Цена победы

Три дня прошло с тех пор, как сакура укрыла своим розовым снегом свежий холмик. Три дня, которые для Чонгука слились в один бесконечный, тягучий кошмар. Он почти не спал — сон приносил только одно: Тэхёна. Стоило Чонгуку закрыть глаза, как из темноты проступал знакомый облик. Тэхён стоял на пороге их дома и улыбался той самой улыбкой, от которой у Чонгука всегда замирало сердце. Он тянул руки, звал завтракать, его губы шевелились в беззвучных словах. А когда Чонгук протягивал руки в ответ, пытаясь коснуться любимого лица, образ таял, рассыпался тысячей лепестков сакуры, и Чонгук просыпался с криком, зажимая рот ладонью, чтобы не разбудить соседей. Соседей не было. Он запретил кому-либо приближаться к дому. Ему никто не был нужен. Никто, кроме того, кого он видел только с закрытыми глазами. Каждое утро он ходил на холм. Садился под сакурой, которая уже начала терять цвет — лепестки опадали всё гуще, устилая могилу розовым ковром. Он разговаривал с Тэхёном. Рассказывал ему о своих планах, о ненависти, о том, как будет мстить. Иногда ему казалось, что ветер доносит ответный шепот, но это был просто ветер. — Ты просил меня жить, — говорил он холмику, проводя пальцами по влажной земле. — но жить — это не просто дышать. Жить — это иметь цель. Ты был моей целью. Теперь цель — они. На третье утро, 2 мая 1898 года, Чонгук пришёл на холм с рассветом. Солнце только начинало подниматься над рекой, окрашивая воду в золото. Сакура роняла последние лепестки — весна заканчивалась, уступая место лету. Один лепесток упал ему на плечо — он снял его дрожащими пальцами и прижал к губам. Он долго стоял на коленях, касаясь пальцами земли. Потом достал из-за пазухи маленький сверток — кусочек ханбока Тэхёна, тот самый, что пропитался кровью в ночь смерти. Завернул в чистую ткань и спрятал на груди, у самого сердца. Ткань грела кожу, пульсировала в такт сердцебиению, словно Тэхён был рядом. — Ты пойдешь со мной. — сказал он тихо, закрывая глаза. И сразу же увидел Тэхёна — тот сидел под сакурой, прислонившись спиной к стволу, и улыбался. — Ты будешь моим талисманом. Моей совестью. Моей памятью. Он открыл глаза. Холмик. Лепестки. Тишина. Чонгук поцеловал землю, поднялся и зашагал вниз, не оглядываясь. Каждый шаг отдавался болью в груди, но он шёл. Знал, что если оглянется — не сможет уйти. В городе его ждал Чавон. Старый воин стоял у конюшни, держа под уздцы вороного жеребца — лучшего коня в отряде, сильного и быстрого, как ветер. Конь нетерпеливо перебирал копытами, чуял дорогу. — Капитан. — Чавон поклонился, когда Чонгук подошел. — Конь готов. Припасы в седельных сумках. Сухари, вяленое мясо, вода. И кое-что еще. Он протянул небольшой кинжал в простых ножнах. Чонгук взял его, вытащил клинок — на лезвии была выгравирована надпись: "Возвращайся". — Это от всех нас. — тихо сказал Чавон. — Мы... мы понимаем, что вас не остановить. Но мы хотим, чтобы вы знали: вы нужны нам. Кёнджу нужен свой капитан. Живой. Чонгук долго смотрел на кинжал. Пальцы сжались на рукояти так, что побелели костяшки. Потом сунул его за пояс. — Спасибо. — сказал он коротко. Голос сел, охрип. — Куда вы направитесь? — На север. Там их лагерь. Я видел знамена, слышал язык. Это наемники. Кто-то нанял их, чтобы ослабить нас. Я хочу знать, кто. — А если это японцы? — Тогда я убью японцев. — Чонгук пожал плечами, и в этом движении было столько равнодушия к собственной жизни, что Чавон поежился. — Какая разница? Чавон хотел что-то сказать, но осекся, встретив взгляд капитана. В этих глазах больше не было ничего, кроме ледяной