Цена победы

Конец апреля 1898 года. Солнце медленно тонуло за изгибом реки Ханган, окрашивая небо в акварельные тона — от нежно-розового у горизонта до глубокого фиолетового там, где уже зажигались первые звезды. Был вечер 28 апреля. Четыреста тридцать первый год династии Чосон отсчитывал последние мирные дни, а древняя столица Кёнджу утопала в цветущей сакуре. Ветер, прилетевший с восточных холмов, шелестел листвой старых кленов и осыпал лепестки с вековых деревьев. Они кружились в воздухе, ложились на крыши домов, на дороги, на речную гладь. Запах цветов смешивался с ароматами поздних хризантем из храмовых садов и свежеиспеченного хлеба из пекарен у подножия холма Намсан. Где-то внизу, в городе, торговцы сворачивали лавки, рыбаки чинили сети, а в порту разгружали последние джонки с товарами из Японии и Китая. На веранде небольшого дома, прилепившегося к склону холма прямо над древней столицей, сидели двое. Ветви старой сакуры нависали над крышей, роняя розовые лепестки на циновки, на столик с ужином, на плечи влюбленных. Чон Чонгук, капитан стражи Кёнджу, сегодня был не грозным воином, наводящим ужас на врагов, а просто уставшим мужчиной, который наконец снял доспехи. Он сидел, откинувшись на деревянный столб веранды, вытянув длинные ноги, и смотрел, как его любимый человек хлопочет вокруг небольшого столика с ужином. Лепесток сакуры упал ему на колено — он стряхнул его, не отрывая взгляда от Тэхёна. Ким Тэхён двигался с грацией, которой могли бы позавидовать танцоры при императорском дворе. Он расставлял пиалы — сначала керамическую, темно-синюю с трещинкой на ободке (любимую чашку Чонгука), потом свою, белую, с рисунком дикой сливы. Тонкие пальцы поправляли палочки, пододвигали ближе мисочку с соевым соусом, смахнули лепесток сакуры со столика. Он то и дело бросал на Чонгука быстрые взгляды из-под длинных ресниц, и уголки его губ подергивались в сдерживаемой улыбке. В этих взглядах было столько тепла, что Чонгуку казалось — никакой огонь в очаге не нужен. Он мог бы греться одним только светом этих глаз всю жизнь. — Ты смотришь на меня так, словно хочешь съесть. — усмехнулся Тэхён, опускаясь рядом на циновку. Он поджал под себя ноги, поправил широкий рукав своего светло-серого ханбока и взял палочки.  — Я смотрю на тебя так, потому что ты красивее любого заката,любовь моя. — серьезно ответил Чонгук. Он потянулся и взял Тэхёна за руку, переплетая их пальцы. Ладонь Тэхёна была теплой, чуть влажной после готовки, с мозолью на указательном пальце — от каллиграфических кистей, которыми он любил рисовать иероглифы. Тэхён фыркнул, но щеки его предательски порозовели. Даже после стольких лет вместе, после тысяч поцелуев и десятков тысяч "я люблю тебя", Чонгук умудрялся смущать его такими простыми, искренними словами. Румянец разлился по скулам, коснулся кончиков ушей, и Тэхён отвернулся, делая вид, что рассматривает что-то важное в миске с рисом. — Льстец. — пробормотал он, но пальцы в ответ сжали ладонь Чонгука. — Ешь давай. Сегодня на рынке были свежие овощи, я взял тебе побольше зелени, как ты любишь. И кимчи сделал по новому рецепту — острее, чем обычно. Чонгук послушно взял палочки, но не спешил начинать трапезу. Он смотрел, как тонкие пальцы Тэхёна ловко управляются с едой — вот они берут кусочек маринованного имбиря, вот аккуратно захватывают рис, вот подносят ко рту. Смотрел, как ветер играет его темными волосами, спадающими на лоб, выбиваясь из небрежного пучка на затылке. Смотрел на родинку под глазом — треугольник из трех точек — которая словно подмигивала ему в лучах заходящего солнца. — Тэхён. — позвал он тихо. — М? — Тэхён поднял глаза от пиалы, застыв с палочками у рта. В кусочке тофу, зажатом между ними, отражался закат. — Я люблю тебя. Тэхён замер. Медленно опустил палочки обратно в пиалу. Тофу так и остался недоеденным. Он повернулся к Чонгуку всем корпусом, и глаза его заблестели — не от слез, а от того теплого, глубинного света, который зажигался в них всегда, когда Чонгук говорил эти слова. Будто внутри него зажигали маленький светильник. — Я знаю. — ответил он так же тихо. Голос его дрогнул, сел на хрипотцу. — И я тебя люблю. Каждый день. Каждую минуту. Каждую секунду. Даже когда ты храпишь по ночам и ворочаешься, как медведь в берлоге. — Я не храплю! — возмутился Чонгук. Он даже привстал от негодования, опираясь на локоть.  — Очень даже храпишь. — Тэхён рассмеялся, запрокидывая голову. Смех его разлетелся над холмом, смешиваясь с шелестом листвы и отдаленным шумом города внизу. Открытая шея, бьющаяся жилка на кадыке, ямочка на щеке — Чонгук смотрел на него и не мог надышаться. — Как медведь, который только учится рычать. Вот так: "Хр-р-р-р-р-р" — Тэхён смешно задвигал носом, изображая храп. Чонгук не выдержал. Он подавил смех и потянулся к Тэхёну, сокращая расстояние между ними. Обхватил ладонью его затылок, пальцы зарылись в мягкие, пахнущие хвоей и дымом волосы. Притянул к себе. И поцеловал. Это был нежный, долгий поцелуй — из тех, которыми обмениваются люди, абсолютно уверенные в завтрашнем дне. Губы Тэхёна были мягкими, чуть солоноватыми от пота, пахли кунжутным маслом, которым он заправлял овощи. Чонгук чувствовал, как бьется его сердце — ровно и спокойно, в унисон с его собственным. Чувствовал тепло его ладони, которая легла ему на щеку, поглаживая скулу большим пальцем. Чувствовал, как Тэхён выдыхает ему в губы, как расслабляется в его руках. Он целовал его долго, смакуя, не торопясь. Провел языком по нижней губе, прикусил ее слегка, услышал тихий вздох. Отстранился на миллиметр, заглянул в глаза — мутные, влажные, с расширенными зрачками. И поцеловал снова. Теперь быстрее, жаднее, вкладывая всю ту любовь, что распирала грудь изнутри. — Ты вкуснее любого ужина. — Чонгук провел большим пальцем по его нижней губе, все еще припухшей после поцелуя.  Тэхён шутливо шлепнул его по руке — звонко, но совсем не больно и вернулся к еде. Но теперь они сидели еще ближе, соприкасаясь плечами и бедрами, и Чонгук то и дело ловил себя на том, что смотрит не в тарелку, а на профиль любимого. На линию челюсти, на изгиб шеи, на то, как двигаются его губы, пережевывая пищу. Когда стемнело окончательно, они убрали посуду. Тэхён мыл, Чонгук вытирал — двигались синхронно, привычно, как одно целое. Потом зажгли масляную лампу на веранде — маленький огонек в стеклянном колпаке отбрасывал теплые блики на деревянный пол. Где-то внизу, в городе, зажигались огни, слышались отдаленные голоса и смех. Кто-то играл на каягыме, тонкие струны звенели в вечернем воздухе. Сакура все так же роняла лепестки, и один из них упал прямо в лампу, мгновенно вспыхнув и превратившись в пепел. Чонгук поймал себя на мысли, что в последнее время в городе слишком часто говорят о войне. Японцы наступают на севере, русские корабли замечены у Пусана, император Коджон мечется между реформами и традициями. Но здесь, на этом холме, в этом апрельском вечере, все это казалось далеким, ненастоящим. — Спой мне. — попросил Чонгук. Он сполз с циновки и улегся головой Тэхёну на колени, подложив ладонь под щеку. Тэхён запустил пальцы в его волосы, массируя кожу головы. Именно так, как Чонгук любил. Круговыми движениями, от висков к затылку, чуть надавливая на определенные точки. Чонгук прикрыл глаза и довольно замурлыкал. — Что спеть? — Что хочешь. Твой голос — лучшее лекарство от усталости. И вообще лучшее лекарство от всего. Тэхён улыбнулся, запрокинул голову, глядя на звезды, и запел. Тихо, почти шепотом, чуть раскачиваясь в такт мелодии. Старая народная баллада о влюбленных, которых разлучила война, но которые нашли друг друга через годы — бродили по свету, искали и нашли. Голос его лился мягко, обволакивающе, низкие ноты вибрировали в груди, передаваясь Чонгуку через тепло тела. Он чувствовал, как напряжение уходит из мышц, как расслабляется каждая клеточка тела, как мир становится простым и понятным: есть он, есть Тэхён, и больше ничего не нужно. Он слушал и смотрел на звезды, проклевывающиеся в темном небе. Рядом было тепло, запах — смесь зеленого чая, хвои от волос и чего-то неуловимо родного, что невозможно описать словами. И казалось, что так будет всегда. Что время остановилось и застыло в этом идеальном моменте. Песня закончилась. Несколько минут они сидели в тишине, только сверчки стрекотали в траве да где-то далеко лаяла собака. — Пора спать. — сказал Тэхён, когда тишина стала слишком уютной. Он легонько потрепал Чонгука по щеке. — Тебе завтра на рассвете на тренировку. Вставай, медведь. — Не хочу спать. Хочу быть с тобой. — капризно протянул Чонгук. Он даже не пошевелился, только сильнее прижался щекой к бедру Тэхёна. — Так я и иду с тобой. — Тэхён наклонился и чмокнул его в лоб. Губы задержались на секунду, согревая. — Пойдем, воин. Твое поле боя сегодня подушки. Чонгук вздохнул, но послушно поднялся. Погасил лампу, задув огонь одним выдохом. Задвинул раздвижные двери — бумажные стены сёдзи тихо зашуршали, отгораживая их от внешнего мира. Они улеглись на футоне, придвинувшись друг к другу так тесно, словно боялись, что