Цена победы

Тишина в башне была такой плотной, что её можно было резать ножом. Чонгук стоял, вцепившись в рукоять меча так, что костяшки пальцев побелели, а по рукояти побежали мелкие трещины от чудовищного напряжения. Кровь стучала в висках тяжелыми молотами, каждый удар отдавался пульсирующей болью в висках. Дыхание перехватило, грудь вздымалась тяжело и прерывисто. — Вот мы и встретились, братец. Голос Седжуна прозвучал в тишине башни тихо, но каждое слово врезалось в сознание Чонгука раскалённым железом, оставляя незаживающие ожоги. Чонгук смотрел на него и не верил своим глазам. Этот человек, с которым они выросли, с которым делили последний кусок хлеба, которому он доверял свою жизнь — стоял перед ним и улыбался. Улыбался той самой улыбкой, которой они когда-то встречали рассветы после ночных дежурств. — Ты... — выдохнул Чонгук, и голос его дрожал от смеси ярости и неверия. Воздух выходил из лёгких с трудом, слова царапали горло. — Это ты? Ты заказал меня? Ты убил Тэхёна. Седжун усмехнулся. Криво, болезненно, но в этой усмешке не было и тени раскаяния. Он сделал шаг вперёд, и свет из узкого стрельчатого окна упал на его лицо, высветив глубокие тени под глазами, нездоровую бледность кожи, заострившиеся скулы — всё это говорило о долгих бессонных ночах, о внутренней борьбе, которая сожрала его изнутри, оставив лишь пустую оболочку. — А ты думал, кто? Чужой человек? Враг с севера? — Он покачал головой, медленно, словно в трансе, и в глазах его мелькнуло что-то тёмное, давно копившееся внутри, как гной в старой ране, которая никогда не заживёт. — Ты всегда был лучше, Чонгук. Всегда. Он начал медленно обходить башню по кругу, и Чонгук машинально поворачивался, следя за ним, не опуская меча. Шаги Седжуна эхом отдавались под каменными сводами, каждый шаг — как удар сердца, как отсчёт секунд до неизбежного. Пыль вздымалась из-под ног, кружилась в лучах света. — В детстве ты лучше бегал. — голос Седжуна становился всё громче, в нём прорезались истерические нотки, глаза расширялись. — Помнишь, мы соревновались, кто первый добежит до реки? Ты всегда побеждал. Я сбивал ноги в кровь, падал, задыхался, лёгкие горели огнём, но ты всегда был впереди. Всегда. Он остановился, сжал кулаки так, что ногти впились в ладони до крови, и из разбитых костяшек закапала кровь, падая на каменный пол с тихим стуком. — Ты лучше дрался. Помнишь, когда соседские мальчишки напали на нас? Ты один против троих, а я стоял за твоей спиной и даже ударить не мог от страха. Я трясся, как осиновый лист, а ты размахивал палкой и кричал. Ты спас меня тогда. Спас, чтобы я всю жизнь помнил, что я трус, а ты герой. — Я никогда так не думал. — тихо сказал Чонгук, и голос его был хриплым, надорванным. — Ты мой брат. — Брат? — Седжун рассмеялся — страшно, надрывно, с истерическими нотками, смех перешёл в кашель, в хрип. — Какой я тебе брат? Мы просто росли рядом. Просто вместе воровали ягоды у соседки. Просто служили в одном отряде. Это не делает нас братьями. — Для меня делало. — А для меня? — Седжун шагнул ближе, и в глазах его вспыхнула ненависть — чистая, незамутнённая, как горный хрусталь. — Для меня ты был тем, кто всё забирал. Всегда. В армии ты быстрее получал повышения. Тебя любили командиры, тебя обожали солдаты. А я всегда был рядом, в твоей тени. Вечным вторым номером. Он ударил кулаком в стену с такой силой, что каменная крошка брызнула в стороны, и костяшки его разбились в кровь, но он не обратил внимания, даже не поморщился, только улыбнулся, глядя на кровь. — Ты знал, что мне нравится Тэхён. — голос Седжуна дрогнул, впервые за весь разговор, и в нём появилась такая тоска, такая бездонная печаль, что у Чонгука на мгновение сжалось сердце, перехватило дыхание. — Ты знал это, Чонгук. Помнишь тот вечер у костра? После боя под Пусаном, когда мы чудом остались живы? Мы сидели, грели руки у огня, и я сказал тебе: "Я встретил человека, который заставляет моё сердце биться чаще". Я описал тебе его — высокого, с красивыми глазами, с родинкой под глазом, родинкой на кончике носа. Я говорил тебе о нём часами. Я говорил, что хочу прожить с ним всю жизнь. Что готов умереть за него. Седжун замолчал, тяжело дыша. В глазах его