Тринадцатое февраля
6 марта 2026 г., 09:42
Я встал с кровати с максимальной осторожностью, и всё же Чимин зашевелился и начал выбираться из постельного кокона следом за мной.
— Поспи ещё немного, — я обнял его, как огромное буррито, и поцеловал в закрытые веки.
— Хотел вас проводить, — сонно прошептал он, выпростал руку из-под одеяла и слепо протянул её вперёд.
Я поймал тёплую ладошку, приложил к своей щеке, а после поцеловал крошечное углубление, где сходились линия ума и линия жизни.
Слабая улыбка тронула его губы, и он, не открывая глаз, смешно сморщил нос.
Почему мне не хватает слов, чтобы сказать, как я его люблю? Наверное, в жизни каждого из нас есть что-то такое, что имеет первостепенное значение, о чём просто необходимо поведать миру. Вот только, пытаясь это сделать, сталкиваешься с неожиданным препятствием: то, что тебе кажется важнее всего на свете, теряет свой высокий смысл, облечённое в слова, становится мелким, будничным… Или всё-таки стоит набрать побольше воздуха в грудь, открыть рот и начать говорить, но где взять подходящие обороты? Как мысль, кажущаяся во сне гениальной, при пробуждении оказывается бессмысленным сочетанием слов, так и признания, которые я мог выпустить наружу, потеряли бы свою силу и очарование, обратившись звуком.
Иногда мои сны полны другой жизни. В них живёт музыка, порой прекрасная, порой пугающая. Пёстрые световые блики играют в витражных стёклах. Звуки сияют ярче звёзд, а звёзды звенят, как колокольчики. На полнеба пылает и переливается полотнище северного сияния, похожее на гигантский занавес…
Но мне не нужна никакая другая жизнь. Каждый день мы продолжаем жить так, как умеем, невзирая на гибель близких, неуверенность и порой — отчаяние. У каждого своя история о прежнем мире и о том, каким он стал теперь, а наша с Чимином — всегда одна на двоих.
Мне бы хотелось верить в Бога, потому что очень не хочется верить в то, что после смерти уже ничего не будет. Хотя это логично: раз мы приходим из небытия, то в небытие и уйдём. Но я верю в звёздное небо и в бесконечность Вселенной. В великое Там Наверху. И — у нас под ногами. Потому что бесконечность работает в обе стороны. Значит, мы с Чимином будем всегда. Всегда и вместе. Мне нравится ход моих мыслей!
А ещё мне приносит невыразимое наслаждение наша плотская привязанность друг к другу, которая проявляется в бессчётном количестве крошечных прикосновений, задержавшихся ладоней, в прочих неприметных деталях и мелочах…
Бросив взгляд на снова уснувшего мужа, я выскользнул за дверь и спустился на кухню.
Люк и Эшли присоединились, когда я уже подкрепился вчерашней тушёной олениной с хлебом, а чуть позже появился и Джон.
В прошлом Люк работал консультантом в магазине охотничьих товаров, так что его опыт в новом мире пришёлся очень кстати. Эшли была гидом в Каварта-Лейкс, а теперь они составляли весьма подходящую пару — оба высокие, крепкие, черноволосые, с широкими лицами и бронзовой кожей алгонкинов.
Мы часто отправлялись на вылазки втроём, и каждый мог положиться на другого, как на самого себя. Поэтому я понимал некоторое недовольство, которое Люк пытался скрыть за безразличным выражением лица. Но Джон сегодня идёт с нами — так надо.
Предупредив, что проверю собак, я надел куртку и вышел на заднее крыльцо. Утро выдалось хрустким, зябким и сладким, как спелое яблоко.
Прямо передо мной был курятник с выгулом, и там уже вовсю хозяйничала Сона. Хорошая девчушка, бойкая смешливая блондинка пятнадцати лет, которую, казалось, не затронул никакой апокалипсис. Она отмахивалась от всех вопросов о своей прежней жизни, и мы знали только, что она жила в Ирокез-Фолс и очень любит животных. Лучшую помощницу для Хейзел трудно было представить.