кто-то может их разлучить даже во сне. Чонгук обнял Тэхёна со спины, уткнувшись носом в его затылок. Волосы щекотали ноздри, пахли хвоей и сандалом. Рука привычно легла на талию, пальцы переплелись с пальцами любимого, лежащими на подушке. Тэхён вздохнул, расслабляясь в его объятиях. Его спина прижалась к груди Чонгука, идеально вписавшись, словно две половинки одного целого. — Чонгук. — сонно пробормотал Тэхён. Голос его был тихим, тягучим, как мед — Я так счастлив. Ты знаешь? Я так счастлив, что мне страшно. — Страшно? — Чонгук приподнялся на локте, встревоженно вглядываясь в темноту. — Почему страшно? — Потому что когда слишком хорошо, всегда случается что-то плохое. Так говорят старцы. Весна слишком красивая в этом году. Сакура слишком пышная. Чонгук лег обратно, крепче прижимая Тэхёна к себе. Поцеловал его в плечо — ткань ночной рубашки была тонкой, он чувствовал тепло кожи. — Глупости. — твердо сказал он. — Ничего плохого не случится. Я не позволю. Я никому не позволю нам помешать. Тэхён повернулся к нему лицом. В темноте комнаты его глаза блестели, отражая лунный свет, просачивающийся сквозь бумажные стены. Он протянул руку и провел пальцем по губам Чонгука, очертил линию челюсти, спустился к ямочке на подбородке. — Обещай мне кое-что... — прошептал он. — Всё что угодно. — Обещай, что, если что-нибудь ты будешь жить. По-настоящему жить. Дышать, смеяться, есть, пить. Ради нас. Ради того будущего, которое мы построим. Обещай. Чонгук нахмурился. Ему не нравились такие разговоры. Смерть всегда ходила рядом с ним, он видел её каждый день на тренировках и в дозорах. Но здесь, в этом доме, в этих объятиях, ей не было места. — Ничего не случится. — повторил он. — Просто пообещай. — настаивал Тэхён. В голосе его появились настойчивые нотки. — Мне будет спокойнее. — Обещаю. — выдохнул он, чтобы успокоить его. — А теперь спи. Завтра новый день. Я люблю тебя. — Я тоже тебя люблю. — Тэхён удовлетворенно вздохнул и снова уткнулся носом в грудь Чонгука. — До самого неба и обратно. До следующей весны. И еще через одну. Чонгук обнял его крепче, вдыхая родной запах, и закрыл глаза. Рука Тэхёна лежала у него на сердце, чувствуя каждый удар. За окном все так же падали лепестки сакуры, устилая землю розовым ковром. Луна поднялась высоко, заливая холмы серебристым светом. Город спал. Они не знали, что это их последняя ночь. Последний мирный сон. Последний поцелуй перед тем, как мир рухнет в бездну. Чонгук проснулся от тишины. Странное дело — обычно его будил шум. Крики чаек над рекой, стук телег на дороге, перекличка стражи на стенах, голоса торговцев, зазывающих покупателей. Сейчас было тихо. Слишком тихо. Даже сверчки, стрекотавшие всю ночь, замолчали. Чонгук открыл глаза и замер, прислушиваясь. Ровное дыхание Тэхёна у груди, шелест ветра за стеной, где-то далеко скрипнула ветка. И больше ничего. Ни петухов, ни собак, ни первых утренних голосов. Что-то было не так. Он осторожно, стараясь не разбудить, приподнялся на локте. Прислушался к внутреннему чутью — тому самому, что спасало ему жизнь в десятках засад. Воздух пах иначе. Сквозь привычные запахи дома, старого дерева, циновок, аромат масла от лампы — пробивался тонкий, едва уловимый запах гари. Пахло горелым деревом и тканью, металлом. Много металла — холодного, оружейного. Чонгук бесшумно встал. Тэхён даже не пошевелился, только вздохнул во сне и перевернулся на другой бок, поджав колени к груди. Чонгук накинул верхнее одеяние, нащупал ногами соломенные сандалии и бесшумно, шаг за шагом, вышел на веранду. Раздвинул сёдзи на ширину ладони и выглянул наружу. То, что он увидел, заставило кровь застыть в жилах, а сердце пропустить удар. Горизонт на юге полыхал оранжевым. Не просто горел — пылал. Языки пламени лизали небо, поднимаясь выше крыш домов. Горели рыбацкие деревни у реки. Горели склады на пристани. Горел храм на соседнем холме — Чонгук видел, как рухнула одна из пагод, рассыпав сноп искр. Ветер доносил крики — далекие, приглушенные расстоянием, но от этого не менее страшные. Женщины кричали. Дети. И среди этого — лязг металла, боевые кличи, топот множества ног. А внизу, у подножия холма, по тропинке, ведущей к их дому, уже мелькали тени. Много теней. Десятки, если не сотни. Они двигались быстро, слаженно, как стая волков, перетекающая с места на место. Факелы в руках, блеск стали, приглушенные команды на чужом языке. Враги. Они уже в городе. Они уже внутри стен. Чонгук рванул обратно в дом быстрее, чем мысль успела сформироваться в голове. — Тэхён! — заорал