пустоты. С таким взглядом не спорят. С таким взглядом либо подчиняются, либо уходят с дороги. — Когда вы вернетесь? — спросил Чавон только. Чонгук замер на мгновение. Посмотрел на холм, где под сакурой спал вечным сном Тэхён. Ветер донес запах цветов — последний привет уходящей весны. — Не знаю. Может быть, никогда. Если не вернусь через две недели... — он запнулся, сглотнул ком в горле. — похороните пустой гроб. Рядом с ним. Чтобы я хотя бы там был рядом. Он взялся за луку седла, чтобы вскочить на коня, но Чавон вдруг шагнул вперед и схватил его за руку. — Капитан, постойте! Чонгук обернулся. В глазах Чавона плескалась тревога — не за себя, за него. — Не надо. — тихо сказал Чавон. — Не надо ехать. Это самоубийство. Вы нужны здесь. Люди нуждаются в вас. Город нуждается в вас. Тэхён... Тэхён не хотел бы, чтобы вы погибли. Если вы погибнете, то его смерть будет напрасной. При упоминании имени Чонгук вздрогнул, словно от пощечины. Рука его метнулась к мечу, но замерла на полпути. Он закрыл глаза — и сразу же увидел Тэхёна. Тот стоял рядом с Чавоном, положив руку ему на плечо, и смотрел на Чонгука с той самой улыбкой. — Он не хотел бы. — повторил Чавон, не зная, что творится за закрытыми веками капитана. — Он хотел, чтобы вы жили. Помните? Чонгук открыл глаза. Тэхён исчез. Остался только Чавон — взволнованный, решительный, готовый стоять до конца. — Ты не знаешь, чего он хотел. — глухо сказал Чонгук. — Ты не знаешь, о чем мы говорили. О чем мечтали. Что обещали друг другу. — Я знаю одно. — Чавон не отступал. — Он любил вас. Он отдал жизнь за вас. Не для того, чтобы вы отдали свою за месть. Чонгук смотрел на него долго, очень долго. Рука на рукояти меча дрожала мелкой дрожью. Потом он шагнул вперед — и Чавон зажмурился, ожидая удара. Но удара не последовало. Чонгук просто отодвинул его в сторону, как ребенка, взялся за луку и легко взлетел в седло. Конь всхрапнул, сделал круг, нетерпеливо танцуя под седоком. — Ты хороший друг, Чавон. — сказал Чонгук сверху вниз. Голос его звучал глухо, но твердо. — Но ты не понимаешь. Когда я закрываю глаза — я вижу его. Я вижу его каждую ночь, каждую минуту, каждую секунду. Он не дает мне покоя. Он зовет меня. И пока я не отомщу, я не смогу жить. Не смогу дышать. Не смогу даже закрыть глаза без того, чтобы не захлебнуться болью. Он тронул поводья, разворачивая коня к воротам. — Береги город, Чавон. Береги людей. Если я не вернусь — похорони меня рядом с ним. Это единственное, о чем я прошу. — Капитан! — крикнул Чавон вдогонку. — Капитан, вернитесь! Но Чонгук уже пришпорил коня и вылетел за ворота, поднимая клубы пыли. Ветер бил в лицо, развевал полы плаща, но он не чувствовал ничего, кроме ледяной решимости. Он скакал и скакал, пока город не скрылся за холмами. Только тогда позволил себе закрыть глаза — всего на секунду. Тэхён сидел на заборе у дороги и махал ему рукой. — Я иду. — прошептал Чонгук ветру. — Я иду к тебе. Впереди была только месть. Дорога на север заняла два дня. Чонгук гнал коня без жалости — жеребец был сильным, выдерживал бешеный темп. Они останавливались только затем, чтобы дать животному передохнуть и перекусить. Сам Чонгук почти не ел — кусок вяленого мяса, глоток воды, и снова в путь. Еда казалась безвкусной, вода — пресной, все вокруг — серым и ненастоящим. Он избегал трактов и деревень. Держался лесов и холмов, чтобы не привлекать внимания. Ночевал под открытым небом, заворачиваясь в плащ, и каждую ночь видел один и тот же сон: Тэхён смеется, кормит его рисом, целует в лоб. А на утро Чонгук просыпался с мокрым от слез лицом