блестели слёзы, которые он яростно смаргивал, но они всё равно катились по щекам, оставляя мокрые дорожки на грязной коже. — А через месяц ты пришёл ко мне и сказал: "Седжун, я женюсь. Это Тэхён". Ты улыбался. Ты был счастлив. Ты не видел моего лица. Ты не видел, как я улыбаюсь тебе в ответ, а внутри у меня всё рвётся на части. Чонгук молчал. Память услужливо подкинула тот вечер — да, был такой разговор. Тогда он не придал значения. Он думал, что Седжун просто увлечён, что это пройдёт. Он не знал, что чувство было таким глубоким, таким всепоглощающим, таким разрушительным. — Ты женился на нём. — продолжал Седжун, и голос его становился всё громче, всё надрывнее, срываясь на крик. — Ты взял его себе. А я смотрел, как вы счастливы. Я видел ваши улыбки, ваши поцелуи, вашу любовь. Каждый день. Каждый проклятый день я видел, как ты держишь его за руку, как целуешь в лоб, как смотришь на него с обожанием. Я видел, как он смеётся, когда ты шутишь. Как он поправляет твой воротник перед дежурством. Как он ждёт тебя у окна, когда ты задерживаешься. Седжун сжал голову руками, сдавил виски так сильно, что, казалось, череп сейчас треснет, словно пытаясь унять невыносимую боль. — И каждый день я ненавидел тебя всё сильнее. Каждую ночь я лежал и думал: почему он? Почему не я? Чем я хуже? Я тоже любил его. Я тоже готов был отдать за него жизнь. Но он смотрел только на тебя. Только на тебя. Он резко выпрямился, и в глазах его вспыхнуло безумие — чистое, незамутнённое, страшное. — Я ждал. Годы. Я думал, может быть, он разлюбит тебя, может быть, вы поссоритесь, может быть, что-то случится. Я ждал, как пёс, объедков со стола. Я лизал раны, я унижался, я молился всем богам, которых знал. Но нет. Вы были идеальны. Ваша любовь была идеальной. А я оставался один. Всегда один. Чонгук нашёл в себе силы заговорить. Голос его был хриплым, надорванным, но твёрдым, как сталь его меча. — И поэтому ты убил его? Поэтому ты нанял этих тварей, чтобы они сожгли наш город, убили наших людей, отняли у меня всё? — Поэтому! — закричал Седжун, и эхо его крика заметалось под сводами башни, отражаясь от стен, множась, усиливаясь. — Потому что если бы я не мог иметь его, ты бы тоже не имел! Потому что я устал быть вторым! Устал быть тенью! Устал смотреть, как тебе достаётся всё, а мне — ничего! Он рванул ворот своей рубахи с такой силой, что ткань затрещала и разошлась, обнажая грудь. Чонгук увидел старый шрам — тот самый, который получил, когда прикрывал Седжуна от вражеского меча. Длинный, безобразный, через всю грудь от плеча до талии, багровый и уродливый, он тянулся через кожу, как змея. — Видишь? — закричал Седжун, тыча пальцем в шрам, вдавливая ноготь в старую ткань. — Это ты меня спас! Ты! Ты бросился под меч, закрыл меня собой, чуть не умер! Чтобы я всю жизнь был твоим должником! Чтобы я вечно помнил, что обязан тебе жизнью! Я не просил тебя спасать меня, Чонгук! Я не просил! Я хотел умереть в том бою! Честно, чисто, по-воински! А ты сделал меня своим вечным должником! — Ты мой брат. — тихо сказал Чонгук, и в голосе его была такая боль, что камень бы раскололся. — Я не мог поступить иначе. Я бы умер за тебя тогда. Я бы умер за тебя сейчас, если бы не то, что ты сделал. — Не надо мне твоей жертвенности! — Седжун плюнул на пол, и плевок его смешался с кровью на камнях, растёкся тёмным пятном. — Не надо мне твоего братства! Ты отнял у меня всё! Любовь! Счастье! Будущее! А теперь я отниму у тебя жизнь! Он выхватил меч. Движение было молниеносным, отточенным годами тренировок — Чонгук знал этот стиль, потому что сам учил Седжуна некоторым приёмам, сам ставил ему руку, сам отрабатывал с ним связки. Меч со свистом рассек воздух, целя прямо в горло, в сонную артерию, чтобы убить одним ударом, чтобы кровь хлынула фонтаном. Чонгук блокировал. Клинки встретились с противным лязгом, высекая сноп искр, которые на мгновение осветили их лица — искажённые яростью, болью, ненавистью. Искры опалили кожу, запахло горелым. Сила удара была такой, что Чонгука отбросило на шаг назад, нога поскользнулась в луже крови, и он едва удержал равновесие, взмахнув рукой для баланса и вцепившись свободной рукой в стену. — Ты слабее, чем я думал. — прошипел