Четырнадцатое февраля
6 марта 2026 г., 09:42
Утро на ранчо никогда не бывает праздничным в привычном понимании. Никто не отменял будничные заботы — уход за животными, охоту, уборку и прочую бытовуху. Похоже, мы все выросли и обнаружили, что на автомате, производящем чудеса, висит табличка «Не работает». Так что приходится стараться самим.
Когда мы всей семьёй спустились на кухню позавтракать, в нос ударил запах корицы и ванилина, отчего рот начал наполняться слюной.
Сабрина вовсю колдовала у плиты.
— Не смотреть! — прикрикнула она, заслоняя собой противень. — Живо за стол, пока каша и омлет ещё тёплые!
Томми скорчил недовольную гримаску:
— Можно без каши?
Сабрина, живо накрыв противень чистым полотенцем, повернулась к нему и, уперев руки в бока, назидательно произнесла:
— Мир не идеален, и не надейся, что он когда-нибудь таким станет. Он такой, какой есть, а как в нём жить — решать тебе. Когда немножко подрастёшь. А пока ешь кашу, и возблагодарим Господа за маленькие радости.
— Не вижу радости в овсянке, — буркнул Томми, забираясь на стул.
Наш мальчик на всех парах мчался к тому периоду детства, когда еда становится не столько приятной необходимостью, сколько возможностью проявить свой норов.
Чимин наполнил тарелки и ласково потрепал его по макушке.
— Просто ты смотришь с одной стороны, а можно попробовать с другой, — он зачерпнул ложечкой немного черничного варенья из стоявшей на столе банки и нарисовал на поверхности каши глазки и ротик.
Томми, забыв о своей вселенской обиде на овсянку, расплылся в улыбке, и Эл рядом с ним немедленно пискнул:
— Пап, я тоже так хочу!
Пока я помогал Лукасу справиться, насколько возможно, без падающей на стол и на пол еды, с его порцией, близнецы быстро подчистили свои тарелки и блестящими от предвкушения глазами наблюдали, как Сабрина размазывает маленькие кусочки масла по ломтикам белого хлеба — нынче масло было деликатесом, который приберегали для детей. Возможно, у нас появятся ещё коровы, и будет больше молока, но пока перебиваемся тем, что есть.
Как там раньше говорилось? Всё лучшее — детям? Согласен, однако мне больше по душе слова моего мужа: если в первые десять лет ребёнок окружён любовью, вряд ли что-то другое будет иметь значение; если нет — ничто уже значения не имеет.
Вообще я считаю, что ребёнок — это надежда, которую человек даёт миру, а мир — человеку. И получается, мы с Чимином невероятно богаты на эту самую надежду. Ну и на любовь, конечно.
***
До обеда я помогал Хейзел и Соне в хлеву, а потом с охоты вернулись Люк, Артур и Даррен. Естественно, все побросали свои дела и высыпали во двор посмотреть, какой добычей довелось разжиться. День на день не приходится, но сегодня повезло — мужчины несли парочку зайцев и несколько крупных, жирных диких индеек. Эйджекс и Диана гордо вышагивали рядом с людьми, и каждый из нас считал своим долгом похвалить и погладить наших замечательных помощников. К обеду стол ломился. Сабрина расстаралась — запечённая утка с какими-то травами, тушёные овощи, и каждому досталось даже по ломтю белого хлеба. А на десерт — пирог с яблоками и корицей. Эбигейл подняла кружку с чаем и провозгласила тост, перекрывая своим громким, хорошо поставленным голосом смех, гомон и звон ложек: — С праздником! С днём всех влюблённых. И просто с днём, когда мы все ещё живы и вместе. — И сыты! — добавил Робин, набивая рот уткой. Я сидел рядом с Чимином, держал его за руку и мы вместе смотрели на сыновей. Наши мальчишки самозабвенно уплетали пирог, до ушей перемазавшись начинкой. Когда с угощением было покончено, Эбигейл поднялась и жестом попросила