и ненавидел себя за эту слабость. Он вставал, умывался ледяной водой из ручья, садился на коня и скакал дальше. На второй день, ближе к вечеру, он наткнулся на первый след. Это был небольшой отряд — человек десять, судя по следам на дороге. Они двигались на юг, в сторону Кёнджу, но что-то пошло не так — следы были хаотичными, словно они заметались, разделились. Чонгук спешился, внимательно изучил землю. Опустился на колени, провел пальцами по примятой траве, по отпечаткам сапог. Вот здесь они остановились на привал — кострище еще хранило тепло, угли тлели, если разгрести — можно было увидеть красные огоньки. Вот здесь справляли нужду. А вот здесь... Чонгук замер. На земле лежал обрывок ткани. Он поднял его, поднес к глазам, и сердце пропустило удар. Это была часть вражеского знамени. Того самого, что он видел в ночь нападения. Того самого, под которым шли убийцы Тэхёна. Красно-желтая ткань, выцветшая на солнце, с вышитым драконом — точно таким же, как у того воина, что нанес смертельный удар. Он сжал ткань в кулаке, чувствуя, как в груди разгорается знакомое пламя. Костяшки пальцев побелели, ногти впились в ладонь. — Я иду за вами. — прошептал он ветру. Закрыл глаза — Тэхён стоял рядом, показывал рукой на север, туда, где уходили следы. — Я иду. Он вскочил на коня и поскакал по следу. Первая деревня встретила его тишиной. Неестественной, мертвой тишиной, которая бывает только там, где прошла смерть. Чонгук въехал на главную улицу и замер, сжимая поводья так, что конь всхрапнул и попятился. Дома горели. Точнее, они уже догорели — черные остовы, обугленные балки, пепел, разносимый ветром. От некоторых остались только фундаменты да почерневшие трубы. Воздух пах гарью, горелым мясом и смертью. На земле лежали тела. Много тел. Мужчины, женщины, дети — их не щадили никого. Старик с размозженной головой у крыльца. Женщина, прижимавшая к груди мертвого младенца. Мальчик лет десяти, зарубленный топором. Девочка в разорванном платье. Чонгук спешился. Ноги подкашивались, но он заставил себя идти. Прошел по улице, считая трупы. Тридцать семь. Тридцать семь человек, которые просто жили своей жизнью, растили детей, пахали землю, мечтали о будущем — пока не пришла смерть в образе наемников с севера. Он нашел одного еще живого — старик лежал у колодца, прижимая к груди окровавленные руки. Из глубокой раны в боку толчками вытекала кровь, смешиваясь с пылью. Старик смотрел в небо мутными глазами и тихо стонал. Чонгук опустился рядом на колени, приподнял его голову, подложил свою сумку. Старик открыл глаза, всмотрелся в лицо Чонгука — и вдруг схватил его за руку с неожиданной силой. — Кто? — спросил Чонгук хрипло, наклоняясь ближе. — Кто это сделал? — Северяне. — прошептал старик. Губы его дрожали, изо рта вытекла струйка крови. — С желтыми повязками... на рукавах... Я видел... драконы вышиты... — Они искали кого-то? — Искали... капитана... Чона... спрашивали... не видел ли кто... не прячется ли здесь... Чонгук замер. Пальцы невольно сжались на руке старика. — Они искали меня? — Тебя... — старик закашлялся, кровь хлынула горлом, заливая подбородок, шею, грудь. — Ты... Чон Чонгук? — Да. Старик вдруг улыбнулся. Странно, жутко, сквозь кровь и боль. — Значит, ты пришел... отомсти... за нас... за всех... за мою внучку... ей было пять лет... они...