Седжун, нанося новый удар, теперь целя в корпус, в незащищённый бок. — Все эти недели пути вымотали тебя. Ты еле стоишь на ногах. Чонгук ушёл в сторону, пропуская клинок мимо, по касательной — лезвие чиркнуло по доспеху, высекая ещё искры, но не причинив вреда. Он целился в незащищённую руку, но Седжун блокировал, хотя и неуклюже, явно не ожидая такой скорости от израненного противника. — А ты, я смотрю, хорошо подготовился. — выдохнул Чонгук, делая выпад, вкладывая в него остатки сил. — Тренировался, пока я по горам лазил? — Готовился к этой встрече годы. — ответил Седжун, отбивая удар, и от силы этого отбоя у него самого чуть не вылетел меч. — Каждый день. Каждую ночь. Представлял, как буду убивать тебя. Медленно. Смакуя каждое мгновение. Они кружили по башне, нанося и отражая удары. Лязг стали эхом разносился под каменными сводами, отскакивал от стен, множился, создавая какофонию звуков, от которой закладывало уши. Ноги скользили по мокрому от крови полу, оставляя кровавые следы, разводы, отпечатки подошв. Чонгук чувствовал, как силы покидают его — слишком много ран, слишком много потери крови, слишком долгий путь без отдыха и еды. Руки дрожали от напряжения, мышцы сводило судорогой, перед глазами иногда плыли тёмные круги, накатывала дурнота. Но ярость гнала вперёд, не давала упасть, не давала остановиться. Седжун атаковал серией быстрых ударов — сверху, сбоку, снизу, заставляя Чонгука отступать к стене. Чонгук блокировал, уворачивался, пригибался, но один удар всё же достиг цели — кончик меча полоснул по предплечью, рассекая кожу и мышцы до кости. Кровь брызнула тугой струёй, заливая руку, капая на пол, собираясь в лужицу у ног. Но боли не было — только холодная ярость, только желание убить. — Ты убил его! — кричал Чонгук, обрушивая удар за ударом на Седжуна, заставляя того отступать, пятиться, спотыкаться. — Ты убил моего Тэхёна! — Я убил твою слабость! — парировал Седжун, отбивая атаки, но с каждым блоком он отступал всё дальше. — Ты был никем без него! Тряпкой! Размазнёй! Я сделал тебя сильнее! — Сильнее? — Чонгук рассмеялся — страшно, надрывно, безумно. — Ты сделал меня пустым! Ты выжег мне душу! Ты оставил меня ни с чем! Он обрушил меч с такой силой, что Седжун едва удержал оружие в руках, клинок дрогнул, едва не вылетев из ослабевших пальцев, по руке Седжуна потекла кровь из лопнувших сосудов. Седжун отшатнулся, споткнулся о труп одного из своих воинов, лежащий на полу, едва не упал, замахал руками, чтобы удержать равновесие. — А ты был моим братом! — Чонгук наступал, не давая ему опомниться, загоняя в угол. — Я любил тебя! Я доверял тебе! Я жизнь за тебя отдавал! — Вот за это я тебя и ненавижу! — заорал Седжун, бросаясь в атаку с новой силой, с диким, звериным оскалом. — За твою чёртову любовь! За твоё чёртово доверие! За то, что ты всегда был лучше! Их клинки сплелись в смертельном танце. Удар, блок, укол, уход, разворот, снова удар. Они кружили по башне, сшибая всё на своём пути — опрокинули тяжёлый дубовый стол, который с грохотом рухнул, разбив несколько стульев. Разбили скамью в щепки, щепки разлетелись по полу, впиваясь в ноги. Рассыпали какие-то свитки, которые разлетелись по полу, намокая в крови. Пыль и искры летели во все стороны, забиваясь в глаза, в нос, в рот. Чонгук почувствовал, как клинок Седжуна чиркнул по его боку, рассекая кожу под рёбрами, вспарывая мышцы. Тёплая кровь потекла по телу, пропитывая одежду, стекая в сапоги, хлюпая при каждом шаге, но он даже не замедлился. Ответил ударом в плечо — меч вошёл глубоко, разрубая ключицу — Седжун вскрикнул, пошатнулся, из глубокой раны хлынула кровь фонтаном, заливая руку, грудь, пол. — Это за Тэхёна! — прорычал Чонгук. Седжун отступил к стене, тяжело дыша, прижимая руку к раненому плечу. Глаза его горели ненавистью, но в них уже появился страх — страх смерти, который Чонгук видел в глазах сотен врагов. Тот самый страх, который делает воина слабым, парализует волю. — Ты не убьёшь меня. — прохрипел Седжун, выставляя перед собой меч дрожащей рукой. — Не сможешь. Ты слишком слаб. — Смогу. — Чонгук шагнул к нему, занося меч для последнего удара. — Ты отнял у меня всё. Теперь я отниму у тебя жизнь. Но в этот