Инвестиция

Утро встретило Илью головной болью и противным чувством пустоты в желудке. Он не пошёл на завтрак. Во-первых, кусок в горло не лез после вчерашнего разговора с Петром. Во-вторых, он проспал. Телефон орал будильником уже десять минут, а Илья все лежал, пялясь в потолок и прокручивая в голове вчерашние события. Ну и в-третьих, он никогда не любил завтракать, так что потеря была невелика. Слова Петра засели в мозгу занозой. Илья дернулся, садясь на кровати, и тут же зашипел от боли в затёкшей шее. Спал он, видимо, в той же неудобной позе, о которой говорил Гуменник. Спина ныла, плечи горели. Но, признаться, он выспался, чего не случалось уже продолжительное время. Вставать не хотелось. Но надо. Он нашарил ногами кроссовки, натянул одежду, что валялась на стуле, умылся и только когда вышел в коридор, почувствовал неладное. Олимпийка была велика. Рукава закрывали костяшки пальцев, подол спускался слишком низко. И пахло от неё не Ильёй. Пахло тем самым парфюмом, который он вдыхал всю ночь, уткнувшись в подушку Петра. —Да чтоб тебя... – выдохнул Илья, разглядывая знакомый логотип на груди. Вчера вечером он забрал олимпийку Петра, перепутав со своей. Время поджимало. До тренировки оставалось десять минут, бежать до катка минут пять. Возвращаться, менять на что-то своё, снова бежать – значит опоздать. А Пётр ясно дал понять, что опозданий не прощает. Илья выругался сквозь зубы, дёрнул молнию до самого конца и рванул к выходу из общежития. «Ничего, – успокаивал он себя на бегу. —Подумаешь, олимпийка. Велика, и что? Пётр даже не заметит. А потом я объяснюсь». Спортивный комплекс гудел привычным утренним шумом. Кто-то тащил чехлы с коньками, кто-то пил чай в коридоре. Илья летел по переходу, лавируя между людьми, и почти добежал до входа в раздевалку, когда услышал знакомый голос. —О, глядите, кто явился! Илья затормозил. Из-за угла, прямо перед ним, выросла компания. Волков и двое его прихвостней. Один долговязый, с наглой ухмылкой, второй пониже, но коренастый, с тяжёлым взглядом исподлобья. Илья уже видел их мельком в столовой. —Малинин, – протянул Волков, с интересом разглядывая Илью. —А ты чего такой лохматый? Не выспался? Илья промолчал, пытаясь обойти компанию по широкой дуге. Не получилось. Волков шагнул в сторону, перекрывая путь. —Чего молчишь? Язык проглотил? – он говорил громко, привлекая внимание проходящих мимо спортсменов. —Или по-русски забыл, как разговаривать? Долговязый прыснул, поддержав шутку. —Отойди, – коротко бросил Илья, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Руки вцепились в ремень сумки, перекинутой по диагонали тела. —Ой, какие мы грозные, – Волков театрально обернулся к своим друзьям. –Слышали? Американская звезда приказала отойти. —Я сказал, отойди, – повторил Илья, толкнув его плечом, чтобы открыть путь на уже видневшийся каток. И тут долговязый присмотрелся к его одежде. Ухмылка сползла с его лица, сменившись удивлением, а потом – ехидством. —Диман, – позвал он, дёргая приятеля за рукав. —Ты глянь, во что он одет. Тот присмотрелся, и его глаза полезли на лоб. —Охренеть, – выдохнул он. —Малинин, это что на тебе? Илья похолодел. Он знал, что сейчас будет. Но отступать было поздно. —Олимпийка, – ответил он максимально нейтрально. —Не видно, что ли? —Видно, – Волков шагнул ближе, вглядываясь в логотип. —Очень даже видно. Только вот, кажется, это не твоя олимпийка. Он ткнул пальцем в вышивку на груди. Там, где у каждой формы клуба была фамилия владельца. Илья не смотрел, когда одевался, но сейчас, проследив за пальцем, прочитал: «𝑮𝑼𝑴𝑬𝑵𝑵𝑰𝑲» Проходящие мимо замедляли шаг, прислушиваясь. —Гуменника? – переспросил коренастый, который до этого молчал. —Ты в олимпийке Гуменника на тренировку идёшь? Илья молчал, лихорадочно соображая, что сказать. «Забросил свою», «перепутал», «он сам дал». Все варианты звучали глупо. А Волков уже расцвёл. Его улыбка стала шире, глаза загорелись