изна.. Он не договорил. Рука его разжалась, голова упала набок, глаза остановились, глядя куда-то в пустоту. Чонгук осторожно опустил его на землю, закрыл глаза ладонью. Посидел так минуту, другую — не считал. В голове было пусто. В груди — черная дыра. Внутри него что-то оборвалось. Они искали его. Эти твари жгли деревни, убивали мирных, потому что искали его. Потому что хотели его голову. И люди гибли из-за него. Из-за того, что он был капитаном. Из-за того, что он был сильным. Из-за того, что он посмел защищать свой город. Он поднялся, подошел к коню, достал флягу с водой. Плеснул на лицо, смывая чужую кровь. Потом сел в седло и поехал дальше, оставляя за спиной пепелище. Он не оглядывался — боялся, что если оглянется, то увидит среди трупов Тэхёна. Вторая деревня была такой же. И третья. И четвертая. К концу второго дня Чонгук сбился со счета. Десятки, сотни погибших. Вырезанные семьи, сожженные дома, поруганные храмы. В одном селе он нашел тело священника, распятого на воротах храма. В другом — колодец, заваленный детскими телами. В третьем — сгоревшую школу, где среди углей лежали маленькие обгоревшие косточки. Наемники оставляли за собой выжженную землю, и каждый раз следы вели на север, в горы. Каждый раз Чонгук находил обрывки желтых повязок, сломанное оружие, брошенные вещи. И каждый раз, закрывая глаза, видел Тэхёна — тот шел рядом, молчаливый и печальный, и указывал путь. К ночи Чонгук добрался до перевала. Внизу, в долине, виднелись огни — лагерь наемников. Он насчитал не меньше трех десятков шатров, коновязи, кузницу, сторожевые вышки. Хорошо организованы. Профессионалы. Он спешился, привязал коня в лесочке, погладил его по холке. Конь дрожал крупной дрожью — чуял кровь, чуял смерть. — Жди здесь. — шепнул он. — Если не вернусь — уходи. Ты свободен. Конь фыркнул, ткнулся мордой в плечо, словно не соглашался. Чонгук похлопал его по шее и бесшумно скользнул в темноту. Он лег на живот, вглядываясь в лагерь, и начал ждать. Ждать он умел. Годы службы научили его терпению. Он лежал неподвижно, сливаясь с землей, и считал в уме смены караульных. Двое у входа, один на вышке, патруль обходит лагерь каждые полчаса. Уязвимых мест почти нет. Но Чонгуку не нужен был легкий путь. Ему нужна была смерть. Он закрыл глаза — всего на мгновение. Тэхён лежал рядом с ним в траве, смотрел в ту же сторону, и в глазах его горел огонь. — Я рядом. — прошептал призрак. — Я всегда рядом. Чонгук открыл глаза. Трава была пуста. Он пополз к лагерю. Он вошел в лагерь в третьем часу ночи, когда луна спряталась за тучи, а часовые клевали носами на постах. Тьма была такой густой, что хоть глаз выколи — редкие факелы освещали только небольшие пятачки земли, оставляя все остальное в чернильной мгле. Чонгук двигался бесшумно, как тень, ступая только на носки, перенося вес тела медленно и плавно. Первый стоял у входа, прислонившись к столбу. Он почти спал — голова клонилась к груди, веки опущены, дыхание ровное. Чонгук подкрался сзади так тихо, что даже трава не шелохнулась. Зажал рот ладонью — резко, сильно, не оставляя шанса на крик. И полоснул ножом по горлу. Лезвие вошло легко, вспороло кожу, мышцы, трахею. Теплая кровь брызнула фонтаном, заливая руку, брызгая на лицо. Часовой дернулся, попытался схватиться за горло, но Чонгук держал крепко, не давая упасть, пока тело не обмякло окончательно. Только тогда он осторожно опустил его на землю, вытер нож о одежду убитого и двинулся дальше. На мгновение закрыл глаза. Тэхён стоял рядом, кивал одобрительно. — Один. — прошептал Чонгук. — Осталось много. Второй стоял на вышке. Чонгук вскарабкался по бревнам бесшумно, как кошка — цеплялся пальцами за малейшие неровности, подтягивался на руках, замирал, прислушиваясь. Часовой наверху насвистывал какую-то мелодию, не подозревая об опасности. Чонгук подобрался к