тишины. — У нас есть ещё сюрприз, — сказала Эби и довольно улыбнулась. Она кивнула Люку, и он вынул из-под стола какой-то предмет, завёрнутый в старую скатерть. «Чёрт! Не может быть!» — молнией пронеслось в моём мозгу. — Юнги, — Эбигейл посмотрела прямо на меня. — Встань-ка. Я встал, надеясь и боясь, что надежда окажется ложной. — Юнги, мы все знаем, что ты не любишь пафосные речи, — она лукаво прищурилась, — поэтому просто прими этот знак благодарности от всех нас. Эби развернула гитару — акустическая гитара с коричнево-чёрным корпусом из канадского кедра, с шестью струнами и узким грифом — и протянула её мне. — Мы нашли её, когда ходили в Вудвилл три недели назад, — Эби посмотрела на Эшли и Люка, которые, улыбаясь, кивнули. — Музыка должна вернуться, Юнги, и ты станешь её проводником. Гитара. Настоящая. — Тайком от тебя притащили, — добавила Эшли, ухмыляясь. — Чимин помогал прятать. Я осторожно взял инструмент из рук Эби, чувствуя его вес, запах старого дерева и канифоли. Коснулся пальцами струн, и живой звук растёкся по венам забытым, казалось, удовольствием. Музыка. Она вернулась. Говорить я не мог. Ком стоял в горле, и всё тело словно пронзила игла размером с Си-Эн Тауэр. Музыка — самое мимолётное, самое эфемерное искусство. Она существует ровно столько, сколько звучит инструмент, а потом в одно мгновение исчезает без следа. Но ничто не заражает людей так быстро, как музыка, ничто не ранит так глубоко и никакие другие раны не заживают так медленно. Мелодия, которая тебя тронула, остаётся с тобой навсегда. Это экстракт красоты. Музыка приносит облегчение. Музыка всегда помогает. Сказочное безотказное средство. — Спасибо, — наконец выдохнул я. — Спасибо вам.***
День тянулся бесконечно долго. Мы с Джоном и Стивеном чинили изгородь в дальнем конце пастбища. Не успеешь оглянуться, как придёт пора выгонять скот на пастбище, так что нужно заранее привести его в порядок. Люк и Эшли ушли на разведку к Чемонгу — проверить, не появились ли там чужаки. Найджел возился с фильтрами в своей импровизированной лаборатории в западной пристройке. Хейзел давала очередной урок верховой езды Соне, Кристине и Элисон. Чимин возился с детьми; они лепили снеговика во дворе, и визг стоял на всю округу. Жизнь текла. Обычная, будничная, почти мирная. Я томился в ожидании вечера, когда мы с Чимином наконец сможем побыть наедине. А Стивен и Джон через длинные паузы обменивались фразами, и кому-то несведущему могло бы показаться, что разговор даётся им через силу, но я-то знал, что это не так. Джон словно просыпался, пробовал оглядеться по сторонам, учился видеть людей рядом. И если для того, чтобы он снова мог нормально жить, ему нужно, чтобы его выслушивали, раз за разом, пока не станет легче, значит, мы будем рядом. Стивен искренне стремился помочь другу, и я очень, очень желал, чтобы Джон тоже его услышал. — Мне казалось, что они на одном, солнечном берегу, а я — на другом, и у меня тут мрак, холод и костёр внутри, — Джон глубоко вдохнул холодный воздух, поперхнулся и ударил себя кулаком в грудь, словно в подтверждение своих слов, — который ни капельки не греет. С минуту помолчав, он добавил: — Смерть забирает ваши общие воспоминания. Когда их больше не с кем разделить, они всё равно что вымышленные. Через четверть часа мы закончили пролёт, остановились передохнуть, и только тогда Стивен спросил: — Если нам больно из-за ушедших, мы скорбим по ним или по себе? Покачав головой, он задумчиво продолжил: — Когда-то мне казалось, что я имею право на наставничество, знаю, что такое «правильно», и с умным видом могу рассуждать о