предвкушением. —Ну надо же, – протянул он сладко. —А Малинин-то наш, оказывается, быстро устроился. Уже и форму хозяйскую носит. —Заткнись, – рыкнул Илья, делая шаг вперед, но парень не отступал. —А что такого? Я просто констатирую факт. Только приехал, а уже лично у Гуменника тренируешься, вещи его носишь. Чем же ты заслужил? – с намеком спросил он. От слов Волкова у Ильи пересохло во рту. Кулаки сжались до боли в костяшках, но внутри, под этой дурацкой чужой олимпийкой, всё сжалось от унижения. Его бросило в дрожь. Хотелось либо провалиться сквозь землю, либо врезать так, чтобы этот придурок забыл, как его зовут. Язык прилип к нёбу, потому что любое оправдание сейчас прозвучало бы именно как оправдание. —Слышал, ты из его комнаты ночью выходил, – продолжил Волков, входя во вкус. —Чем вы там таким занимались? Может, ты не только на льду так хорош? Он сделал паузу, обводя взглядом своих друзей, и закончил, выделяя каждое слово: —Шлюха Гуменника. Друзья одобрительно загудели, смеясь мерзко и громко. Вокруг, предвкушая драку, собралось приличное количество людей. Илья слышал, как гудит вентиляция под потолком, как кто-то кашлянул в другом конце коридора, как стучит его собственное сердце – гулко, тяжело, как отбойный молоток. А потом мир взорвался. Он не помнил, как именно бросился. Помнил только, что кулак встретился с чем-то твёрдым. Кажется, с переносицей Волкова. Тот охнул и отшатнулся, но Илья уже бросился следом, окончательно сбивая его с ног. Они упали вместе, сплетаясь в один ком из рук и ног. —Тварь! – рычал он, молотя куда попало. —Да как ты смеешь?! Нижний пытался закрываться, бил в ответ, но Илья был злее. Он вообще не думал о последствиях. Только бил. И бил. И бил. Кто-то попытался его оттащить, получил локтем в ухо. Илья не чувствовал боли, не слышал криков, не видел ничего, кроме ненавистной рожи, которую хотел стереть в порошок. Через время дерущиеся перестали обмениваться оскорблениями, потому что все силы уходили на удары и защиту. Они дышали хрипло, невпопад, рыча и брыкаясь, как пара дерущихся щенков. Волков бил коленями в живот, Илья – кулаками по лицу и груди. —Хватит! Чьи-то руки схватили Малинина сзади, рванули, оттаскивая. Илья дернулся, но хватка была стальной. Его прижали к стене, выкручивая руки, и он наконец смог сфокусировать взгляд. Над ним стоял незнакомый мужик. Судя по свистку и серьёзному лицу, кто-то из администрации или охраны. Рядом суетились люди, кто-то помогал подняться Волкову, у которого из разбитой губы текла кровь, окрашивая зубы в красный. —В кабинет к директору! – рявкнул мужик, продолжая держать Илью. —Оба! Живо! Илья перевел дыхание, чувствуя, как пульс постепенно успокаивается. Только сейчас он заметил, что костяшки пальцев саднят и, кажется, разбиты в кровь. —Отпустите, – прохрипел он, сплюнув кровь. —Я сам пойду. Мужик поколебался, но хватку ослабил. Илья поправил олимпийку, вытер разбитую губу тыльной стороной ладони и, не глядя на Волкова, пошёл по коридору. Он шёл и машинально отмечал, что олимпийка всё ещё на нём. Чужая. С чужой фамилией. И в этой олимпийке он только что устроил драку из-за того, что его назвали «шлюхой Гуменника». Наверное, это по-детски глупо. Со стороны Волкова, конечно. Обзывать за такое – верх идиотизма. Кровь стучала в висках. Но где-то глубоко внутри, под слоем адреналина и злости, уже зарождался холодный ужас. Что теперь будет? Его выгонят? Отстранят? А Пётр... Что скажет Пётр? Но это чувство перебивала гордость за себя. Я смог отстоять честь, я преподал ему урок, я поступил правильно. Кабинет директора находился на втором этаже административного корпуса. Илью завели внутрь и оставили ждать. Димы пока не было. Илья сел на стул у стены и уставился в пол. Мысли путались. Он думал о Петре, о его вчерашних словах, о том, как спокойно тот говорил, как смотрел. А теперь Илья вляпался по полной. Пётр будет зол. Дверь открылась. Илья дёрнулся, но остался