самому краю, выглянул. Часовой стоял к нему спиной, облокотившись на перила, смотрел в темноту. Идеально. Он поднялся на настил одним плавным движением, подкрался и ударил снизу вверх, под челюсть. Клинок вошел в мягкое нёбо, пробил язык, вонзился в мозг. Часовой даже не пискнул — просто обмяк и повис на руках Чонгука. Тот подхватил тело, чтобы не упало, не создало шума, и аккуратно опустил на настил. Закрыл глаза. Тэхён сидел на перилах, болтал ногами. — Два. — выдохнул Чонгук. Третий и четвертый спали в одном шатре. Чонгук раздвинул полог на ширину пальца, заглянул внутрь. Оба храпели, развалившись на циновках вповалку. Рядом стояла пустая бутыль из-под рисового вина — видно, отмечали удачный набег. Один из них во сне улыбался — снилось что-то приятное. Чонгук вошел бесшумно, ступая так осторожно, что даже циновки не скрипели. Подобрался к первому, зажал рот, полоснул по горлу — тот даже не проснулся, только дернулся пару раз и затих. Кровь хлынула на циновку, пропитывая ее мгновенно, растеклась темной лужей. Второй открыл глаза в тот момент, когда Чонгук уже склонился над ним. Увидел в темноте чужое лицо, залитое кровью, расширил глаза от ужаса, открыл рот, чтобы закричать, — но Чонгук был быстрее. Ладонь зажала рот, нож вошел в горло по самую рукоятку. Враг дергался, бился в агонии, пытался вырваться, но Чонгук держал крепко, прижимая к циновке, пока тело не обмякло. Чонгук смотрел в его угасающие глаза и не чувствовал ничего. Пустота. Только холод. Вытер нож о рубаху убитого, поднялся. Закрыл глаза — Тэхён стоял в углу шатра, прислонившись к шесту, скрестив руки на груди. — Четыре. — сказал Чонгук. — Идем дальше. Пятый, шестой, седьмой — он продвигался вглубь лагеря, оставляя за собой кровавый след. Спал ножом, работал мечом только когда не было другого выхода. Тела падали бесшумно, и ночь жадно глотала их, не выдавая убийцу. Вот двое у костра — задремали, прислонившись друг к другу. Чонгук подкрался, одним движением полоснул сразу обоих — первому горло, второму сонную артерию. Они повалились в костер, зашипели, запахло паленым мясом, но никто не проснулся — все спали мертвецким сном. Вот трое в шатре — играли в кости до утра, уснули прямо за столом. Чонгук убивал их по очереди, придерживая головы, чтобы не стукнулись о столешницу. Вот один вышел по нужде — Чонгук встретил его у выхода, зажал рот и перерезал горло, оттащил тело в кусты. К рассвету он убил двадцать три человека. Двадцать три наемника, которые не успели даже проснуться. Он считал каждый труп, запоминал каждое лицо — вдруг среди них тот, с драконом? Но дракона не было. Только простые воины, наемная шелупонь. Он нашел шатер командира в центре лагеря. Большой, расшитый узорами, с факелами у входа. Внутри горел свет — кто-то не спал. Чонгук приник к щели в ткани и заглянул внутрь. За столом сидел человек в богатых доспехах, пил вино и рассматривал карту. Перед ним стоял еще один — судя по одежде, местный проводник или перебежчик. Они говорили на языке, который Чонгук понимал с трудом — северный диалект, смешанный с чужими словами. — Город почти наш. — говорил командир, водя пальцем по карте. — Еще один удар, и они сдадутся. Капитан Чон, нам донесли. — Капитан Чон жив. — возразил проводник, нервно теребя край одежды. — Я слышал, он вырезал пол-отряда в одиночку. Говорят, у него глаза горели адским огнем. Говорят, он не человек больше. — Суеверия. — отмахнулся командир, отпивая вино. — Один человек не может вырезать пол-отряда. Завтра мы идем на штурм. К рассвету Кёнджу будет гореть. А капитан Чон будет висеть на