За верёвочной оградой выгула кудахтали и бранились коричневые и пёстрые куры, а Сона напевала детскую песенку про слонёнка. Голос у неё был не очень, она это знала, но слышать её могли только куры и, подальше, коровы и овцы в хлеву.
Она зачерпнула совком зерно из контейнера для корма и метнула его быстрым движением запястья по выскобленной земле выгула. Куры кинулись ему вдогонку.
— Они такие милые и безмозглые! — рассмеялась Сона и зачерпнула ещё один совок.
Я улыбнулся в ответ, а наши чесапики — Бастер, Скаут, Эйджекс и Дина — уже неслись через двор, вздымая серебристую пыль. Старший, Бастер, ткнулся мокрым носом мне в ладонь и коротко гавкнул: привет, мол, идём?
***
Был мягкий, как атлас, мороз. Снег под ногами — точно перья, и пахло елью и звёздами. Я шёл первым, за мной — Джон и Эшли с волокушами, Люк — замыкающий. Бастер и Скаут бесшумно скользили по бокам; собаки стали нашими предохранителями, носами и ушами в мире, где тишина могла быть опасным хищником. Десять километров до Линдсея в былые времена — десять минут ленивой поездки на автомобиле под музыку из динамиков. Сегодня это почти два часа молчаливой ходьбы по щиколотку в снегу. — Дошли, — негромко произнёс Люк, поправляя лямки рюкзака. Полгода назад нашему взгляду предстал бы типичный провинциальный город: машины, ползущие от одного перекрёстка к другому, тротуары с прогуливающимися без спешки туристами, рекламные щиты вдоль улиц и блестящие витрины магазинов. Теперь Линдсей молчит. И некому позировать для селфи перед развалившимися зданиями или переплывать на каяках озеро, образовавшееся из сточных вод. Мёртвый город как напоминание о том, насколько сильно мы не ценили свою прежнюю комфортную жизнь, воспринимая все блага цивилизации само собой разумеющимся. Мы двигались осторожно, держась правой стороны улиц. Бастер и Скаут трусили рядом, настороженно поводя ушами. — Джон, ты как? — тихо спросила Эшли. Новички на вылазках всегда воспринимались как уязвимая часть команды, так что вопрос был задан отнюдь не с целью уколоть. — Всё отлично, — кивнул Джон, выдыхая в морозный воздух тёплые облачка пара. Пребывать в этом счастливом заблуждении ему оставалось секунд сорок. Бастер глухо, утробно зарычал, наращивая громкость, Скаут вздёрнул верхнюю губу и обнажил клыки; шерсть на их холках встала дыбом. Мы остановились, как всегда спиной к спине, и тут тишина взорвалась лаем. Из-за угла разрушенного здания почты выскочили семь или восемь собак, тощих, с поджатыми хвостами и безумными глазами. Голодные. Опасные. Спокойствие мёртвого города вспороли хлёсткие хлопки выстрелов. Первый пёс перевернулся в воздухе, окрашивая снег в густой багрянец. Бастер и Скаут рванулись вперёд, перехватывая тех, кто подобрался слишком близко. Короткая, яростная схватка: визг, хруст костей, тошнотворный запах псины и несколько собачьих трупов, оставшихся в парящих лужах крови. Мне совершенно не хотелось разглядывать то, во что превратились бывшие когда-то домашними любимцами одичавшие твари. Однако, как оказалось, наши проблемы на этом не закончились. Из развалин вышли люди, трое мужчин и две женщины. Нас с ними разделяла сотня метров, и они медленно, пошатываясь и странно размахивая руками, двигались в нашу сторону. Одежда на них выглядела нелепо и странно: яркие лыжные куртки поверх изорванных пальто, какие-то шали, намотанные на головы. — Эй, герои! — выкрикнул один из них, с густой рыжей бородой, и попытался изобразить радушие, не лишённое оптимизма, однако выглядело это так, будто он мучается от запора. — Люди! — заорала долговязая тощая женщина. — Живые люди, вы видели? А мы думали, все