он, хватая любимого за плечо и тряся. — Тэхён, вставай! Враги! Нападение! Тэхён сел мгновенно — рывком, как подброшенный пружиной. Глаза распахнулись, в них плеснулся ужас, но это длилось долю секунды. Потом ужас сменился пониманием, а понимание — страхом. Но не за себя. За Чонгука. — Чонгук… — начал он, хватая его за руку. — Молчи и слушай! — Чонгук уже натягивал доспех. Руки двигались с механической точностью, наработанной годами — нагрудник, наплечники, наручи. Кожаные ремни затягивались, пряжки щелкали. Он говорил быстро, чеканя слова: — Сиди здесь! В доме! Закрой все двери, забаррикадируйся! Не высовывайся, что бы ни случилось! Я пришлю за тобой людей, как только отобьем первую волну! — Я пойду с тобой! — Тэхён вскочил с футона, на ходу натягивая верхнюю одежду. В глазах его горела решимость, руки дрожали, но голос звучал твердо: — Я не буду сидеть здесь, пока ты там! Чонгук обернулся. Схватил его за плечи, встряхнул. Заглянул в эти любимые глаза — расширенные, влажные, но такие родные. — Ты пойдешь со мной, только если хочешь, чтобы я сошел с ума от страха за тебя! — рявкнул он. — Если ты будешь рядом, я буду отвлекаться! Я буду думать только о том, как прикрыть твою спину, и меня убьют! Ты этого хочешь? Тэхён закусил губу, до крови. По щеке покатилась слеза, которую он даже не заметил. — Останься здесь. — уже тише сказал Чонгук. Он взял лицо Тэхёна в ладони, стер слезу большим пальцем. — Спрячься. Закрой двери. Я вернусь. Я всегда возвращался. Помнишь? Я всегда возвращаюсь к тебе. И он поцеловал его. Быстро, отчаянно, жадно. Впитывая тепло этих губ на будущее, которого могло и не быть. Запомнил вкус — соль слез и сладость дыхания. Запомнил дрожь его губ. Запомнил, как пальцы Тэхёна вцепились в его доспехи, не желая отпускать. — Обещай... — выдохнул Тэхён в его губы. — Обещай, что вернешься. — Обещаю. Он вырвался из его рук и выскочил за дверь, на ходу застегивая последние ремни. В ушах стоял крик Тэхёна. — Береги себя! Он бежал к казармам, а город уже просыпался в криках и пламени. Женщины хватали детей, прижимали к груди, тащили в подвалы и храм. Мужчины хватали кто меч, кто нож, кто просто кол, и бежали к стенам. Кто-то бежал к храму молиться, кто-то к реке, надеясь спастись на лодках. Хаос. Кровавый, липкий, вязкий хаос ночного нападения. Вокруг свистели стрелы. Одна вонзилась в столб в двух шагах от Чонгука, заставив его пригнуться на бегу. Вторая просвистела над ухом. Третья сбила с ног бегущего впереди старика — тот упал лицом в пыль и затих. — Ко мне! — заорал Чонгук, врываясь на плац перед казармами. — Все, кто может держать меч — стройся! Живо! Из казарм выбегали сонные, но уже вооруженные воины. Застегивали доспехи на ходу, хватали щиты, строились в ряды. Чавон, его зам, уже раздавал указания, разбивая людей на отряды. — Капитан, южные ворота пали! — крикнул он, подбегая. — Их там сотни! Они уже в городе! — Знаю! — рявкнул Чонгук. — Десять человек со мной к воротам! Остальные — рассредоточиться по улицам, прикрывать мирных! Чавон, организуй эвакуацию женщин и детей к северному храму! — Есть! Чонгук побежал к южным воротам, и за ним, тяжело дыша, бежали его люди. Десять против сотен. Но иначе нельзя. Иначе враг пройдет в самое сердце города. Он ворвался в гущу боя, когда первые ряды врагов уже вливались в главную улицу. И начал убивать. Чонгук сражался так, как дышал — не задумываясь, не колеблясь, не чувствуя ничего, кроме холодной ярости. Меч в его руках жил собственной жизнью, танцуя смертельный танец. Вот первый враг — здоровенный детина с топором — замахивается. Чонгук уходит вниз, уворачиваясь от удара, и одновременно бьет мечом снизу вверх. Клинок входит под ребра, вспарывает живот. Кровь брызгает на лицо, теплая, соленая. Чонгук даже не морщится, выдергивает меч и сразу бьет ногой в колено следующему — хруст, крик, враг падает, и Чонгук добивает его ударом в шею. Взмах — еще один падает с рассеченным горлом. Еще взмах — еще один. Удар, блок, укол, отскок, снова удар. Тело работает на автомате, мышцы помнят каждое движение, каждую связку. Он видит сразу нескольких противников, просчитывает их движения на шаг вперед. Вот двое пытаются зайти с боков. Чонгук делает ложный выпад в левого, тот закрывается щитом, и в этот момент Чонгук разворачивается и бьет правого в незащищенное горло. Левый не успевает опомниться — меч Чонгука уже входит ему в глаз. Кровь хлещет отовсюду. Она заливает лицо, затекает за воротник доспеха, липнет к рукам, делает рукоять меча скользкой. Чонгук