миг снаружи донёсся шум. Сначала Чонгук подумал, что ему показалось, слишком устал, слишком много крови потерял, слишком долго не спал, галлюцинации уже начинали мучить его. Но звук нарастал, становился отчётливее. Крики. Лязг оружия. Топот множества ног. Новые крики, новые голоса — не те, что были раньше. Другие. Знакомые до боли, до спазма в горле. — За Кёнджу! — донёсся отчётливый крик. — Бей их! — За капитана Чона! — Смерть врагам! — Вперёд, ребята, там наш капитан! Чонгук замер. Сердце пропустило удар, потом забилось где-то в горле, пульсируя в висках. Он узнал эти голоса. Он знал этих людей. Это были его люди. Его армия. Те, с кем он дрался бок о бок годами. Те, кто прикрывал его спину в сотнях боёв. Те, кого он учил, тренировал, вёл за собой через огонь и воду. — Не может быть. — прошептал он. — Как они... Но шум нарастал. Бой за стенами башни вспыхнул с новой силой, и теперь в нём слышались родные боевые кличи, знакомые с детства, с юности, с бесчисленных сражений. — За землю нашу! — За Кёнджу! — Смерть врагам! — Капитан, держитесь! Мы идём! Чонгук рванул к двери, забыв о Седжуне, забыв о бое, забыв обо всём на свете. Выбежал на балкон, вцепился руками в каменные перила, сжал их так, что пальцы побелели, и посмотрел вниз. Внутренний двор крепости превратился в ад. Но теперь среди жёлтых одежд врагов мелькали тёмно-синие мундиры армии Кёнджу. Его люди рубились с наёмниками, теснили их, окружали, уничтожали с той яростью, на которую способны только воины, бьющиеся за своего командира. Он видел знакомые лица — вот Хосок, лучший мечник отряда, разит направо и налево, от его ударов нет спасения, кровь брызжет фонтанами. Вот Юнги, хладнокровный и расчётливый, прикрывает фланг, не давая врагам окружить своих, его меч работает как швейная машинка. Вот Намджун, его старый друг, командир второго отряда, пробивается к башне, раздавая указания, и голос его гремит над полем боя, перекрывая крики умирающих. А в центре этого ада, руководя боем, отдавая приказы, направляя людей, стоял Чавон. Чавон. Его правая рука. Его заместитель. Его самый близкий друг после Тэхёна и Седжуна. Тот, кто знал его лучше всех. Тот, кто не раз спасал ему жизнь. Тот, кого он сам вытаскивал из самых страшных передряг. Чавон оглянулся, и их взгляды встретились. На лице Чавона расцвела улыбка — широкая, радостная, почти мальчишеская, несмотря на кровь, залившую его лицо, на усталость в глазах, на глубокую рану на руке, которую он даже не замечал. — Капитан! — заорал он, перекрывая шум боя, и голос его эхом разнёсся по двору. — Капитан, держитесь! Мы идём! Мы прорвёмся! Мы всех тут положим, но вас достанем! Чонгук почувствовал, как к горлу подкатывает комок. Слёзы навернулись на глаза — впервые с того момента, как Тэхён исчез из его видений. Они пришли. Его люди не бросили его. Они прошли через горы, через бураны, через засады и бои, чтобы быть рядом. Чтобы спасти его. Силы вернулись. Ярость, уже почти угасшая, вспыхнула с новой мощью, разгораясь в груди пожаром. Он развернулся и вбежал обратно в башню. Седжун стоял там же, где он его оставил — прижимаясь к стене, зажимая раненое плечо. Но в глазах его теперь был не просто страх. Там было что-то другое. Обречённость? Безумие? Отчаяние? — Твои люди. — прохрипел он, сплёвывая кровь. — Пришли за тобой. Даже сюда добрались. — Мои люди. — подтвердил Чонгук, подходя ближе, сжимая меч. — Моя семья. Мои братья. Не по крови — по духу. Те, кто не предаст. Те, кто пойдёт за мной в огонь и в воду. Он поднял меч. — Ты мог быть среди них, Седжун. Ты был среди них, но ты выбрал ненависть. — Я выбрал справедливость! — выкрикнул Седжун, пытаясь поднять меч, но рука его дрожала, не слушалась, пальцы разжимались. — Нет. Ты выбрал смерть. Чонгук шагнул вперёд и нанёс удар. Меч вошёл Седжуну в живот. Лезвие пробило кожу, мышцы, вошло внутрь, вспарывая внутренности, перерубая кишки. Седжун охнул, выгнулся дугой, изо рта его хлынула кровь — густая, тёмная, почти чёрная, смешанная с желчью. Он смотрел на Чонгука расширенными глазами, и в этом взгляде было всё — и ненависть, и боль, и странное облегчение. Чонгук выдернул меч, и Седжун рухнул на колени, зажимая руками живот, пытаясь удержать