сдохли! Другая, в облезлой меховой шапке, вдруг заплакала, размазывая слёзы по грязным щекам. — Я хочу домой, — заныла она. — Я хочу к маме. — Заткнись! — рявкнул коренастый мужчина с татуировками на скулах. — Мы идём в Торонто. Там всё есть. Там правительство, слышите? Эвакуация! — он захохотал, и смех его эхом разнёсся по пустой улице. Бастер и Скаут, не сводя внимательных глаз с чужаков, замерли рядом с Люком, готовые сорваться с места и ринуться вперёд в любой момент. Я почувствовал, как мой желудок неприятно сжался. Наркота? Психоз? А может, они из тех, кто руководствуется принципом: зачем строить убежище от наводнения, если следующим катаклизмом может стать землетрясение? В чём вообще смысл существования, если в любой момент может прилететь какая-то херня из космоса? Как бы то ни было, дикая, пустая эйфория на их лицах не сулила нам ничего хорошего. — Мы вас не задерживаем, — спокойно сказал Джон, делая шаг вперёд. — Идите своей дорогой. — Своей дорогой? — татуированный вдруг перестал смеяться. Лицо его исказилось гримасой ненависти. — Знаешь, приятель, пожалуй, мы лучше пойдём с вами. У вас, — он оглядел нашу одежду и ружья, — у вас всё есть. А мы имеем право! — У нас ничего нет, — твёрдо сказал Джон. — Вы же видите, мы сами побираемся. — Врёшь! — взвизгнула длинная, приплясывая на месте. — У вас жирные собаки! Мы пойдём с вами. Мы хотим в вашу тёплую норку! — Право, право! — загалдели остальные. Женщина в шапке перестала плакать и уставилась на нас одуревшими жадными глазами. — Послушайте, — снова начал Джон, выставив руки ладонями вперёд. — Мы не знаем, что с вами случилось, но вы… Договорить он не успел. Татуированный выхватил пистолет; мы с Люком и Эшли оказались быстрее. Бородач сделал несколько па назад, словно танцор, покидающий сцену после выступления, и упал на спину. Его молчаливый товарищ словил пулю прямо в лоб, после чего рухнул, как мешок картошки. Татуированный осел, прислонился к остаткам стены и, казалось, спал. Женщина в меховой шапке, раскинув руки, смотрела в небо широко открытыми глазами, словно высматривала там не летающие нынче самолёты. Длинная успела отбежать дальше всех, но и ей уже не дойти ни до Торонто, ни до какого другого города. Джон смотрел на мёртвых, и лицо его было белее снега. — Это были люди, — прошептал он. — Всего лишь люди. — Это были звери, — жёстко ответил Люк, перезаряжая карабин. — Запомни: никаких колебаний. Кто колеблется — всегда в жопе. Таково главное правило этого мира. Я подошёл к Джону, взял его за плечо. — Ты пытался говорить. Они не слышали. — А может, я просто не нашёл правильных слов? — он посмотрел на меня с тоскливой болью. — Иногда таких слов не существует. Сделай выбор, или выберут за тебя, — Эшли хлопнула его по спине и снова взялась за волокуши. — Знаешь, как сделать так, чтобы ни у кого и никогда не возникло мысли, что у тебя можно что-то отнять? Ответ прост — напугать до усрачки. На мало-мальский вызов отвечать так, чтобы судьба вопрошающего долго вызывала озноб у желающих вопрос повторить, — она посмотрела на Джона и прищурилась. — Нам пришлось постичь эти простые вещи и реагировать соответственно. Я отпустил его плечо, поправил куртку и строго — провались она к чёрту, эта строгость, вместе с миром, в котором мы вынуждены делать и говорить такое! — сказал: — От нас зависят и другие люди, не забывай об этом никогда. И то, что мы сделали, мотивировано только желанием выжить. А в выживании ничего красивого нет. Мы молча двинулись в направлении магазина. Пока мы шли, мне в голову пришло, что теперь я знаю, что такое гуманитарная катастрофа. Это когда