сидеть. Пётр скользнул по нему взглядом, отметил разбитый нос, ссадину на скуле, свою олимпийку, забрызганную кровью. И ничего не сказал. Просто сел напротив, закинув ногу на ногу, и уставился на Илью. Молчание длилось вечность. Илья порывался что-то сказать, но не смел поднять глаз и сформулировать хоть что-то внятное. Потом привели Волкова. Его обработали, в отличие от Ильи. Чистый, прилизанный, но злой, как чёрт. За ним вошёл директор, грузный мужчина с усталым лицом, явно не выспавшийся. —Ну, – начал он, садясь за стол с тяжёлым вздохом. —И что у нас тут? —Он первый начал! – выпалил Волков, тыча пальцем в Илью. —Он больной! Я вообще ничего не сделал! —Ты назвал меня... – начал Илья, привстав, но его перебил директор. —Молчать обоим. По очереди буду спрашивать, – он посмотрел на Илью. —Ты. Фамилия? —Малинин. —Понятно. Новенький, – директор вздохнул, бросив взгляд на Гуменника. —И что, Малинин, с первых дней в драку? Хорошее начало. —Он меня оскорбил, – упрямо сказал Илья. —Оскорбил? – директор перевел взгляд на Диму. —Что ты сказал? Тот замялся. Он явно не рассчитывал, что его слова озвучат при взрослых. —Да ничего особенного... пошутил просто. —Он назвал меня... – Илья запнулся, но тут же умолк, чувствуя, как горят щеки. —Шлюхой, – через силу продолжил он, не вдаваясь в подробности. Тишина в кабинете стала такой плотной, что, казалось, её можно было резать ножом. Секундная стрелка настенных часов дернулась, отсчитывая вязкую минуту. Директор медленно перевел взгляд на Петра, который всё это время сидел неподвижно, словно изваяние. Гуменник даже не изменил позы – всё так же откинулся на спинку стула, положив локти на подлокотники. —Это правда? – голос директора хлестнул по Волкову, как бич. Тот побледнел так, что веснушки на носу проступили рыжими пятнами. Взгляд его заметался по кабинету в поисках спасения, дёрнулся к двери, за которой остались друзья, скользнул по бесстрастному лицу Гуменника и разбился о холодную сталь в глазах директора. —Я... ну, пошутил... не со зла же... – голос Волкова сел до сипа. —За такие шутки, – директор подался вперёд, —знаешь, что бывает? Волков молчал, втягивая голову в плечи так глубоко, что, казалось, сейчас она вовсе исчезнет. Пальцы его нервно теребили край спортивной куртки. Директор тяжело вздохнул, потёр переносицу, снимая усталость, и перевёл взгляд на Петра. —Пётр Олегович, ваше мнение? Пётр медленно поднялся. Он подошёл к столу и встал так, чтобы видеть всех, но в первую очередь Илью, который сидел, угрюмее некуда. —Мое мнение такое: в клубе не поощряют травлю, – голос Петра звучал обманчиво спокойно. —Если я еще раз услышу, что кто-то позволяет себе подобные высказывания в адрес моих спортсменов, этот кто-то будет искать новое место для тренировок. Последние слова он уронил в тишину. В них не было крика или угрозы, но от этого они звучали ещё страшнее. Взгляд его, устремленный на Волкова, стал таким тяжёлым, что тот физически ощутил давление на плечи. Пётр выдержал паузу, давая сказанному улечься в сознании провинившегося, и спросил в упор: —Ты понял, Волков? —Да, – выдавил тот одними губами. —Я понял. Мужчины переглянулись. Директор коротко кивнул, подтверждая вердикт. —Илья, – обращаясь к Малинину, тон стал будто бы мягче, но не менее укоризненным, —ты тоже хорош. Я предупреждал тебя насчёт ссор и, как вытекает, драк. —Мне нужно было молчать? – вспыхнул Илья, сжимая колени. —Мы говорили на эту тему, – повторил Пётр так строго, что юноша прикусил язык. Он никогда не слышал такого тона от, по рассказам Лены, спокойного и невозмутимого Гуменника. —Свободны, – директор устало махнул рукой. —И чтобы я больше не слышал о драках. Волков вылетел из кабинета пулей, даже не попрощавшись. Илья же, чувствуя, как противно дрожат колени, заставляя мышцы подкашиваться, шагнул к двери. Он уже взялся за холодную металлическую ручку, когда сзади раздалось негромкое: —Малинин, задержись