Цена победы

Чонгук медленно открыл глаза. Сначала была только темнота. Потом в глаза ударил яркий солнечный свет — такой яркий, что на мгновение ослепил, заставил зажмуриться, отшатнуться. Боль пронзила зрачки, пришлось снова зажмуриться, привыкая. Он попытался поднять руку, чтобы прикрыться, но рука не слушалась, была тяжёлой и непослушной, словно налитой свинцом. Только через несколько секунд глаза привыкли, и он смог разлепить веки. Перед ним был кто-то. Тень. Силуэт. До боли знакомый силуэт. Чонгук сфокусировал взгляд и замер. Над ним склонился Тэхён. Живой. Настоящий. Тёплый. На нём был ханбок цвета лепестков сакуры — нежно-розовый, с вышитыми белыми цветами, с золотыми нитями по краям. Ткань мягко струилась, переливалась на солнце, шёлк ложился красивыми складками. Волосы его были заколоты красивой заколкой из перламутра в форме бабочки, открывая высокий лоб и родинку под глазом ту самую, которую Чонгук целовал тысячу раз, которую изучал часами, которую видел в своих снах каждую ночь. Он стоял, склонив голову набок, и смотрел на Чонгука с такой любовью, с такой нежностью, что сердце Чонгука, которое, казалось, остановилось навсегда, забилось снова. Тэхён молчал. Просто смотрел, не переставая улыбаться, и взгляд его скользил по лицу Чонгука, по его груди, по рукам, словно он не мог поверить, что видит его. Чонгук смотрел на него и не мог насмотреться. На эти глаза, которые сияли ярче солнца. На эти губы, которые он целовал так часто. На эту родинку, которая снилась ему каждую ночь. А потом его взгляд упал на живот Тэхёна. И он замер. Тэхён был полнее. Не сильно, но заметно. Под тканью ханбока угадывался округлившийся живот — небольшой, аккуратный, но явно выделяющийся. Тэхён сложил на нём руки, и этот жест был таким естественным, таким родным. Чонгук смотрел на этот живот и не понимал. Он никогда не видел Тэхёна таким. Что это? — Мы ждали тебя. — тихо сказал Тэхён, и голос его прозвучал как самая прекрасная музыка. Чонгук хотел ответить, хотел спросить про живот, но из горла вырвался только хрип. — Это сон? — прошептал он наконец. Тэхён покачал головой, улыбаясь ещё шире. Он протянул руку и нежно провёл пальцами по щеке Чонгука. Прикосновение было тёплым, реальным, живым. — Нет, любовь моя. Это не сон. Чонгук огляделся. Они были в их доме. В том самом доме на холме, где они были счастливы. Те же стены из светлого дерева, тот же потолок с деревянными балками, то же большое окно, выходящее на холм с сакурой. Он узнал каждую деталь — вот циновки, на которых они сидели вечерами, вот столик, за которым они ужинали, вот лампа в углу, которую Тэхён зажигал, когда темнело. Солнце заливало всё вокруг, играло бликами на полу, на стенах, на лице Тэхёна. Воздух был чистым и свежим, пахло цветами и ещё чем-то неуловимо родным — домом, покоем, счастьем. В окно был виден холм. Тот самый холм. И на нём цвела сакура. Буйным цветом, во всей своей красе, укрывая землю розовым ковром, ветви гнулись под тяжестью соцветий. Но был июнь. Сакура цветёт в апреле, край начало апреля. В июне её уже нет. Чонгук почувствовал, как тёплая рука сжимает его ладонь. Пальцы Тэхёна переплелись с его пальцами, и это прикосновение было таким родным, таким настоящим, что у Чонгука перехватило дыхание. — Пошли. — сказал Тэхён, потянув его за руку. — Я хочу тебе кое-что показать. Чонгук позволил поднять себя. С удивлением обнаружил, что тело не болит. Ни ран, ни усталости, ни той адской боли, которую он недавно испытывал Только лёгкость и тепло, разливающееся по всему телу. Он сел, опустил ноги с циновки. Тэхён помог ему встать, поддерживая за талию. Чонгук сделал несколько шагов — ноги слушались идеально, словно никогда и не было тех недель изнурительного пути, тех ран. Он снова посмотрел на живот Тэхёна. Теперь, когда они стояли рядом, это было ещё заметнее. Округлость выступала под тканью ханбока, и Тэхён инстинктивно придерживал её рукой. Что это? Болезнь? Или же.. — Тэхён... — начал Чонгук, но тот только улыбнулся и приложил палец к его