перехватывает ее поудобнее и продолжает. Чья-то кисть с зажатым в ней мечом летит в сторону, отрубленная одним ударом. Чья-то голова катится под ноги лошадям, и лошади шарахаются, сбрасывая седоков. Чонгук добивает упавших, не глядя. Он не чувствует усталости. Не чувствует боли от порезов на руках, которые уже появились — в горячке боя не уследил за блоком, меч противника чиркнул по предплечью. Не чувствует, как ноют мышцы, как легкие горят от напряжения. Адреналин кипит в жилах, заставляя сердце биться ровно и холодно, как метроном, отмеряющий секунды до очередной смерти. — Капитан! С левого фланга прорываются! — крикнул кто-то из своих. Голос доносился словно издалека. — Держать строй! — рявкнул Чонгук, не оборачиваясь. Он как раз разрубал очередного противника — удар от плеча, наискось, через всю грудь. Меч вошел легко, словно в масло, и враг развалился на две половины, еще не успев понять, что умер. В горячке боя, в этом кровавом месиве из тел, криков и лязга, Чонгук упустил момент, когда его оттеснили от основных сил. Слишком далеко зашел, слишком глубоко врубился во вражеские ряды, и теперь, оглянувшись, увидел, что своих рядом нет. Только враги. Много врагов. Они были хитры, эти захватчики. Они знали, кто такой Чон Чонгук. Они охотились именно за ним — за капитаном, за сердцем обороны Кёнджу. Десяток воинов окружил его плотным кольцом. Не простые воины — элита. Это читалось в их стойках, в том, как они двигались, как держали оружие. Профессионалы высокого класса. Не та шелупонь, что лезла на стены и гибла сотнями. Они сверкали глазами из-под шлемов, хищно улыбались, предвкушая легкую добычу. Один из них, высокий, с татуировкой дракона на предплечье, выступил вперед. Заговорил на ломаном местном наречии, растягивая слова. — Капитан Чон. Твоя голова стоит целое состояние. Целый мешок золота. Сдавайся, может быть, умрешь быстро. Не будешь мучиться. — Подойди и возьми. — выдохнул Чонгук. Он перехватил меч поудобнее, присел, готовый к атаке. Кровь капала с клинка на землю, собираясь в маленькую лужицу у ног. Они напали все сразу. Чонгук убил пятерых за три удара. Первому, бросившемуся на него справа, он снес полчерепа обратным движением меча. Второго, целившего копьем в живот, разрубил пополам — от плеча до пояса, даже не замедлив шага. Третий и четвертый попытались атаковать одновременно — Чонгук ушел вниз, пропуская их клинки над головой, и полоснул обоих по ногам. Они рухнули, и он добил их, наступив на горло одному и вонзив меч в глотку другому. Пятый просто не понял, что умер — Чонгук даже не видел, как именно убил его, тело работало быстрее мысли. Оставалось пятеро. Самых хитрых. Они не лезли напролом, как первые, а кружили, выжидая момент. Дракон с татуировкой командовал ими жестами, и они слушались, перестраиваясь, сужая круг. Он сделал выпад в сторону Дракона — самого опасного. Тот отшатнулся, прикрываясь щитом, и открыл пространство. Чонгук рванул вперед, целя ему в горло, увлекшись атакой. И на долю секунды забыл о тех двоих, что оставались слева. Этой доли секунды хватило. Краем глаза Чонгук увидел движение. Увидел, как один из воинов, тот, что стоял слева, разгоняет тяжелый двуручный меч. Увидел, как сталь со свистом рассекает воздух, целя прямо ему в незащищенный затылок. Услышал свист. Почувствовал, как волоски на затылке встают дыбом от близкой смерти, как кожу покалывает от электричества, от предчувствия конца. Повернуться он не успевал. Защититься — тоже. Он мог только принять удар. Удар не пришел. Вместо этого чье-то тело врезалось в него, сбивая с ног, и над самым ухом раздался звук, который он будет слышать в кошмарах до конца своих дней — мокрый, чавкающий удар стали о живую плоть. Хруст костей, разрываемых железом. И тихий, сдавленный выдох. Чонгук упал на землю, придавленный сверху чьим-то телом. Теплым. Живым. Дрожащим. Он перевернулся и посмотрел вверх. В лицо, которое знал лучше своего собственного. Тэхён лежал на нем, широко распахнутыми глазами глядя куда-то в пустоту. В этих глазах не было боли. Было удивление — словно он сам не ожидал, что так получится. Из его рта вытекла тонкая струйка крови, потекла по щеке, по подбородку, закапала на грудь Чонгуку. — Тэ… — выдохнул Чонгук. Горло сдавило так, что он не мог вдохнуть. — Тэхён… Он перевернул его, укладывая на спину, и захлебнулся воздухом, захлебнулся криком, который застрял в горле комком рваной плоти. Меч врага вошёл Тэхёну точно между лопаток. Тяжелое лезвие пробило тонкую ткань ханбока, в котором он выбежал из дома, пробило