традициях и ценностях. Но спроси меня, на каких весах взвесить горе, и я не знаю, что ответить, — Стивен замолчал, глядя на вечереющее небо над тоскливым белым горизонтом. — Уолтер Миллер-младший в своей книге «Гимн Лейбовицу» написал слова, которые до того напугали меня, что мне никак не стереть их из памяти. «Сколько весит мир? Он взвешивает, а сам взвешиванию не подлежит. Иногда его весы врут. На одной чаше — жизнь и труд, на другой — условные серебро и золото. И чаши эти никогда не уравновешиваются. Но, безжалостный и негуманный, мир продолжает взвешивать, причём часто теряет жизни. И лишь изредка — крупицы золота», — он тяжело вздохнул и повернулся к внимательно слушающему его Джону. — Нам не дано знать, каким дням и событиям суждено изменить нашу жизнь. Но невозможно до бесконечности сохранять трагическое настроение. В этом разум подобен фениксу. Это часть воли к жизни. Мы не можем затяжно оплакивать даже самые большие потери, таково уж необходимое свойство нашего организма. Джон смахнул набежавшую слезу — то ли от ветра, то ли от жестокости сказанной правды — и принялся складывать инструменты в ящик. И, не поднимая головы, тихо произнёс: — Очень надеюсь, что у меня получится…***
Ужин прошёл быстро; все устали за день и разошлись по своим комнатам. Ещё одна новообретённая привычка постапокалиптического мира: если за окном темно, можно спать. Мы с Чимином уложили мальчиков. Томми попытался выторговать ещё одну сказку, Эл запричитал, что ему срочно нужно попить, Лукас же просто не хотел отпускать наши руки. — Так, семейство Мин, если хотите завтра посмотреть на гнездо пищухи, как мы собирались, тогда быстро спать, — Чимин по очереди чмокнул тёмные макушки и вздохнул. — Хотя вы сами те ещё пищухи! Близнецы тихонько захихикали, прикрыв рты ладошками, и Лукас, маленький повторюшка, попытался скопировать братьев. Чимин забрал лампу Коулмана и мы с ним уже собрались выйти из детской, как раздался возмущённый шёпот Томми: — Папа, милипоцелуйчики! Надо же, впервые у меня совсем вылетело из головы… А ведь они скоро вырастут, и тогда мне придётся выпрашивать у них этот трогательный ритуал. «Лови, Юнги, счастливые мгновения!» — прикрикнул я сам на себя, исполняя самую приятную родительскую обязанность. Когда мы наконец закрыли дверь в их комнату, Чимин строго сказал: — А теперь подожди в коридоре, дай мне две минуты. Я быстро! Ждать?! Да я ждал этого вечера целую вечность! Так что моего терпения хватило минуты на полторы, не больше. Я вошёл и замер на пороге. На кровати, на тумбочке, на столе — везде лежали бумажные сердечки. Красные, белые, пёстрые — из обёрточной бумаги, журнальных страниц, старых потёртых дорожных карт. Десятки сердечек, словно стая разноцветных бабочек, усевшихся отдохнуть. А в центре этой феерии стоял Чимин. — Ровно сто, — сказал он тихо. — Я считал. — Что? — я всё ещё не мог отвести взгляд от этого великолепия. — Сто сердец. В каждом — записка. Я шагнул вперёд, взял одно, раскрыл и прочитал: «Ты делаешь моё утро светлым». Другое: «Я бы замёрз без тебя». Третье: «Люблю, когда ты улыбаешься во сне». Четвёртое: «Твои руки пахнут домом». Пятое: «Шрам ничуть не портит твою кожу. Когда есть любовь, шрамы также прекрасны, как ямочки на щеках». Я брал сердечки одно за другим, и внутри каждого были слова. Простые, крошечные слова огромной любви. — Чимин… — мой голос сорвался. Я обнял его, прижал к себе так сильно, что он пискнул. — У меня тоже есть подарок, — прошептал я в его волосы. — Закрой глаза. Чимин послушно зажмурился, а я достал из рюкзака, стоящего в углу, своё драгоценное подношение. Развернул