человек, получивший гуманитарное образование, попадает в экстремальную ситуацию. Жалкое зрелище… В экстремальной ситуации нужно руководствоваться не гуманизмом, а здравым смыслом. Помогать нужно тем, кому можно помочь. С тех самых пор, как люди научились ходить на двух ногах, мы привыкли бить друг друга по голове, чтобы забрать у соседа то, чего хотим для себя — землю, ресурсы, деньги, секс. Неужели таков наш путь? Может, тогда лучше остаться животными? А может, животные не занимаются массовым уничтожением друг друга только потому, что не имеют инструментов для осуществления этого? Как знать… Вообще хреново, что процесс самораскручивающийся — если одна толпа взяла оружие, все соседи вынуждены сделать то же самое, без вариантов. Чем больше стволов, тем короче срок до первого выстрела, а там… Появился труп — появился счёт. И счёт этот нельзя закрыть, он умеет только расти, подтягивая к процессу вчера ещё мирных людей. С этой точки зрения отсутствие у нас соседей представляется благом. С другой стороны, людям свойственно сбиваться в стаи, и кто знает, как оно повернётся в будущем? А вообще, я считаю, безбудущность — отличная штука. Это зрелость. Понимание того, что любое настоящее — это чьё-то будущее, а любое будущее — чьё-то прошлое. Как только мы попадаем в Будущее, заглавная буква мгновенно превращается в строчную. Чёрт, мне нужен перерыв, чтобы осмыслить то, что я сам только что написал…***
Маленький универсам «ФрешКо» действительно оказался нетронутым. Дверь была заперта изнутри, и мы выбили её со всем возможным уважением к бывшим хозяевам, наверняка уже давно мёртвым, но без зазрения совести. Мы пришли не грабить, а взять то, в чём нуждались. Мы вошли внутрь, в полумрак, пахнущий морозом и пылью, и рассредоточились по периметру. Собаки остались сидеть у входа. — Работаем быстро, — привычно скомандовал я и направился к отделу с одеждой. Эшли — к консервам и крупам. Люк — к хозяйственному: свечи, спички, батарейки и прочие мелочи, которые ещё были годными. Джон нашёл канцелярию — альбомы, ручки, краски. Детям пригодится. Эшли присвистнула и позвала меня: — Юнги! Иди сюда, тут такое! На стеллаже с продуктами быстрого приготовления аккуратно лежали пачки и стаканчики с лапшой, супы в пакетиках. Всё, что мы тайно любили в прошлой жизни, напоказ презирая за «химию» и «вредность». Сейчас это казалось сокровищами. — Берём всё, — коротко сказал я. Эшли широко ухмыльнулась: — Когда я вижу такие сокровища, чувствую себя спецом по сквалыжничеству, скупердяйству и скаредности, — она принялась аккуратно складывать упаковки в мешок. — Маэстро мелочности, — отозвался Люк. — Профессионал прижимистости, — Джон тоже решил не отставать. Я усмехнулся: — В этом мы все поднаторели. Мальчики, помогите даме, а я быстро проверю подсобку. Небольшое помещение оказалось завалено пустыми коробками, и я уже хотел выходить, когда увидел на столе в дальнем углу подарочный пакет. Серебристого цвета, с белыми звёздами и надписью «С днём рождения!», словно неуместный привет из прошлого мира, он стоял между пожелтевшим графиком смен и кружкой с давно засохшим кофе. Сверху лежала открытка с дурацким нарисованным тортом. «Позволь быть твоим свитером. С любовью, Марк». Марк. Кем ты был, загадочный Марк? Молодой парень, который собирался после работы на свидание? Купил подарок, принёс на работу, чтобы после отправиться на вечеринку? Я достал содержимое — брендированный чехол Гоби Корпорейшен, а в нём что-то мягкое, завёрнутое в несколько слоёв тишью. Не могу передать свои чувства, когда я развернул упаковку и взял в руки свитер. Кашемировый свитер. Лёгкий, мягкий, нежный, насыщенного алого цвета. Я прижал его к лицу и вдохнул. Пахло бумагой и самую малость — чем-то волшебно-дорогим, может, Шанель, может, Черутти. Мин Юнги не силён в том, что касается парфюма, но, чёрт возьми, запах был прекрасен! И тут меня накрыло.***
