя тяжело выдыхает, качает головой, которая кружится всё сильнее, и утыкается щекой в тёмную макушку под собой. — Теперь я знаю, что тебе нравится. Кто бы знал, что Чуя, который матерился как сапожник и черепа крошил, будет любить, когда с ним обращаются пожёстче. Я вот точно не знал и не думал, что мне придётся разбираться в БДСМ-практиках, но ради такого тебя и не жалко. Как же тебя тогда протащило… Мне есть, чем гордиться, да? Тебе слишком идёт быть связанным и расслабленным. Если захочешь как-нибудь повторить, только намёк дай, я придумаю что-то ещё. Как тебе идея с эрекционным кольцом? Или с анальной пробкой? Тогда тебе понравилась порка, но что насчёт, скажем… ремня? — Блять… Это первое, что Чуя произносит за последние минуты, и это выходит случайно. Он не хотел прерывать Дазая в том, что он делал, но держаться и дальше — это выше его сил. Тогда действительно было охрененно. Кто бы знал в свою очередь, что Дазай так будет хорош в подобной роли. Наверное, стоило догадаться: он всё-таки в пыточные не на прогулки ходил. Но такой род пыток… На мгновения Чуя представляет услышанное. У него весьма неплохая фантазия, настолько, чтобы почувствовать эфемерную вибрацию вокруг затвердевшего ствола. От неё тут же хочется свести ноги, и Чуя это рефлекторно делает, сжимая коленями узкую талию перед собой. Член набухает сильнее, тяжелеет, упираясь в ширинку брюк, а мифическая вибрация отдаётся и внизу, и выше, где-то в горле. Поджимается всё глубже, между ягодиц — тело по инерции ищет обещанную заполненность. А после Дазай вдруг негромко щёлкает языком, будто бы имитирует звук ремня. — Есть в этом что-то высо-о-окое, — тянет Дазай со смешком и опускается чуть ниже, прикусывая ключицу Чуи прямо через ткань рубашки. — Явно выше, чем ты, во всяком случае. Я имею в виду, тот факт, что тебя несёт от подобного, а мне нравится, когда ты это делаешь… медленно. Чем дольше ты тянешь, тем больше мне хочется взять тебя за плечи и встряхнуть хорошенько, а это так-то достижение. Ты до сих пор выводишь меня из себя, но ладно, в этом случае, я разрешаю. С ума схожу, когда ты тратишь какое-то сумасшедшее количество времени на прелюдию. Каждый раз находишь у меня эрогенные зоны, про которые я и сам не знал. Мне теперь приходится бинтовать низ живота, потому что я слишком хорошо его чувствую. Скоро придётся бинтовать и член. Он всё продолжает самозабвенно целовать и зализывать оставленные отметины, а Чуя всё продолжает уплывать в туманный морок в собственной голове. Ему теперь чудовищно жарко, всё тело покрылось потом, одежда липнет, а между ног давит и ноет. У Дазая заплетается язык — то ли от виски, то ли от того, что он несёт, но его голос остаётся таким же: завораживающим, пленительным. Провоцирующим фантазию. Эрогенные зоны… Они оба научились их определять друг у друга — методом проб и ошибок. Так Дазай узнал, что у Чуи весьма чувствительные соски, а сам он понял, что даже участки тела в шрамах могут отзываться на прикосновения. Кисти ладоней и предплечья, загривок, линия позвоночника, сгибы коленей, внутренняя сторона бёдер — Дазай весь состоит из таких зон, которые можно одаривать лаской и наблюдать за бурной реакцией. Он прав. Есть в этом что-то «высокое». — Если бы я мог сформулировать то, о чём иногда думаю, я бы тебе сейчас всё рассказал. Хотя… — Дазай оставляет в покое мокрую от слюны рубашку и поднимается выше, чтобы ткнуться губами в покрасневшее ухо Чуи. — Знаешь, иногда я чуточку завидую тем людям, против которых ты использовал свой дар. Интересно, как бы это ощущалось, — оказаться в эпицентре Порчи. Но есть кое-что особенное в том, чтобы обнулять тебя во время неё. Я говорил тебе когда-нибудь, что ты в своём приступе божественного гнева… зовёшь меня по имени? Только меня. Что-то мне это напоминает. Чуя тяжело сглатывает и невидяще смотрит перед собой. Пульсация толчками продолжает распространяться по телу, он по-прежнему чувствует коленями тело перед собой, а когда его ладонь машинально опускается на плечо Дазая, Чуя чувствует, как полыхает сквозь одежду чужая кожа. Прямо как его собственная — во время Порчи и секса. Он не помнит того, как звал Дазая, но знает, что тот не врёт, потому что боже, есть у них обоих больная фантазия и желание фетишизировать дары друг друга. Есть у самого Чуи странное помешательство на мысли о том, что, если бы он попытался использовать дар, когда Дазай внутри него, то ничего бы не вышло. — За половину моих фантазий ты бы мне сломал руки, я уверен. Но раз уж я теперь знаю, что с тобой делает мой голос, может, у меня есть шанс рассказать о них? Дазай вдруг целует его в пылающую щёку — невесомо, нежно, почти целомудренно. И — в противовес этому — он протискивает ладонь между их телами, чтобы наконец-то положить её на ткань чёрных брюк. Чуя сцепляет зубы, вскидывается навстречу прикосновению, ощущая наконец-то такое нужное давление на возбуждённый член. — Так это правда. У тебя правда встаёт на то, как я говорю. Пока его ладонь самозабвенно поглаживает плотную твёрдую ширинку, Чуя давится стонами вперемешку с тихим смешком. Он сжимает в пальцах густые волосы, тянет за них, чтобы Дазай хоть немного отстранился и посмотрел ему в глаза. Каряя окантовка почти полностью исчезла — её затопила чернота расширенных зрачков, но остаток радужки блестит. «Маленькие смешные звёзды», которые Чуя любит и которые всегда заставляют его немного задыхаться. — Не «как»… — прерывисто шепчет он, и Дазай издаёт удивлённое «хм». — А «что». Если бы Дазай на самом деле всё понимал, у него было бы гораздо больше власти над Чуей. Может, он всё же понимает, но боится поверить в то, что это правда. Голос Дазая — это что-то запредельно греховное, его, чёрт возьми, нельзя выпускать к людям лишний раз. Но зачастую дело вовсе не в нём, а в искренности и открытости, такой как сейчас, пусть даже все эти его слова и звучат отчасти смешно и глупо. При всей опьянённости моментом, Чуя правда запомнит их и будет прокручивать в голове ещё очень долго. Как минимум — в ближайшие полтора часа, которые они проведут, сплетясь комком рук-ног прямо на полу в коридоре.