тишью, достал свитер. — Открывай. Чимин смотрел на свитер, потом на меня, потом снова на свитер. — Юнги… это же… — Он немножко другой, знаю, — я улыбнулся. — Но он красный. И он твой. Чимин провёл ладонью по шерсти, взял свитер в руки, прижал к лицу. — Пахнет… парфюмом и немного пылью? — улыбнулся он сквозь слёзы. — Подсобкой магазина, — честно признался я. — Прости. — Не прощу, — Чимин рассмеялся, вытирая мокрые глаза, и натянул свитер поверх футболки. Рукава были длинноваты, и он смешно закатал их. — Вот теперь простил. Ну как? — Иди сюда, — хрипло позвал я, — самый красивый мужчина на свете. Он подошёл. Я обнял его уже в третий раз за этот вечер, но всё равно казалось мало. Поцеловал в висок, в закрытые веки, в кончик носа, в губы. — Ты даже не представляешь, как я тебя люблю, — шептал я между поцелуями. — Представляю, — выдохнул он. — Потому что люблю тебя так же. Не говори больше ничего. Лучше спой. Чимин устроился на кровати среди бумажных сердец, поджав ноги, глядя на меня сияющими глазами. Я пел тихо, чтобы никого не потревожить, но, кажется, весь мир должен был нас слышать. Чимин взволнованно дышал, и немножко плакал, и улыбался своей самой чудесной улыбкой. — Спи, моя пташка, спи, Ночь — это тоже птица. В мире моей любви Горюшка не случится. В мире моей любви Станут крылаты люди, Спи, моя птичка, спи, Пусть тебя не разбудит Ветра проклятый вой. Холод ночи искрится… Помни, что я с тобой. Помни — ты тоже птица… Когда песня кончилась, повисла тишина. А потом Чимин сказал: — Никогда не слышал, чтобы ты так играл, — он гулко сглотнул и прикусил нижнюю губу. — А теперь почему бы тебе не пойти в постель и не поиграть немного на мне? И мы целовались; свитер полетел на пол вместе с бумажными сердцами, а потом мы слились в одну маленькую, тёплую вселенную, и вот что я скажу: секс был столь же невероятным, как и музыка.***
Чимин уснул быстро, утомлённый долгим днём и любовью. Лежит на боку, подложив ладошку под щёку, тихо посапывает и обнимает алый свитер. Мой смешной, любимый мальчик, такой сильный и такой нежный. Я знаю, что он пахнет домом. Он и есть дом. Наверное, это прозвучит странно, учитывая, сколько боли и разрушений принесла нам Бируни, но я считаю, что это комета стала чудом. Бессмысленным, но не в том плане, что оно было неважным; очень даже наоборот. Просто у этого чуда не было какого-то конкретного смысла. Как землетрясение или цунами, как природное бедствие, оно принесло нам разрушение, не имея при этом никакого двойного дна. И может быть, именно поэтому я пишу свой дневник — чтобы попытаться найти какой-то стержень, общую историю среди хаоса. Иногда Вселенная совсем не делает задачу проще, правда? Она отрицает все наши жалкие попытки вписать её в банальные формы и ожидаемые углы. А мы, люди, за бессчётное количество веков так даже и не разобрались, что такое любовь. Воля случая или предначертание судьбы? Почему идеальные браки рушатся, а неподходящие пары живут в согласии и уважении? Никто не знает ответов, и я не знаю. Любовь просто есть, и всё. Так может быть, и смысл тоже всё-таки есть? Сохранить способность любить. И нежность. В мире, который стал невозможным, мы — оказались возможными. Я смотрю на Чимина в белом свете, который падает с полуночного неба. Сейчас я лягу в постель, обниму его и тоже усну. Мир будет объят безмолвием, и луна поплывёт в холодном небе сперва вверх, а потом вниз, навстречу утру. У меня есть столько всего: прикосновения, объятия, милипоцелуйчики, мелодия гитарных струн, кашемировый свитер и сто сердец с самыми драгоценными словами. И это всё — нежное.