губам. — Потом. — сказал он. — Сначала я покажу тебе кое-что. Тэхён взял его за руку и повёл к двери. Чонгук шёл за ним как заворожённый, боясь моргнуть, боясь, что видение исчезнет. Он чувствовал тепло его ладони, видел, как колышется ханбок при каждом шаге, и не мог поверить, что это реальность. Они вышли из дома. Мир за порогом был невероятно красивым. Солнце сияло ярко, но не жгло — его лучи были тёплыми и ласковыми, словно гладили кожу. Ветер дул лёгкий, едва ощутимый, играл с волосами, приносил запах цветов и свежести. Птицы пели где-то вдалеке, их голоса сливались в мелодию. Цветы благоухали, трава была изумрудно-зелёной, мягкой, как шёлк, и при каждом шаге слегка пружинила под ногами. Тэхён вёл его за руку, и Чонгук не мог насмотреться на него. На то, как развеваются его волосы на ветру. На то, как мягко колышется ткань ханбока при каждом шаге. На то, как он иногда оборачивается и улыбается — той самой улыбкой, ради которой Чонгук готов был умереть тысячу раз. Они поднялись на холм. Тропинка вилась между цветущих кустов, усыпанных розовыми и белыми цветами. Лепестки сакуры кружились в воздухе, падали на плечи, на головы, на землю, устилая путь мягким розовым ковром. На вершине холма сакура цвела так, как не цвела никогда. Огромные старые деревья, ветви которых переплетались над головой, создавая живой шатёр. Ветви гнулись под тяжестью розовых соцветий, лепестки падали непрерывным дождём, кружились в воздухе, танцевали в лучах солнца. Воздух был напоён сладким ароматом, от которого кружилась голова и щемило сердце. — Смотри. — тихо сказал Тэхён, останавливаясь и чуть сжимая руку Чонгука. Чонгук опустил взгляд ниже. Перед ним, в тени большой сакуры, был небольшой аккуратный заборчик — свежесрубленный, из светлого дерева. Внутри заборчика располагались три холмика. Три могилы, аккуратные, ухоженные, укрытые толстым слоем розовых лепестков. И надгробная плита из белого камня, отполированная до блеска, на которой была высечена надпись. Чонгук подошёл ближе. Ноги сами несли его, хотя сердце колотилось где-то в горле. Он опустился на колени перед плитой, провёл пальцами по высеченным буквам. «Чон Чонгук 01.09.1866 - 06.06.1898. Чон Тэхён 30.12.1872 - 29.04.1898. Они будут вместе, даже после забвенья.» Он проморгался, прогоняя слёзы, но они всё равно текли по щекам. Значит, он действительно умер. Значит, это та сторона. Значит, они наконец вместе. Но почему три могилы? Чонгук поднялся, вытер слёзы тыльной стороной ладони. Обернулся к Тэхёну, который стоял рядом, глядя на него с любовью. — Тэхён, — голос его дрогнул. — почему три? Тэхён подошёл к нему, встал вплотную. Взял его руку и положил себе на живот — на тот самый округлившийся живот, который Чонгук заметил ещё в доме. — Помнишь, как мы мечтали? — тихо спросил Тэхён. — Сидели на веранде, смотрели на детей кузнеца, и ты говорил: "У нас будет трое. Двое мальчиков и девочка". Чонгук кивнул, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. Он помнил. Каждый такой вечер он помнил. — Я был беременным, Чонгук. — сказал Тэхён, и голос его дрогнул. — В ту ночь, когда я умер, я носил под сердцем нашего ребёнка. Я не знал тогда. Узнал уже здесь. Он умер вместе со мной. Чонгук замер. Смотрел на живот Тэхёна, на свою руку, лежащую на нём, и не мог поверить. — Но... но ты сейчас... — прошептал он. — У тебя живот... — Здесь всё иначе. — улыбнулся Тэхён сквозь слёзы. — Наша третья могила — это память о нём. О том, кто не успел родиться, но кто всегда будет частью нас. Живот Тэхена исчез. Чонгук должен был увидеть своего любимого беременным. Чонгук смотрел на три могилы и не мог вымолвить ни слова. У него был ребёнок. Сын или дочь. Ребёнок, который не успели родиться, но который всё равно был частью их любви. — Пойдём. — Тэхён потянул его за руку. — Пойдём в деревню. Там тебя кое-кто ждёт. Чонгук позволил увести себя. Они пошли вниз с холма, держась за руки, и лепестки сакуры падали на них, укрывая розовой вуалью. Деревня встретила их тишиной. Но не мёртвой тишиной, а