воротах. Чонгук улыбнулся. Впервые за много дней. Улыбка вышла страшной — хищной, голодной, безумной. Губы растянулись, обнажив зубы, глаза сузились. Он бесшумно отполз от шатра, нашел бочку с маслом для факелов и начал свою работу. Через полчаса лагерь пылал. Чонгук поджег в трех местах одновременно — конюшню, склад с припасами и шатры спящих солдат. Масло вспыхнуло мгновенно, огонь взметнулся к небу, освещая долину, и лагерь проснулся в криках. Лошади заржали отчаянно, бились в стойлах, ломали перегородки. Солдаты выбегали из шатров полуодетые, сонные, хватая оружие на бегу. Командиры орали, пытаясь навести порядок, но в дыму и пламени никто никого не слушал. Чонгук стоял в тени, наблюдая за хаосом. Рука сама собой легла на рукоять меча, пальцы сжались до хруста. Он ждал, когда они соберутся в кучу, когда перестанут метаться, когда станут удобной мишенью. Потом вышел на свет. — Эй! — заорал он на их языке. Голос его прозвучал в ночи, как трубный глас. — Я Чон Чонгук! Капитан стражи Кёнджу! Идите сюда, если хотите жить! Они обернулись. Увидели его — залитого кровью, с мечом в руке, с пустыми глазами. Увидели и замерли на мгновение. А потом побежали. Прямо на него. Десятки, сотни — ему было все равно. Меч сам прыгнул в руку, и начался танец. Он убивал быстро, экономно, без лишних движений. Один удар — один труп. Блок, укол, разворот, еще укол. Кровь заливала лицо, капала с подбородка, затекала в глаза, но он не чувствовал ничего, кроме ледяного спокойствия. Вот враг с топором — Чонгук уходит в сторону, пропуская удар мимо, и тут же бьет в незащищенное горло. Клинок входит под челюсть, выходит из затылка. Враг падает, не успев даже вскрикнуть. Вот двое с копьями — атакуют слаженно, прикрывая друг друга. Чонгук подсекает одного, уходя от удара второго, и протыкает упавшего своим же копьем. Второй замирает на мгновение — и этого мгновения хватает, чтобы меч Чонгука вошел ему в глаз. Вот лучник целится из-за шатра — Чонгук чувствует стрелу кожей за мгновение до выстрела, уворачивается на миллиметр, стрела врезается в землю у ног, и он швыряет кинжал — попадание точно в горло. Лучник хрипит, хватается за древко и падает. Вокруг него росла гора трупов. Он утопал в крови, скользил по внутренностям, спотыкался о конечности, но продолжал идти. Враги напирали, но он стоял насмерть, и каждый его удар находил цель. Кто-то кричал, кто-то молил о пощаде, кто-то пытался бежать — Чонгук не щадил никого. Догонял бегущих, рубил со спины, добивал раненых. Он не знал жалости. Жалость умерла вместе с Тэхёном. Он пробивался к шатру командира, оставляя за собой кровавую борозду. Тела падали справа и слева, земля пропиталась кровью так, что хлюпала под ногами, но он шел. Шел, потому что там, в шатре, был тот, кто отдавал приказы. Тот, кто виновен в смерти Тэхёна. В какой-то момент он закрыл глаза — всего на секунду. Тэхён шел рядом, прикрывая его спину. В руках у него был меч, и он тоже убивал — легко, изящно, как танцевал. — Я вижу тебя. — прошептал Чонгук. — Я всегда здесь. — ответил призрак. Он открыл глаза и ворвался в шатер, срубив охрану у входа. Двое стражников даже не успели понять, что случилось — просто упали замертво, с разрубленными головами. Командир стоял у стола, сжимая в руках меч. Глаза его расширились от ужаса, когда он увидел Чонгука — залитого кровью с ног до головы, с пустыми глазами, с мечом, с которого капала чужая кровь, смешиваясь с лужами на полу. — Ты... — выдохнул командир, пятясь к стене. — Ты демон... Ты не человек... — Где тот, кто вас нанял?