Солнце ласкало зелёные и бурые почки на деревьях вдоль дороги, золотило поля, врывалось в дома, нагревало улочки Ментона. А вечером его лучи багряными и фиолетовыми полосами ложились на холмы и затапливали лес у их подножия миллионами красок. В моей памяти навсегда останется запах мимозы, ощущение пыльцы на кончике носа, рулады птицы, певшей в небольшом саду под окном нашего номера. Родители Чимина подарили нам — отмахнувшись от нашего бубнёжа по поводу стоимости и с удовольствием отобрав у нас близнецов — на пятую годовщину свадьбы неделю на Лазурном берегу. В середине февраля воздух в маленьком приморском городке пах мимозой, морем и свежевыжатым апельсиновым соком, и это было чудесно. Когда мы заселились в номер, Чимин пришёл в восторг от кровати с балдахином, которая была словно слеплена из белоснежной ваты. Одеяло из кремовой дымки и подушки из ванильного крема — всё, как мечтал мой муж. — Юнги, как тут здорово! — с радостным смехом он повис у меня на шее и целовал моё лицо. И разве мог я сказать, что вся эта ванильная ваниль не по мне? Впрочем, если не вглядываться так уж пристально и не изображать из себя сурового брутала… Ох, ну что поделать, я никогда не мог сопротивляться своему любимому мужчине. Так что я тоже улыбнулся. В его пепельных волосах играли солнечные пятнышки, блик от света лежал у него на щеке, и весь он был такой маленький и чудесный, мой Чимин! В душе у меня вскипела нежность; она клубилась вокруг — как пылинки в солнечном луче, падающем мне на плечо. Подумать только, сколько вещей мы не видим, но при этом они влияют на нашу жизнь: воздух, гравитация, эмоции. Любовь. Иногда именно то, что нельзя увидеть, оказывается самым главным. Мы были возмутительно счастливы в том феврале. Мы пели, гуляли по городу, любуясь архитектурой и разглядывая людей. Гладили всех чёрных котов, которых нам довелось встретить, и смеялись над моими попытками говорить по-французски. Мы владели сокровищем, и этим сокровищем были мы сами. В День святого Валентина мы почему-то проснулись очень рано, и пока я валялся в постели, Чимин стоял у окна в одной лёгкой рубашке, пил кофе из чёрной фарфоровой кружки и смотрел на море. А я смотрел на него. Впитывал. Его силуэт на фоне окна. Движение стопы с крутым подъёмом. Тонкие лодыжки, стройные ноги. Я поворачивал его на воображаемом пьедестале и любовался грациозной линией бёдер. А потом Чимин повернулся ко мне и улыбнулся той самой улыбкой, от которой у меня всегда останавливалось сердце. Он отставил кружку и вынул из ящика туалетного столика маленькую коробочку. Завалился ко мне в постель, скользнул под одеяло и принялся щекотно целовать мою шею. Когда я уже почти пришёл в боевую готовность и одной рукой ухватил его за голую ягодицу, в другую руку Чимин всунул коробочку и, вывернувшись из захвата, радостно рассмеялся: — Сперва подарки! — он потянулся к моему уху и прошептал: — С праздником, любимый. Вздохнув, я открыл свой подарок и ахнул: там оказался дорогущий черепаховый медиатор. — Чимин… — слова у меня закончились. А он только закатил глаза и требовательно протянул руку: — Ну, где мой? Я молча встал и, в чём мать родила, направился к шкафу, где на самой высокой полке накануне спрятал свой сюрприз. Чимин захихикал — видимо, мой горделиво раскачивающийся член привёл мужа в неописуемый восторг — и швырнул в меня подушкой. — С Днём святого