вываливающиеся внутренности. Кровь хлестала между пальцев, заливая пол, образуя огромную лужу. — Ты... — прохрипел он, заливаясь кровью. — Ты всё равно... не уйдёшь... отсюда... — Посмотрим. — сказал Чонгук и отвернулся. Он пошёл к выходу, оставляя умирающего брата позади. Сзади слышалось бульканье, хрипы, предсмертные судороги, звуки агонии, но он не оборачивался. Чонгук вышел из башни и остановился в дверях, опираясь рукой о косяк. Тело его дрожало от перенапряжения, раны кровоточили, но он держался. Бой внизу почти закончился. Его люди добивали последних наёмников, окружали их, не давая уйти. Жёлтые одежды врагов устилали землю плотным слоем. Кровь заливала всё вокруг, стекала в щели между камнями, собиралась в огромные лужи, в которых отражалось закатное небо. Чавон увидел его и рванул к башне, перепрыгивая через трупы, скользя в лужах крови, спотыкаясь о конечности, оружие, отрубленные части тел. Лицо его было залито потом и чужой кровью, но глаза сияли такой радостью, таким облегчением, что у Чонгука снова защипало в глазах. — Капитан! — закричал Чавон, подбегая. Он запыхался, дышал тяжело, но улыбался во весь рот. — Капитан, вы живы! Чонгук! Друг! Брат! Ты жив! Он подбежал вплотную, схватил Чонгука за плечи, тряхнул, оглядывая его с ног до головы, замечая раны, кровь, измождённый вид. — Ты весь в крови, — выдохнул он. — Ты ранен? Сильно? Где? Дай посмотрю. — Чавон, — Чонгук улыбнулся — впервые за многие недели. Настоящей, тёплой улыбкой, от которой у Чавона на глаза навернулись слёзы. — Вы пришли. Вы... вы все... — А ты думал, мы бросим тебя? — Чавон хлопнул его по плечу, забыв о ранах. — Мы за тобой через край земли пойдём, ты знаешь. Как только узнали, куда ты направился, сразу собрались. Я сразу понял, что ты один не справишься. Собрал ребят, и мы пошли. Через горы, через бураны, через засады. Три раза в засады попадали, между прочим. Но ничего, мы всех положили. Чонгук смотрел на него и не мог насмотреться. На этого человека, который был рядом столько лет. Который никогда не предавал. Который всегда верил в него. — Спасибо. — выдохнул он. — Спасибо, Чавон. — Да не за что, капитан. Ты бы для нас то же самое сделал. — Чавон улыбнулся и оглянулся на своих. — Эй, ребята! Капитан жив! Все сюда! Со всех сторон к башне побежали воины. Забыв о бое, забыв о раненых, забыв обо всём, они бежали к своему командиру. Окружили его плотным кольцом, хлопали по плечам, улыбались, кто-то даже плакал, не стесняясь слёз. — Капитан! — Господин Чон! — Живой! — Мы нашли вас! Чонгук смотрел на них и чувствовал, как тепло разливается по груди. Его семья. Его люди. Его братья. — Тихо, тихо. — сказал он, поднимая руку. — Рад вас всех видеть. Правда рад. Но бой ещё не окончен. Нужно... Он не договорил. Потому что в этот миг сзади раздался звук — тихий, почти незаметный, но Чонгук, обостривший все чувства за годы боёв, услышал его. Шорох одежды по камню. Шаги. Свист рассекаемого воздуха. — Капитан, сзади! — заорал Чавон, и глаза его расширились от ужаса. Чонгук развернулся. Седжун стоял прямо за ним. Живой. С окровавленным лицом, с безумными глазами, с кинжалом в руке. Рана в животе, которую Чонгук считал смертельной, оказалась не такой глубокой — меч соскользнул по ребру, не задев жизненно важных органов. Седжун только притворялся мёртвым, ждал момента, когда Чонгук расслабится, когда его люди отвлекут внимание. Кинжал уже летел в спину Чонгука, целя точно между лопаток, прямо в сердце. Седжун вложил в этот удар всю свою ненависть, всю боль, все годы унижений. Лезвие блестело в лучах заходящего солнца. Чонгук видел это. Видел приближающееся лезвие, видел торжество в глазах Седжуна, видел смерть, летящую к нему. И ничего не мог сделать. Тело не успевало, реакция подвела впервые за многие годы. Удар. Адская боль пронзила тело. Кинжал вошёл под левую лопатку, пробил кожу, мышцы, вошёл глубоко внутрь, задев лёгкое, задев что-то жизненно важное. Лезвие скользнуло между рёбер, разрезая ткани. Чонгук почувствовал, как ноги подкашиваются, как мир начинает плыть перед глазами, как темнеет в глазах, как сознание ускользает. Он рухнул на колени перед Седжуном. Седжун стоял над ним, тяжело дыша, сжимая окровавленный