— спросил Чонгук. Голос его был спокойным, ледяным, лишенным эмоций. — Кто заказал мою голову? — Я не знаю! — закричал командир, споткнулся о стул, едва не упал. — Мы только наемники! Нам платят — мы убиваем! Я не знаю имени! — Кто платит? — Посредник! Он приходил в маске! Говорил на нашем языке, но с акцентом! Я не знаю, кто он! Клянусь всеми богами! Чонгук шагнул ближе. Командир взмахнул мечом, пытаясь защищаться, но Чонгук легко отбил удар, выбил оружие из рук — оно отлетело в угол с лязгом — и приставил клинок к горлу. Лезвие чуть надавило, пуская кровь. — Где он? Где этот посредник? — Уехал! Два дня назад! Сказал, что будет ждать в деревне у перевала! В старой кузнице! Я не вру! Не убивай! Пощади! Чонгук смотрел в его перекошенное страхом лицо. Смотрел и видел — не врет. Жалкий трус, который убивал мирных, жег деревни, насиловал женщин, но сам боялся смерти до дрожи в коленях. — Ты убивал моих людей. — тихо сказал Чонгук. — Ты жег деревни. Ты убил его. — Я не знаю, о ком ты... я никого... — Ты убил его. — повторил Чонгук, и голос его дрогнул впервые за эту ночь. — Самого дорогого человека в моей жизни. Ты отнял у меня всё. Он закрыл глаза. Тэхён стоял прямо за спиной командира, смотрел печально. — Не надо. — прошептал призрак. — Это не вернет меня. — Я знаю, — ответил Чонгук. — Но мне станет легче. Он ударил быстро, чисто. Меч вошел в горло, рассек позвонки, и голова командира покатилась по полу, заливая кровью карты и бумаги. Тело еще стояло секунду, потом рухнуло. Чонгук стоял над ним, глядя в остекленевшие глаза. Дышал тяжело, прерывисто. — Это только начало. — сказал он трупу. — Я найду всех. Каждого, кто поднял руку на мой город. Каждого, кто платил вам. Каждого, кто заказал мою смерть. Он вышел из шатра. Лагерь догорал. Вокруг валялись тела — десятки тел. Кто-то еще стонал, кто-то пытался ползти, оставляя кровавые следы. Чонгук проходил мимо, не глядя. Пусть живут, если смогут. Пусть расскажут другим, что идет капитан Чон. Пусть страх бежит впереди него. Он нашел коня — жеребец стоял там, где его оставили, дрожал крупной дрожью, косил бешеным глазом на зарево пожара, но не убежал, дождался хозяина. Чонгук погладил его, успокаивая, прошептал что-то ласковое, вскочил в седло и поехал прочь, оставляя за спиной догорающий лагерь. Закрыл глаза — всего на мгновение. Тэхён сидел на крупе коня, обнимал его за талию, прижимался щекой к спине. — Ты устал. — шептал он. — Отдохни. — Потом. — ответил Чонгук. — Сначала деревня. Впереди была деревня у перевала. И старый кузнец, который знал имя. Деревня встретила его рассветом. Солнце только начинало подниматься над горами, окрашивая снежные вершины в нежно-розовый цвет. Первые лучи золотили крыши домов, играли в каплях росы на траве, будили птиц. Обычное мирное утро. Но Чонгук сразу понял — что-то не так. Деревня была пуста. Не сожжена, не разграблена — просто пуста. Дома стояли целыми, на веревках сохло белье — рубахи, штаны, детские платьица развивались на ветру. В корзинах у домов лежали овощи, на грядках зеленел лук. Но не было людей. Ни одного человека. Ни звука, ни движения, ни лая собак, ни крика петухов. Чонгук насторожился, положил руку на меч. Конь под ним нервно переступал с ноги на ногу, тоже чуял неладное. Медленно, шагом, Чонгук поехал по улице, вглядываясь в окна, в двери, в тени. Никого. В одном доме дверь была распахнута. На пороге стояла миска с остывшим рисом — к нему даже мухи не слетались. В другом на столе лежала начатая вышивка — игла так и торчала в ткани. Создавалось впечатление, что люди просто исчезли, растворились в воздухе, бросив