Валентина, — прошептал я, протягивая фирменную коробку насыщенного красного цвета со всемирно известным логотипом, — поздравляет Валентино. Развернув подарок, Чимин захлопал в ладоши и довольно улыбнулся, так, что глаза его стали похожи на новорождённые полумесяцы: — Обожаю этот цвет! Но мой лучший свитер — всегда ты. Его слова неожиданно смутили меня; я даже пробормотал, что не заслуживаю любви такого мужчины. Чимин взял моё лицо в ладони. Я почувствовал его пальцы на щеках и на подбородке, а он притянул меня к себе и ласково поцеловал, забираясь языком под верхнюю губу. — Тебе не видно того, что видно мне, — Чимин погладил меня по скуле. — Ты — как кристально чистая заводь, в которой играет солнечный свет. Мои губы коснулись аромата его кожи, и я готов был кричать на весь мир: «Хочу лелеять тебя, обожать тебя, уступать тебе! Хочу, глядя на тебя, всегда тебя видеть!» И если любовь складывается не из этого, из чего тогда? В наслаждении мы были похотливы, как кролики, и невинны, как голуби. Мы не думали об этом, просто любили. Использовали всё время, что было в нашем распоряжении. Это было как свидание плоти с плотью, и мы лежали обнажёнными под прохладными простынями, слушая шум волн, разбивавшихся в отдалении о рифы. Весь тот день был похож на затянувшийся десерт. Обед в ресторанчике, где нам подали пасту с морепродуктами и ледяное белое вино. Прогулка по узким мощёным камнем улочкам, где мы целовались за каждым углом, скрытые от посторонних глаз тенью старых олив. Мы сходили на пляж и, лёжа на пледе, читали вместе, как и положено влюблённым, голова к голове. Вечером мы прогулялись, не разжимая объятий, в кафе и съели по греческому салату. А когда поднялись в номер, мне нестерпимо захотелось поцелуев. Через окно за спиной Чимина открывался вид на закат. Свет заходящего солнца растекался вокруг его плеч и головы, словно гало. — Чимин… — прошептал я, целуя плечо мужа. Мы занимались любовью, и это было прекрасно… Проснувшись, я уставился в яркое чистое небо и чувствовал, что мир — место доброе. Мысли мои обратились, естественно, к Чимину. Я перекатился на другой бок и облизал взглядом его голую спину, чёткие, чистые линии лопаток и позвоночника. То было моё любимое занятие по утрам.***
Сейчас я вижу те дни во всей их ясности. Чимин в голубой рубашке. Чимин на фоне закатного неба. Свежие зелёные ростки нашей с ним жизни и поздние кремовые ноябрьские розы. И голос Чимина, хрустящий, как свежий снег: «Пообещай, что мы всегда будем встречать весну так». Никто не приносил мне столько счастья, сколько Чимин. Мне даже в голову не приходило, что такое счастье возможно. Можно ли потрогать любовь на ощупь? Для меня наши чувства осязаемы, я могу ощутить их вес, когда беру на руки наших сыновей… — Юнги! — голос Люка вернул меня в настоящее. — Ты где застрял? Пора выходить! — Иду! — крикнул я, по-быстрому завернув свитер в тишью и запихнув его поглубже в рюкзак. Когда я вышел к ним, все трое с недоумением посмотрели на меня. — Юнги, ты чего там застрял? — Эшли строго покачала головой. — Сани полные. Надо уходить, чтобы успеть засветло. Мы по-быстрому попарно впряглись в волокуши, свистнули собакам и довольно бодро отправились в обратный путь. Казалось, красный свитер греет мне спину через толстый пуховик, и это было очень хорошее чувство. Снег поскрипывал под ногами, и всё, о чём я мог думать — Чимин с мальчиками ждут меня дома. Скоро настанет завтра, и оно, хочется надеяться, будет лучше, чем сегодня. И мы встретим весну. Пусть в середине февраля, среди горьких снегов утраченного мира, но это наша весна. Невозможная, ставшая возможной…
