Не(возмо)жное

      В сентябре мир пах рыжей пылью, которую оставили после себя наноботы Бируни. В октябре пахло всё ещё страхом и гарью. В ноябре — первым самопечённым хлебом и надеждой. Потом лёг снег, чистый и плотный, и мы были готовы к зиме.       А сейчас, в середине февраля, пахнет овсяным печеньем, которое учится печь Сара под чутким руководством Сабрины. Да, нас стало больше с тех пор, как я писал в дневнике последний раз.       Почему же я снова пишу? Наверное, мне это нужно: воспоминания, которые потом можно будет потрогать и оживить; немного времени наедине с собой. Есть что-то успокаивающее и завораживающее в том, как ручка плывёт над чистым листом, оставляя после себя вязь, где живут твои мысли, эмоции, чувства. В конце концов, почему я должен докапываться до причин, если мне это просто нравится? Это не сеанс у психоаналитика. Хотя… нынче все мы психологи друг для друга.       В каждом человеке так много всего! Так много маленьких историй и так мало возможностей их прочесть. Ведь неловко же сказать кому-то: я хочу тебя рассмотреть. Ну, по крайней мере, до Бируни так было.       А нам нужна память. И её противоположность — надежда. Чтобы смысл имело и то, что мы потеряли. Чтобы взять прошлое и построить из него будущее.       Возможно, когда-нибудь будут написаны книги об этой грандиозной катастрофе. Возможно, в них коснутся научной стороны вопроса. Или социологической. В конце концов, это самое значительное событие в истории человечества, навсегда изменившее мир. Сколько миллионов людей погибли?       Но я считаю, что к этой истории нужен и более личный подход. Ведь это история о нас — обо всех сразу и о каждом в отдельности.       Знаете, когда мир вокруг рушится, лучше поставить перед собой несколько простых задач и сосредоточиться на них. Пока работаешь над ними, у разума есть возможность справиться с ситуацией. Если преодолеть первый шок — от смертей и внезапной изоляции — то позже может появиться план получше.       Так и мы, сначала дрейфуя по течению и думая, как прожить с вечера до утра и с утра до вечера, постепенно очухались и, фигурально выражаясь, взяли вёсла в руки. Теперь мы хотим восстановить то, что нам нужно. И мы заражаем друг друга надеждой.       Как-то само собой сложилось, что Эбигейл стала лидером нашего сообщества. Мы всё, конечно, решаем голосованием и никто никому не даёт приказаний, но так уж вышло: она — глава, а я кто-то вроде её зама. Или правой руки? Старпом? Как ни назови, я от этого не то чтобы в восторге.       Думаю, к лету тут будет настоящая община. Люди каким-то образом находят дорогу к нам, и сейчас нас уже двадцать, если не считать детей. Их пока немного, но со временем придётся подумать и о школе для них.       Как только сойдёт снег, нужно будет заняться закладкой фундаментов под новые дома. По крайней мере, три новых дома. Камень и дерево. Будем учиться строить так, как строили наши предки сотни лет назад. Странно: человечество так стремилось в будущее, а то оказалось столь похоже на прошлое. Только мы, избалованные цивилизацией, должны хорошенько постараться, чтобы в него вписаться.       Человек вообще плохо уживается с бесконечностью. Ему нужны стены, пределы, границы. Если таковых нет, он сам их придумывает. Вот мы и обустраиваем своё поселение, словно маленькую крепость. Да, моим ремингтону и глоку не приходится скучать в одиночестве в оружейной. И тут я согласен с Эби: в некотором отношении мы всегда должны оставаться зверьми, чтобы защититься от зверей, иначе те покорят и убьют нас, и род наш прервётся. Стивен, конечно, как бывший преподаватель социологии, не смог не пуститься в рассуждения, чей же именно род продолжится, если мы останемся зверьми. Однако это всё философия и лирика. У нас есть занятия гораздо важнее философии, а лирика хороша под перебор гитарных струн…       Иногда так и подмывает напомнить Стивену, как при первой встрече он навёл пистолет на нас с Лукасом. Нет, вы не подумайте, теперь мы настоящие друзья, но если бы тогда Эби не разрулила ситуацию, вполне вероятно, что сейчас некому было бы утомлять вас этими жутко умными мыслями.       А вообще нам везёт на хороших людей. Найджел, инженер-гидротехник, чей опыт гораздо ценнее золота. Сабрина, су-шеф одного из ресторанов Тима Хортона: без неё мы не умерли бы от голода, но с ней наше меню великолепно! Хейзел, тренер по верховой езде и ветеринарный фельдшер, которая привела с собой трёх лошадей и теперь заведует всем нашим поголовьем скота. Робин и Шон, двое фермеров довольно солидного возраста, которые знают о земле то, чего не вычитать ни в одном учебнике.       Найджел весьма поэтично назвал наноботов ленивыми паразитами: они пожирали металл, который находился на поверхности, легкодоступный, этакий фастфуд для детишек Межзвёздного бродяги. Города стали их пиршественными залами, но под землёй остались лежать километры труб. Им повезло. Точнее, повезло нам. Ведь кроме труб уцелело, как оказалось, много разного добра — на нижних складских уровнях, упакованного в дерево и картон, хранившегося в масле или по какой-то странной прихоти не тронутого этим поганым песком.       Так что особо жаловаться не приходится. Мы изучаем карты, отмечаем места, которые уже обыскали, и те, в которые собираемся наведаться. Это называется поисковыми экспедициями, и ни разу команда не возвращалась с пустыми руками. Рано или поздно нам придётся выбираться и в крупные города, но пока хватает окрестностей.       