все. Старая кузница стояла на окраине, у самого леса. Черная от копоти, с покосившейся трубой, сложенная из дикого камня, она выглядела заброшенной — но только на первый взгляд. Перед дверью земля была примята — свежие следы. Много следов — сапоги, копыта. И конский навоз — не старый, сегодняшний, еще не успевший подсохнуть. Чонгук спешился, привязал коня к дереву в тени, погладил по морде — "тихо, мальчик, тихо". Конь дрожал, но стоял смирно. Он бесшумно подкрался к двери. Прижался ухом к щели — прислушался. Тишина. Абсолютная, мертвая тишина. Даже сверчки молчали. Он толкнул дверь ногой, влетел внутрь с мечом наготове, пригнувшись, перекатился, вскочил в боевую стойку — и замер. В кузнице никого не было. Только холодный горн, почерневший от времени, груда угля в углу, кузнечные инструменты на стенах — молоты, клещи, зубила. Пахло железом, гарью и... чужим присутствием. Кто-то был здесь совсем недавно. И на наковальне — записка. Чонгук подошел, взял ее дрожащими пальцами. Бумага была дорогой, с золотым тиснением по краям — такие не встретишь в простой кузнице. Всего несколько строк, выведенных каллиграфическим почерком, с изящными завитками: Ты ищешь меня, но я ищу тебя дольше. Твоя голова оценена в целое состояние, и многие охотятся за ней. Но я не охотник. Я — заказчик. Ты убил моих людей. Ты сжег мой лагерь. Ты сильнее, чем я думал. Это интересно. Мы встретимся, когда я буду готов. А пока — наслаждайся местью. Убивай их всех. Расчищай мне путь.  До скорой встречи, капитан. Чонгук перечитал записку три раза. Пальцы сжимали бумагу так, что она начала рваться по краям. Кровь стучала в висках тяжелыми молотами. — Трус. — прошептал он, и голос его дрожал от ярости. — Прячешься, как крыса. боишься встретиться лицом к лицу. Шлешь других на смерть, а сам бежишь. Он скомкал записку и швырнул в угол. Закрыл глаза — и чуть не закричал. Тэхён стоял прямо перед ним. Бледный, прозрачный, с печальными глазами. На нем была та самая одежда, в которой он умер — легкий ханбок, весь в крови. Рана на груди зияла чернотой. — Он играет с тобой. — тихо сказал Тэхён. — Не давай ему играть. — Где он? — Чонгук шагнул к призраку,протянул руку — пальцы прошли сквозь воздух. — Ты знаешь? Ты видишь? — Я вижу только тебя. — улыбнулся Тэхён. — Только тебя, любимый. Чонгук открыл глаза. Кузница была пуста. Только запах — знакомый, родной запах зеленого чая — витал в воздухе. Он вышел наружу. Солнце уже поднялось выше, заливая долину светом. Конь щипал траву, поднял голову, увидел хозяина и радостно всхрапнул. Чонгук подошел к нему, обнял за шею, уткнулся лицом в теплую гриву. Плечи его дрожали, но он не плакал — слез не осталось. — Я найду тебя. — прошептал он в конскую гриву, обращаясь к невидимому врагу. — Я перерою всю эту проклятую землю, все горы, все леса, все города, но найду. И тогда ты узнаешь, что такое настоящая месть. Он вскочил в седло, развернул коня. Оглянулся на пустую деревню, на безмолвные дома, на горы вдалеке. Враг знал, что он идет. Враг наблюдал. Враг играл с ним, как кошка с мышкой. Но Чонгук больше не был мышкой. Он был смертью. И смерть не знает усталости. Он пришпорил коня и поскакал дальше, на север, туда, где в горах прятался тот, кто разрушил его жизнь. Ветер бил в лицо, и в этом ветре ему слышался шепот. — Живи... Живи дальше... — Я живу, Тэхён. — ответил он ветру, закрывая глаза. И сразу же увидел любимого — тот скакал рядом на белом коне, смеялся, тянул руку. — Я живу, чтобы убивать. А потом я приду к тебе. Он открыл глаза и пришпорил коня сильнее. Впереди была только месть.