кинжал, с которого капала кровь — кровь Чонгука. В глазах его было безумное торжество, граничащее с помешательством. — Вот теперь ты мой, братец. — прошипел он, замахиваясь для последнего удара — прямо в шею, чтобы перерезать горло, чтобы добить, чтобы убедиться, что на этот раз точно. Чонгук смотрел на приближающееся лезвие и не мог пошевелиться. Силы уходили с каждой каплей крови, вытекающей из раны. Он слышал крики своих людей, видел, как они бегут к нему, но понимал — не успеют. Лезвие уже почти коснулось его шеи. Он чувствовал холод стали на коже, остроту лезвия. Но удар не пришёл. Седжун замер. Простоял так секунду, другую, с занесённым кинжалом, с безумным торжеством в глазах. По лицу его пробежала судорога. Рот открылся в беззвучном крике. Глаза расширились от непонимания, а потом его голова отделилась от тела. Она отделилась чисто, одним ударом, и покатилась по камням, оставляя кровавый след, подпрыгивая на неровностях. Глаза на отрубленной голове ещё моргали несколько секунд, не понимая, что произошло. Губы шевелились в беззвучных словах. Тело Седжуна рухнуло назад, заливая всё вокруг фонтаном крови из обрубка шеи. Кровь била тугой струёй, заливая камни, забрызгивая стены, попадая на лицо Чонгука, на его руки, на одежду. Чавон стоял за ним, сжимая меч обеими руками. Лицо его было перекошено яростью и ужасом, глаза горели бешенством, зубы стиснуты так, что, казалось, сейчас треснут. Он успел. Он подбежал в последнюю секунду, размахнулся и одним ударом снёс голову предателю. — Тварь! — заорал Чавон, пиная обезглавленное тело. — Мразь! Ублюдок! Как ты посмел?! Как ты посмел тронуть моего капитана?! Он пнул тело ещё раз, потом ещё, пока кто-то из подбежавших солдат не оттащил его. — Чавон, хватит! Он мёртв! Оставь! Чавон вырывался, кричал, но его держали крепко. А Чонгук... Чонгук не в силах стоять на коленях, рухнул вперёд. Чавон вырвался из рук солдат и бросился к нему. Упал на колени, подхватил Чонгука, осторожно перевернул на спину, укладывая голову себе на колени. Руки его дрожали, лицо заливала кровь — то ли своя, то ли чужая, то ли Чонгука. — Капитан... капитан...— голос Чавона дрожал, срывался, превращался в хрип, в вой. — Капитан, вы не можешь умереть. Слышите? Не смей! Не смей умирать! Чонгук с трудом разлепил глаза. Перед ним всё плыло, всё двоилось, троилось, но родное лицо Чавона он узнал. Узнал эти глаза, полные слёз, этот рот, искривлённый в гримасе отчаяния, эти руки, сжимающие его. — Чавон... — прошептал он, и изо рта его вытекла струйка крови, потекла по подбородку. — Ты пришёл. — Капитан. — Чавон тряс его за плечи, пытаясь привести в чувство, пытаясь вернуть его с того света одной только силой воли. — Капитан, как мы могли тебя бросить? Ты наш командир! Ты наш друг! Ты наша семья! Мы прошли через горы, через бураны, через засады, чтобы найти тебя! Мы не для того столько шли, чтобы ты сейчас взял и умер! Чонгук слабо улыбнулся. Собрал последние силы и поднял руку — тяжёлую, почти не слушающуюся, дрожащую от напряжения. Рука поднималась медленно, с трудом преодолевая земное притяжение. Он хлопнул Чавона по плечу — легко, едва касаясь, но это был его прощальный жест, его благословение. — Похорони... — прошептал он, и каждое слово давалось с трудом, вырывалось из груди вместе с кровью, вместе с последними каплями жизни. — Похорони рядом с ним. — Нет! — Чавон замотал головой, слёзы брызнули из глаз, потекли по щекам, смешиваясь с кровью. — Ты будешь жить, капитан! Ты не можешь оставить город! Ты не можешь оставить нас! Ты нужен нам! Ты слышишь? Ты нужен! — КАПИТАН! Гул голосов прокатился по двору. Бой был окончен. Последние враги пали или сдались на милость победителей. И все, кто мог стоять на ногах, ринулись к башне, к своему командиру. — Господин Чон! — Капитан! — Чонгук! Они окружили их плотным кольцом — залитые кровью, израненные, измученные, но живые. Смотрели на своего капитана, лежащего на коленях у Чавона, и в глазах их был ужас. Тот самый ужас, который бывает, когда рушится мир, когда уходит опора, когда теряют того, кто казался вечным. Чонгук уже не слышал их. Перед глазами плыло, темнело, но сквозь пелену, сквозь надвигающуюся тьму он увидел ЕГО. Тэхён