кожу, мышцы, перерубило позвоночник и вышло из груди. Чонгук видел окровавленный кончик, торчащий спереди, из-под ключицы. Видел, как кровь хлещет из раны, заливая грудь, живот, землю вокруг. Тэхён даже не надел доспехи. Он просто увидел, что его любимому грозит опасность. Он просто побежал. Просто бросился наперерез смерти, заслоняя собой того, кто был дороже жизни. — Зачем? — прохрипел Чонгук. Голос сорвался, превратился в вой. Он прижимал ладонь к ране на груди, пытаясь заткнуть дыру, из которой хлестала жизнь. Руки моментально стали красными, липкими, горячими. Кровь текла между пальцев, не останавливаясь, не желая останавливаться. — Зачем ты пришёл?! Я же велел тебе сидеть дома! Ты должен был сидеть дома! Тэхён слабо улыбнулся. Кровь пузырилась на губах, вытекала из уголка рта, но глаза были всё такими же тёплыми, какими Чонгук видел их каждое утро. В них не было страха. Только любовь. Бесконечная, всепоглощающая любовь. — Ты… мой дом, — прошептал он еле слышно. Губы едва шевелились, голос был тише ветра, тише шепота листвы. — Если бы ты ушел… мне всё равно… негде было бы жить.  — Не смей! — заорал Чонгук. Он тряс его за плечи, пытаясь вернуть, разбудить, заставить бороться. Голос срывался на визг, на вой, на что-то нечеловеческое, звериное. — Не смей говорить так! Ты выживешь! Слышишь? Я приказываю тебе! Ты не можешь уйти! Ты обещал! Мы вместе! Всегда вместе! Вокруг продолжал кипеть бой, но для Чонгука мир сузился до размера любимого лица. До этих родных губ, синеющих на глазах. До родинки под глазом, залитой кровью. До теплых рук, которые слабо сжимали его запястье, пытаясь успокоить. Он видел, как уходит свет из этих глаз. Как зрачки расширяются, переставая реагировать на свет. Как тело становится тяжелее, обмякает, теряет жизнь. — Нет, нет, нет... — бормотал Чонгук, прижимаясь лбом ко лбу Тэхёна. Слезы смешивались с кровью на его щеках. — Пожалуйста, не надо. Только не ты. Кто угодно, только не ты. — Живи… — выдохнул Тэхён, и голос его был уже почти не слышен — так, дыхание, облачко пара в холодном воздухе. — Живи дальше… Я всегда… рядом. Он попытался поднять руку, чтобы коснуться щеки Чонгука. Пальцы дрожали мелкой дрожью, едва поднялись на несколько сантиметров от земли. Чонгук поймал эту руку, прижал к своей щеке, целуя окровавленные пальцы, каждый по очереди. — Тэ… Тэхён… не надо… пожалуйста… — рыдал Чонгук. — Я не смогу без тебя. Ты слышишь? Не смогу! Рука в его ладони дрогнула в последний раз и обмякла. Веки Тэхёна дрогнули и опустились, медленно, словно он просто засыпал после долгого дня. Улыбка застыла на губах — та самая, лучистая, которую Чонгук любил больше всего на свете. Он просто уснул. Навсегда. Чонгук замер. Он сидел на коленях в грязи, в крови, в грохоте битвы, держа на руках тело самого дорогого человека, и не издавал ни звука. Тишина внутри него была абсолютной, вакуумной, страшнее любого крика. Мир вокруг перестал существовать. Не было битвы, не было Кёнджу, не было ничего. Только холодное тело в руках и пустота в груди. Огромная, черная дыра, в которую проваливалось всё — надежды, мечты, будущее. А потом тишина лопнула. Где-то глубоко внутри, там, где раньше жила любовь, родилось что-то другое. Черное, ледяное, беспощадное. Чонгук поднял голову. Вражеский воин, который нанёс удар — тот самый, уже развернулся, чтобы добить капитана и получить награду. Он уже занес меч для последнего удара. Но, взглянув в лицо Чонгука, замер. Попятился. Выронил меч. Потому что на него смотрела не смерть. На него смотрело нечто худшее. Пустота. Абсолютная, ледяная пустота, в которой не осталось ничего человеческого. Глаза Чонгука были черными, как бездна, и в этой бездне горело пламя, способное сжечь весь мир. Чонгук поднялся. Меч, выпавший из рук, словно сам прыгнул обратно в ладонь — рукоять удобно легла в сжатую до хруста ладонь. Он не кричал. Не рычал. Не издавал боевых кличей. Лицо его было абсолютно спокойным. Страшно спокойным. Только глаза горели адским огнем. Он просто начал убивать. Первому, тому самому, что убил Тэхена, он снёс голову одним ударом. Меч вошёл в шею под углом, разрубил позвонки, и голова, все еще с застывшим ужасом в глазах, покатилась по земле, отпрыгивая от камней. Чонгук даже не взглянул на падающее тело — он уже искал следующего. Второй, попытавшийся зайти справа, получил удар в живот. Меч вошел глубоко, Чонгук провернул его, наслаждаясь хрустом внутренностей, и дернул вверх, распарывая грудную клетку до самого горла. Враг рухнул разверстой раной к небу. Третий