По медицинской части у нас порядочный запас всяких лекарств и необходимых Чимину штук. Мой муж доволен, следовательно, я тоже.       Парочка коров по осени прибилась сама, а самая первая, всеобщая любимица Франческа — имя ей выбрали Томми, Эл и Джейден, так и прижилось — в январе одарила нас чудесной тёлочкой Пенни. К пяти овцам добавились семь коз и старый козёл, который, судя по округлившимся бокам его подружек, ещё не утратил своё мужское достоинство. Двадцать семь кур, десяток уток, три вышеупомянутые лошади — в общем, сарай оказался не так уж и большим, как представлялось раньше. А ещё четыре чесапик-бей-ретривера и троица непонятного происхождения кошек, но никто и не думает жаловаться.       Не составляет труда представить, что через пару лет на месте ранчо вырастет деревня, правда?       И всё же мы невообразимо много потеряли, и мне очень не хочется больше никого терять.       Я имею в виду Джона. Нашего тихого, доброго Джона, чьё сердце и мысли так и остаются до сих пор в Сиднее, с навсегда недоступными для него женой и детьми. Вселенная иногда ведёт себя как чёрствая гадина, и это как раз его случай.       Сегодня вечером я застал его на заднем дворе, когда он сжигал свои письма. Слова, которые его жена уже никогда не прочитает. Разве это не ужасно?       Со стороны реки дул кусачий, будто пересыпанный алмазной крошкой ветер, с потрёпанного неба летело нечто, что никак не могло определиться, чем оно хочет быть — дождём или снегом, а Джон стоял, не шелохнувшись, высокий и худой, вместе со своей болью, блуждавшей в его задумчивых глазах, пока костёр пожирал листки один за другим.       — Интересно, почему самое банальное, что мы можем сказать друг другу, всё равно очень хочется слышать? Люди повторяют «я тебя люблю» снова и снова, как дикари, что выучили три слова и твердят их, словно молитву, — он оторвался от созерцания огня и посмотрел мне в глаза с душераздирающей горечью. — Почему любовь должна измеряться утратой?       Что я мог ему ответить? Я, бессовестный везунчик, который в разразившемся апокалипсисе не только нашёл свою семью, но и обрёл ещё одного сына?       А Джон потерял троих самых дорогих для него людей и застрял в своей личной стадии горя. Все попытки Сары, чья любовь к нему была столь очевидна, вытащить его из этого состояния выглядели как неудачная игра в бисер на заброшенном кладбище.       — Как легко сжечь прошлое и как трудно его забыть, — мягко сказал Джон, не нуждаясь в моём ответе. — Кто-то умер. Кто-то умер, а мир продолжает жить. Не так уж плохо было бы умереть и мне, верно? — и безо всякого перехода добавил: — Съешь печеньку. Сара печёт великолепное печенье.       Небо совсем почернело, и заплясала снежная круговерть: серебристая пыль закручивалась в столбы, искрилась в голубом лунном свете, разбрасывала по сторонам призрачное сеево.       Нужные слова упорно не желали приходить ко мне в голову, а выдать что-то пафосное типа «мы все вместе и каждый поодиночке идём по ведущей к нормальной жизни тропинке, и я надеюсь, что ты сможешь выйти из своего леса скорби, вернуться к жизни и жить её» казалось идиотизмом.       Порывы ветра забирались под незастёгнутую парку Джона, и он зябко поёжился.       — Мы искали в небесах Бога, Юнги, или какой-нибудь его технический эквивалент. Кого-нибудь, кто позаботится о нас. Вот наноботы и позаботились, — он невесело ухмыльнулся. — Как узнать, что чего-то с тебя уже хватит? Что дёргает за тот рычаг, который выбрасывает знак «стоп»?       Костёр догорел, и больше всего на свете мне хотелось увести несчастного человека прочь от кружащегося в морозном воздухе пепла. Туда, где тепло, люди и запах дома.       И тогда я подумал, а что бы сказал Чимин? Мой светлый, драгоценный Чимин, который находил правильные слова так легко и естественно, будто они всегда наготове, трепетали на кончике его языка в ожидании нужного момента.       — Я верю, что словами можно крепко обнимать и больно ранить, — я взял Джона за левое плечо и нашёл в себе мужество посмотреть ему прямо в глаза. — Они нас разводят и объединяют, уничтожают и воскрешают. В детстве нам говорили, что есть волшебные слова «пожалуйста» и «спасибо». Но сейчас я понимаю, что волшебные слова совсем другие. «Я за тебя переживаю», «я думаю о тебе». Слова-обереги, которые мы произносим близким. Они проникают внутрь и остаются в сердце. «Я рядом», произнесённое шёпотом в холодный зимний день, согреет душу. «Я с тобой» — растворится в человеке и поведёт его вперёд, — я положил вторую руку на правое плечо и слегка встряхнул его, глядя в широко распахнутые глаза. — Джон, тут есть люди, которые могут сказать тебе нужные слова, но сейчас перед тобой Мин Юнги, и, пожалуйста, услышь меня: я за тебя переживаю и я рядом!       Неожиданно Джон зло всхлипнул и схватил меня за грудки. А когда я морально был готов получить по морде, он вдруг обнял меня и зарыдал…       Мне совершенно не хочется описывать, как мы успокаивали друг друга — да, я плакал вместе с ним и совершенно не стыжусь этого, просто… Просто я не хочу. Не сейчас.       На завтра у нас запланирована вылазка в Линдсей: неделю назад мы с поисковой группой наткнулись там на крошечный универсам, который оказался совершенно нетронутым. Мы не смогли ничего забрать оттуда, потому что и так были загружены под завязку, и решили вернуться позже.       Так вот, сегодня Джон вызвался идти с нами в составе группы, и я считаю, что это маленькая победа. Победа для нас всех. Маленький шаг одного человека в перспективе может вывести его на верную дорогу.