стоял прямо перед ним. В том самом светло-сером ханбоке, в котором готовил ужин в их последний мирный вечер. Волосы его были слегка растрёпаны, на губах играла лёгкая улыбка, родинки под глазом, на кончике носа были на месте. Он был прекрасен — так же прекрасен, как в тот день, когда Чонгук впервые увидел его. Он склонился над Чонгуком, рассматривая его, и в глазах его была такая любовь, такая нежность, такая бесконечная нежность, что сердце Чонгука зашлось в последнем ударе. — Здравствуй, любовь моя. — тихо сказал Тэхён. Чонгук улыбнулся. Самая счастливая улыбка за многие недели. Самая спокойная. Самая светлая. Рука его, лежавшая на плече Чавона, обмякла и с глухим стуком упала на каменный пол. Пальцы расслабились, ладонь раскрылась. Грудь поднялась в последний раз. Глубокий, судорожный вдох — и замерла. Выдох. И тишина. Глаза остались открытыми, но взгляд их был устремлён куда-то вдаль, сквозь стены башни, сквозь время, сквозь саму смерть. И на губах застыла улыбка — та самая, счастливая, которую Чавон видел у него только рядом с Тэхёном. — Капитан? — Чавон тряхнул его, сначала осторожно, потом сильнее. — Капитан! Друг! Чонгук! Нет, нет, нет, не смей! Ты не можешь умереть! Слышишь? Ты не можешь! Он тряс его, бил по щекам, кричал, но тело было неподвижно, глаза не моргали, грудь не вздымалась. — Чонгук! — заорал Чавон в голос, и этот крик эхом разнёсся по двору, отразился от стен, ушёл в небо. — Чонгук, вернись! Пожалуйста! Вернись! Ты не можешь нас оставить! Не можешь! Слёзы текли по его щекам, смешиваясь с кровью и грязью, капали на лицо Чонгука, но тот не чувствовал. Рядом кто-то всхлипнул, кто-то застонал, кто-то упал на колени, закрывая лицо руками. Суровые воины, прошедшие десятки боёв, видевшие сотни смертей, не боявшиеся ничего на свете, плакали сейчас, как дети. Их капитан умер. Чавон, всё ещё сжимая тело друга в руках, медленно поднял ладонь, положил на лоб Чонгука и начал вести вниз, закрывая ему глаза. Рука его дрожала, слёзы капали, но он делал это бережно, с любовью, как делают только для самых близких. — Спи спокойно, друг. — прошептал он сквозь слёзы. — Ты заслужил покой. Ты сделал всё, что мог. Ты отомстил за него, за нас. Вы теперь вместе. Он посидел так минуту, другую, прижимая к себе тело капитана, не в силах отпустить. Потом поднял голову. Лицо его было мокрым от слёз, но голос звучал твёрдо, как и подобает командиру. — Собирайтесь. Мы выдвигаемся домой. Найдите телеги и коней. И ткань. Много ткани. Мы заберём всех своих. Они работали всю ночь и весь следующий день. Чавон отдавал приказы чётко и холодно, хотя внутри у него всё разрывалось. Он ходил по двору, проверял, осматривал, указывал. Нашли во вражеском обозе несколько крепких телег — тяжёлых, дубовых, с железными осями, обитых металлом. Запрягли лошадей — тех, что уцелели в бою, перебирали упряжь, проверяли колёса. Собирали тела своих товарищей — тех, кто пал в этом последнем бою. Аккуратно укладывали в телеги, заворачивая в чистую ткань, которую нашли в крепостных кладовых. Стояла тишина, нарушаемая только скрипом телег и сдавленными рыданиями. Чавон сам укладывал Чонгука. Он завернул его в лучший шёлк, какой смог найти — белый, с вышитыми золотыми нитями драконами, с узорами из облаков. Поправил складки, расправил ткань на лице, оставив открытым только спокойное, умиротворённое лицо. Укрыл своим собственным плащом, который снял с себя, несмотря на холод. Долго стоял над ним, глядя в это лицо, такое родное и такое чужое теперь. — Ты теперь с ним. — тихо сказал он. — Вы вместе. Как и должно быть. Я позабочусь, чтобы вас похоронили рядом. Обещаю. Тела врагов не собирали. Чавон приказал сжечь их всех вместе с крепостью. Подожгли факелами, и пламя быстро охватило деревянные постройки, перекинулось на стены. Пусть лежат, пусть горят, пусть пепел их развеется по ветру — они этого заслужили. На рассвете третьего дня караван тронулся в путь. Телеги скрипели, лошади тяжело дышали, люди шли молча, опустив головы. Обратная дорога всегда тяжелее, чем путь к цели. Особенно когда везёшь домой мёртвых. Они шли через горы, через перевалы, через леса. Хоронили по пути тех, кого не могли довезти — тела начинали разлагаться, и