побежал. Чонгук догнал его в три шага, ударил в спину — меч пробил доспехи, вышел из груди. Враг закричал, захлебнулся кровью и упал лицом в грязь. Чонгук выдернул меч и пошел дальше. Четвертый, пятый, шестой — он не считал. Тело двигалось само. Мышцы помнили, что делать, но сознание было там, на коленях, рядом с телом Тэхёна. Оно смотрело на любимое лицо и выло от боли, пока руки здесь, на земле, продолжали убивать. Кровавая пелена застилала глаза. Он не видел лиц, не слышал криков. Он видел только красный туман и силуэты, которые нужно было превратить в трупы. Его меч пел свою ледяную песню смерти, и никто не мог остановить это безумие. Вот враг бежит — Чонгук догоняет, удар в спину, хруст позвонков. Вот двое пытаются атаковать вместе — он уходит от меча, подсекает ноги, добивает упавших, наступая на горло. Вот лучник целится из темноты — Чонгук чувствует стрелу кожей, уворачивается на миллиметр, стрела врезается в дерево за спиной, и он швыряет кинжал, точно в горло, слышит бульканье и хрип. — Демон! — закричал кто-то из врагов на своем языке. — Бегите! Спасайтесь! Они побежали. Впервые за эту ночь элитные воины, закаленные в сотнях битв, побежали от одного человека. Бросали оружие, срывали доспехи, чтобы бежать быстрее, но Чонгук не позволял им уйти. Он догонял и убивал. Снова и снова. Догонял и убивал. Он не знал, сколько времени прошло. Могло быть несколько минут, могло быть несколько часов. Он просто шел по кровавому следу и убивал всех, кто попадался на пути. Говорят, той ночью Чон Чонгук, капитан стражи Кёнджу, в одиночку вырезал целый отряд. Говорят, враги падали на колени и молили о пощаде на своем языке, но он не слышал, потому что в ушах стоял только один голос — голос Тэхёна, шепчущий "живи". Говорят, когда подошло подкрепление из города, они застали страшную картину: сотни трупов, земля, пропитанная кровью так, что хлюпала под ногами, и один человек, стоящий на коленях посреди этого ада, который баюкал тело любимого и тихо раскачивался взад-вперёд, словно успокаивая спящего. Никто не осмелился подойти. Никто не осмелился заговорить. Луна вышла из-за туч, осветив холм, усыпанный трупами, и двоих среди них — живого мертвеца с пустыми глазами и мертвого юношу с застывшей улыбкой. Рассвет 29 апреля 1898 Рассвет 29 апреля 1898 года был таким же, как всегда. Солнце поднималось над рекой Ханган, разгоняя туман золотыми лучами. Птицы запели свои утренние песни, не обращая внимания на бойню внизу. Где-то в городе закричал петух, ему ответил другой. Мир продолжал жить. Миру не было дела до того, что для одного человека он только что рухнул, разбился вдребезги, перестал существовать. Чонгук сидел на земле, всё ещё сжимая в руках тело Тэхёна. За ночь оно остыло, затвердело, перестало быть тем тёплым, живым, любимым телом, которое он обнимал прошлой ночью. Кожа стала серой, восковой, губы посинели. Но Чонгук не мог отпустить. Не мог разжать руки. Он смотрел на любимое лицо и не видел ничего. Пустота. Абсолютная, вселенская пустота. Кто-то подошёл. Чонгук услышал шаги, хруст гравия, но не обернулся. Кажется, это был его заместитель, старый воин. Голос доносился словно сквозь вату, сквозь толщу воды. — Капитан… Капитан Чон! Вам нужно… — Голос дрогнул, сорвался. — Господин Чон, отпустите его. Пожалуйста. Похороны нужны. Душа должна уйти спокойно. Ей нужно в путь. Душа. Чонгук медленно, словно в тяжелом сне, поднял пустой взгляд. Душа Тэхёна. Куда она ушла? Видит ли она его сейчас? Слышит ли? Холодно ли ей там, одной? — Не трогайте. — сказал он. Голос был хриплым, чужим, словно не его — каркающий, мертвый голос. — Я сам. Никто не трогает. Я сам. Он поднялся на ноги, и тело Тэхёна оказалось у него на руках — легкое, почти невесомое. Чонгук понес его прочь с поля боя, прочь от трупов, от крови, от смерти. В доме он сам замотал тело Тэхёна в чистое полотно, которое достал из сундука. Руки дрожали, когда он разворачивал ткань — белую, тонкую, ту самую, что они купили на ярмарке месяц назад. Тэхён тогда сказал: "Это для нашего будущего. Для самого красивого дня". Чонгук не знал, какой день Тэхён имел в виду. Но этот день точно был самым страшным в его жизни. Он вымыл его. Осторожно, бережно, стирая кровь с любимого лица, с закрытых глаз, с посиневших губ. Вода в тазу стала красной, потом розовой, потом снова чистой. Тэхён лежал на футоне, на том самом месте, где они спали вдвоем, и казалось, что он просто спит. Если бы не страшная рана на груди, которую Чонгук прикрыл тканью, чтобы не видеть. Он одел его