тихой, умиротворённой, какой бывает в хороший летний день, когда все заняты своими делами. Они шли по главной улице, и Чонгук с удивлением узнавал знакомые места. Вот дом кузнеца — из открытых дверей доносился звон молота и весёлый смех. Вот пекарня — пахло свежим хлебом, таким же, как пекли при жизни. Вот храм — оттуда слышалось тихое пение монахов. Вокруг были люди. Они занимались своими делами — кто-то нёс воду, кто-то работал в поле, кто-то сидел на завалинке и грелся на солнышке. Все они улыбались Чонгуку, махали ему руками, кланялись. Он узнавал их — вот женщина, которая пекла самый вкусный хлеб в округе, вот старик, который всегда сидел у ворот и рассказывал детям сказки, вот мальчишки, с которыми они когда-то бегали наперегонки, которых убили в раннем возрасте. Чонгук шёл и смотрел по сторонам, чувствуя, как тепло разливается по груди. Они все были здесь. Все, кого он потерял. И вдруг впереди раздался звук. Детский крик. Звонкий, радостный, переливчатый, как колокольчик. — Отец! Отец! Чонгук поднял голову и замер. По улице, прямо на них, бежал мальчик. Лет пяти-шести, в светло-голубом ханбоке, расшитом белыми цветами. Тёмные волосы его развевались на бегу, глаза горели радостью, руки были раскинуты для объятий. Он бежал быстро, перебирая маленькими ножками, спотыкаясь, но не останавливаясь. Он смеялся и кричал, и в этом крике было столько счастья, что у Чонгука защемило сердце. Чонгук смотрел на него и не мог пошевелиться. Сердце его колотилось где-то в горле. Мальчик подбежал, подпрыгнул и бросился ему на шею, повисая всем телом. Чонгук машинально поймал его, прижал к себе, чувствуя тепло маленького тельца, быстрый стук маленького сердца, ощущая под пальцами мягкую ткань ханбока и пушистые волосы. — Отец. — выдохнул мальчик ему прямо в ухо, обнимая за шею маленькими ручками, прижимаясь щекой к его щеке. — Отец, как я тебя ждал. Как долго я тебя ждал. Чонгук смотрел на него, не веря своим глазам. Он осторожно отстранил мальчика, взял его личико в ладони, всмотрелся. Это были его глаза. Его нос. Его разрез глаз. Родинка под глазом, то самая, что была у Тэхёна. И ямочка на щеке — тоже Тэхёна. И улыбка — его собственная улыбка, которую Тэхён называл "кроличья". Чонгук перевёл взгляд на Тэхёна, потом снова на мальчика, потом опять на Тэхёна. В глазах его было непонимание, растерянность, надежда. — Тэхён... — прошептал он. — Кто это? Тэхён подошёл ближе, положил руку на плечо мальчику. — Это наш сын, Чонгук. — тихо сказал он. — Помнишь тот выкидыш? 5 лет назад. Чонгук замер. Смотрел на мальчика и не мог поверить. — Но... но как? — выдохнул он. — Здесь всё иначе. — улыбнулся Тэхён. — Здесь он родился. Здесь он рос. И всё это время он ждал нас. Чонгук снова посмотрел на сына. Мальчик смотрел на него с такой любовью, с таким обожанием, что сердце разрывалось. — Как тебя зовут? — спросил Чонгук, и голос его дрожал. — Тетушка аппа сказала, что ты сам должен меня назвать. — ответил мальчик. — Мы ждали тебя, чтобы ты дал мне имя. Чонгук смотрел в его глаза — свои собственные глаза, но с родинкой Тэхёна. В его улыбку — улыбку Тэхёна, но с его ямочкой на подбородке. В это маленькое личико — идеальное сочетание их двоих. — Чон Сон. — сказал он, и имя пришло само, словно всегда было где-то рядом, ждало своего часа. — Чон Сон. Мальчик замер на мгновение, повторяя про себя имя. Потом улыбнулся ещё шире — так, что глазки превратились в щёлочки и снова обнял отца, прижимаясь к груди, обхватывая ручонками за шею. — Чон Сон. — повторил он. — Мне нравится. Спасибо, отец. Чонгук прижимал его к себе и чувствовал, как слёзы текут по щекам. Он смотрел на Тэхёна, который стоял рядом и улыбался, и не мог поверить своему счастью. — Прости меня. — прошептал он, обращаясь и к сыну, и к Тэхёну. — Прости, что заставил ждать. Прости, что не уберег. Прости, что не был рядом. — Тш-ш-ш. — Тэхён гладил его по спине, по голове, как делал всегда. — Ты здесь. Ты с нами. Это главное. — Мы теперь всегда будем вместе? — спросил Сон, поднимая голову и