приходилось оставлять их в придорожных могилах, с молитвами и слезами. Но Чонгука везли. Чонгук должен был вернуться домой. Чавон шёл рядом с телегой, на которой лежал капитан, и разговаривал с ним. Рассказывал о том, что происходит в городе, о новых рекрутах, о том, как они его искали, какие бои им пришлось выдержать. Иногда ему казалось, что Чонгук слышит. Иногда он даже ждал ответа. — Ты только не сердись, что мы долго. — говорил он, глядя на застывшее лицо. — Дорога тяжёлая. Но мы довезём. Обязательно довезём. Через три недели они вошли в Кёнджу. Город встретил их тишиной. Люди выходили из домов, смотрели на караван, на телеги с телами, и крестились, шепча молитвы. Женщины плакали, мужчины снимали шапки, дети прятались за юбками матерей, испуганно выглядывая из-за них. — Капитан Чон.. — пронёсся шёпот. — Они везут капитана Чона. Чавон вёл караван не в казармы, не в городской центр. Он вёл их на холм. Туда, где под старой сакурой ждал Тэхён. Холм встретил их цветущей сакурой. Странно — был уже июнь, сакура давно отцвела, должна была отцвести ещё в апреле. Но здесь, на этом холме, она стояла в полном цвету, укрывая землю розовым одеялом лепестков. Ветви гнулись под тяжестью соцветий, лепестки кружились в воздухе, падали на землю мягким снегом. Словно сама природа ждала возвращения хозяина. Словно само время остановилось здесь, чтобы дать им возможность воссоединиться. Чавон приказал остановиться. Сам подошёл к телеге, осторожно поднял тело Чонгука на руки. Чонгук был тяжёлым — даже в смерти вес не уменьшился. Чавон нёс его, не чувствуя тяжести. Он пошёл вверх по склону, к тому месту, где под сакурой виднелся аккуратный холмик, усыпанный лепестками. Холмик Тэхёна. Рядом с ним было пустое место — словно сама земля ждала, когда к нему присоединятся. Опустил тело на землю рядом с могилой Тэхёна. — Копайте. — приказал он своим людям. — Здесь. Рядом. Чтобы они были вместе. Они копали всю ночь при свете факелов. Могила должна была быть достойной капитана. Глубокой, ровной, с крепкими стенками, чтобы земля не осыпалась. Лопаты врезались в землю, выворачивали комья, люди работали молча, только дыхание нарушало тишину. Когда яма была готова, Чавон сам опустил тело в неё. Поправил ткань, в которую был завёрнут Чонгук. Поцеловал его в лоб в последний раз — холодный, уже неживой, но всё ещё родной. — Спи спокойно, друг. Ты дома. Они засыпали могилу. Земля глухо стучала по ткани, скрывая тело навсегда. Насыпали высокий холмик, утрамбовали землю, выровняли. Рядом с первым холмиком появился второй — такой же аккуратный, такой же укрытый лепестками. Кто-то принёс доски. Кто-то — инструменты. За несколько часов сколотили небольшой аккуратный заборчик, огородив оба холмика, отделив их от остального мира. Поставили надгробную плиту из белого камня, на которой искусный мастер вырезал надпись. Чавон стоял перед плитой, читая вслух, и голос его дрожал. — Чон Чонгук. 01.09.1866 — 06.06.1898. Чон Тэхён. 30.12.1872 — 29.04.1898. Они будут вместе, даже после забвенья... Он сглотнул комок в горле. Помолчал, собираясь с силами. Потом положил руку на плиту, тёплую от солнца. — Вы будете.. — тихо сказал он. — Мы позаботимся об этом. Клянусь. Я буду приходить сюда каждый год. Буду рассказывать вам новости. Буду приводить солдат. Вы не будете забыты. Ветер шелестел листвой сакуры, роняя лепестки на свежие могилы. Лепестки ложились на холмики, укрывая их розовым одеялом, соединяя два холма в одно целое. Казалось, сама природа благословляла их союз. Армия стояла молча, глядя на могилу своего капитана и его любимого. Кто-то плакал, кто-то молился, кто-то просто смотрел, запоминая этот момент навсегда. Суровые воины, прошедшие огонь и воду, не стеснялись слёз. Потом они ушли. Оставили Чонгука и Тэхёна вдвоём под цветущей сакурой, с видом на реку, на город, на всю их жизнь, которая осталась там, внизу. Чавон уходил последним. Остановился у заборчика, обернулся. — Прощайте, друзья. — сказал он. — До встречи. И пошёл вниз, к своим людям, к городу, к жизни, которая продолжалась, несмотря ни на что. Я закрывал глаза — ты был со мной. Я открывал, но падал в пустоту. Смерть нам стала лишь стеной, За которой я тебя найду.