в лучший ханбок — тот, расшитый золотыми нитями, с узором из цветов сливы. Тэхён берег его для особого случая. Чонгук застегивал пуговицы, поправлял воротник, и пальцы его не слушались, соскальзывали, путались в ткани. — Прости... — шептал он. — Прости меня, пожалуйста. Я не уберег. Я не смог. Ты чувствовал это... Он сам понёс его на холм. Никому не позволил прикасаться, никому не позволил помогать. Тэхён был лёгким — слишком лёгким для взрослого мужчины, но Чонгуку казалось, что он несёт на плечах всю тяжесть мира. Каждый шаг давался с трудом, ноги подкашивались, но он шёл. Вверх по склону, туда, где цвела сакура. Он выбрал самое красивое место на холме, откуда открывался вид на изгиб реки, на утренний туман, стелющийся по воде, на просыпающийся город. Там росла старая сакура — та самая, под которой они любили сидеть весной, пить чай и смотреть на закат. Как назло, именно сегодня она стояла в полном цвету. Розовые лепестки тихо кружились в воздухе, падая на голову, на плечи, на белый саван. Красота, от которой разрывалось сердце.  Чонгук копал могилу голыми руками. Он отказывался от лопаты, от помощников, от всего. Пальцы стёр в кровь, сломал ногти о камни, но продолжал рыть, потому что боль в руках хоть немного заглушала боль в груди. Потому что каждый комок земли, который он выбрасывал наружу, приближал момент, когда придётся попрощаться навсегда. Земля была холодной, влажной, пахла прелой листвой и весной. Черви извивались под пальцами, камни царапали кожу, но Чонгук не замечал. Он копал и копал, пока яма не стала достаточно глубокой. Достаточно глубокой, чтобы навсегда спрятать его счастье. Когда всё было готово, он долго стоял на краю, глядя на тело, завёрнутое в белое. Лепестки сакуры падали на грудь Тэхёна, на его лицо, которое Чонгук так и не закрыл полотном — хотел видеть до последнего. Он опустился на колени, провёл пальцем по холодной щеке, по губам, по закрытым векам. — Ты обещал, что будешь рядом. — хрипло прошептал он. — Но ты не говорил, что рядом — это так далеко. Спасибо, что ты спас меня, но это спасение, не даст мне спокойной жизни. Он наклонился и поцеловал его в лоб. В последний раз. Губы коснулись холодной кожи, и Чонгук замер, пытаясь запомнить это ощущение навсегда. Потом закрыл лицо полотном и начал засыпать. Руками. Горстями. Бережно, словно укрывал любимого одеялом. Земля сыпалась на белое полотно, скрывая его навсегда. Чонгук засыпал и засыпал, пока яма не исчезла, пока не остался только свежий холмик. Когда всё закончилось, он просто сидел под сакурой, прислонившись спиной к стволу, и смотрел, как лепестки падают на свежий холмик. Они укрывали могилу розовым снегом, делая её красивой и страшной одновременно. Ветер шелестел листвой, река внизу мерно несла свои воды, а Чонгук сидел и не мог пошевелиться. Он закрыл глаза. И сразу же увидел Тэхёна. Живого, тёплого, улыбающегося. Тэхён сидел на веранде их дома и махал ему рукой. Тэхён смеялся, запрокинув голову. Тэхён тянул к нему руки и звал завтракать. На нём был тот самый светло-серый ханбок, в котором он готовил ужин. Чонгук открыл глаза. Холмик. Лепестки. Река. Тишина. Снова закрыл. Улыбка. Глаза. Тёплые ладони. Внутри него что-то умерло вместе с Тэхёном. Но что-то другое — страшное, холодное, беспощадное — родилось. Месть. Чёрная, как сама бездна, жажда мести, которая жгла его изнутри сильнее любой боли. Он просидел под сакурой до вечера. Смотрел, как солнце садится за реку, как зажигаются первые звезды, как луна поднимается над холмами. Лепестки всё падали, укрывая могилу всё новым слоем. Наконец он встал. Поцеловал кончики пальцев и прикоснулся к земле на могиле. Постоял минуту, вглядываясь в розовые лепестки, танцующие над холмиком. — Я вернусь. — сказал он тихо. — Я сделаю то, что должен. Он развернулся и пошёл вниз, в город, который спас. В спину ему летели лепестки сакуры, словно благословение, словно проклятие, словно прощание. Дома его ждали доспехи. Меч, который нужно наточить. И карта. Карта вражеских земель, которую он достанет из тайника, едва переступит порог. Потому что тело он похоронил. Но свою любовь — нет. А вместе с любовью он не похоронил и свою ненависть. Он вернётся туда, откуда пришла смерть. Он пройдёт по их землям с огнём и мечом. Он будет убивать их так же, как они убили его. Медленно. Больно. Беспощадно. И плевать, что его самого убьют. Ему больше нечего терять. Кроме одного. Того, кого он видит, только закрыв глаза. Прошу оставить комментарий и оценить данную работу, это поможет в продвижении.