глядя на отца. Чонгук посмотрел на Тэхёна. Тот кивнул, улыбаясь. — Всегда. — ответил Чонгук, целуя сына в макушку, вдыхая запах его волос, такой же, как у Тэхёна. — Навсегда. Они стояли обнявшись втроём — Чонгук, Тэхён и маленький Сон. Сакура роняла свои лепестки, укрывая розовым одеялом три холмика. Солнце светило, но не жгло. Ветер дул, но был тёплым и ласковым. Чонгук не мог поверить своему счастью. Он сжимал в объятиях своих любимых, чувствовал их тепло, их дыхание, их жизнь. И внутри него разливалось такое тепло, такая радость, каких он не испытывал никогда. Они пошли дальше по деревне, держась за руки, а Сон бежал впереди, смеясь и размахивая руками, подпрыгивая на ходу, ловя лепестки сакуры. И чем дальше они шли, тем больше людей появлялось вокруг. Они выходили из домов, из-за углов, из переулков, и все улыбались Чонгуку. Все махали ему руками, кланялись, приветствовали. Чонгук узнавал их. Вот старик у колодца — тот самый, который умер у него на руках в сожжённой деревне. Он стоял, опираясь на клюку, и улыбался беззубым ртом. Рядом с ним стояла женщина — его жена, погибшая вместе с ним. — Здравствуй, капитан. — сказал он. — Спасибо, что отомстил за нас. Спасибо, что не забыл. Рядом с ними стояла маленькая девочка в разорванном платьице — та самая, над которой надругались и убили. Она держала старика за руку и смотрела на Чонгука большими глазами. — Дядя капитан, — сказала она тоненьким голоском. — у вас теперь есть сын? Я буду с ним играть. Можно? Чонгук кивнул, не в силах говорить. Сон, стоявший рядом, улыбнулся девочке и помахал рукой. Они пошли дальше. Вот его солдаты. Те, кто пал в первом бою, когда напали на Кёнджу. Те, кого он не успел спасти. Те, кто прикрывал его спину и погиб, выполняя свой долг. Они стояли строем, и приветствовали его. — Капитан! — гаркнули они хором, и голоса их эхом разнеслись по долине. — Рады видеть вас! — Ребята... — выдохнул Чонгук, и глаза его наполнились слезами. — Вы здесь... — Мы всегда здесь, капитан. — сказал один из них, молодой парень, которого Чонгук помнил ещё зелёным новобранцем. — Мы ждали вас. Знали, что вы придёте. Дальше были женщины, которых убили в деревнях. Дети, сгоревшие в школах. Старики, зарубленные топорами. Все они выходили и улыбались, и в глазах их не было боли — только покой и радость. Только свет. — Они все здесь. — прошептал Чонгук, оглядываясь. — Все, кто погиб. — Все. — кивнул Тэхён. — Здесь нет смерти. Здесь только жизнь. Вечная жизнь. Мы все вместе. Они дошли до конца деревни и остановились, глядя на цветущую сакуру на холме, на три могилы под ней, на бескрайнее небо над головой. Чонгук обнял Тэхёна одной рукой, другой прижал к себе Сона, который тут же обхватил его за талию. — Спасибо тебе. — тихо сказал Чонгук, глядя в глаза любимому. — За всё. За то, что ждал. За то, что верил. За то, что любил. За сына. — Я всегда буду любить тебя, Чонгук. — ответил Тэхён, прижимаясь к нему. — В этой жизни. В следующей. Во всех жизнях. — И я тебя. — И я вас люблю. — вставил Сон, задрав голову и глядя на родителей. Чонгук рассмеялся. Счастливо, легко, запрокинув голову. Смех его эхом разнёсся по долине. — Мы тебя тоже любим, сынок. — сказал он, взъерошив волосы мальчика. Тэхён взял его за руку, и они пошли дальше, к новой жизни, к вечности. Сакура цвела над ними, и лепестки её падали на землю, устилая путь розовым ковром. Впереди была вечность. И они были вместе. Закат встречали мы с тобой вдвоём, Под шепот сакуры и тихий плеск реки. Ты говорил: «Мы вечность проживём», И улыбались мне любимые глаза с родинкой тоски. Та ночь пришла — в огне, в крови, в дыму. Ты заслонил меня от стали, от судьбы. Я не успел сказать: «Тебя одного люблю», Когда в руках моих остыл и замер ты. Но смерть — не точка. Это только шаг Туда, где мы с тобой опять вдвоём. Я шёл к тебе сквозь боль и через мрак, Чтоб обрести наш вечный, светлый дом. Под сакурой, что цветёт не в срок, Три холмика, где ты, я, и сын наш спит. Нас больше не разлучит даже рок судьбы, Любовь вечно в нас горит.