на минуту. Сердце пропустило удар. Илья замер, не оборачиваясь. Секунду он боролся с желанием сделать вид, что не услышал, но здравый смысл победил. Он медленно разжал пальцы и повернулся. Пётр подошёл ближе. В три шага он преодолел разделявшее их расстояние, и Илья невольно вжался спиной в дверь, чувствуя себя загнанным в угол. Пётр рассматривал его: разбитая губа, запёкшаяся кровь в уголке рта, ссадина на скуле, бурые пятна на белой олимпийке. Он протянул руку. Илья зажмурился на мгновение, ожидая чего угодно, но не этого. Неожиданно тёплые пальцы Петра осторожно коснулись его подбородка, заставляя поднять лицо. Большой палец чуть сместил кожу, поворачивая к свету, чтобы лучше рассмотреть ссадину. От этого прикосновения по позвоночнику пробежал табун ледяных мурашек. —Больно? – голос Петра звучал тише и мягче, чем пару мгновений назад. Может быть, даже озабоченно. —Нет, – соврал Илья, глядя куда-то в район ключицы Петра. Было больно. Губу саднило, скулу ломило. Но физическая боль меркла перед тем, что творилось внутри от этого взгляда и этого прикосновения. Пётр убрал руку, и Илья выдохнул, сам не замечая, что задерживал дыхание. И вдруг Гуменник усмехнулся. —Боевой парень, — сказал он с одобрением, скорее для директора, чем для Ильи. —Да уж, – выдохнул директор, не отрываясь от протирания очков. Илья растерялся окончательно. Он приготовился к разносу, к выговору, к нотациям о дисциплине, даже к лёгкому поучительному удару. А Пётр просто стоял в полуметре и смотрел на него с этим странным, нечитаемым выражением. —Я... — начал Илья неуверенно. —Я не специально. Он сам... —Знаю, слышал, – Пётр оборвал его. И добавил, кивнув на олимпийку: — Это моя. Илья тупо уставился в свои грязные кроссовки, чувствуя, как щекотливое покалывание стыда заливает щёки алым. Он и забыл, во что одет. А сейчас напоминание об этом факте обожгло стыдом похлеще пощёчины. —Я перепутал вчера. И времени не было менять. Я не специально, честно, – слова посыпались скороговоркой. — Я сейчас сниму... Одним резким движением он дёрнул собачку молнии вниз, но Пётр опередил его. Его ладонь накрыла дрожащие пальцы Ильи, крепко сжимая их и останавливая. —Не снимай. Холодно. —Но... —Илья, – он посмотрел ему прямо в глаза. Илья отметил про себя его густые тёмные ресницы, которые не замечал до этого. —Оставь себе. Она тебе идёт больше, чем думаешь. Илья замер. Взгляд Петра задержался на его разбитой губе, скользнул по ссадине. Через мгновение Гуменник разжал пальцы, отпуская руку Ильи. Сделал полшага назад. —Иди в медпункт, – голос его снова стал деловым. Он развернулся и направился к столу, на ходу бросив через плечо: —Через час жду на льду. И приложи что-нибудь холодное к губе, чтобы не распухла. В коридоре его ждали. Лена и Лёша стояли у входа, и при виде Ильи Лена всплеснула руками так, что эхо прокатилось по пустому холлу. —О боже! Что с тобой? – она подлетела к нему, вспархивая, как наседка. —Мы слышали, ты подрался с Волковым! Иди сюда, у меня есть пластырь... Она засуетилась вокруг, копаясь в бездонной сумке и извлекая на свет божий пузырьки и коробочки. Лёша молча протянул бутылку с водой. В его глазах читалось спокойное одобрение. —Ты как? Бледный весь, – спросил он коротко. —Нормально, – ответил Илья, морщась от прикосновения Лениных рук к ссадине. —Он первый начал. —Мы знаем, – Леша кивнул. —Волков еще тот уёбок. Ты правильно сделал. —Правда? – Илья поднял на него удивлённые глаза. —Думаете, не выгонят? —За что? – Лена фыркнула, ловко наклеивая пластырь. —Он тебя оскорбил. Ты защищался. Свидетелей полно. Все всё видели и слышали. Илья выдохнул. Напряжение, копившееся весь этот бесконечный час, потихоньку отпускало. Лена закончила возиться с его лицом и отступила на шаг, оценивая работу. —А Гуменник? – спросил Илья осторожно, стараясь, чтобы голос звучал ровно. —Он как к такому относится? Лена и Лёша с удивлением переглянулись. —Странный вопрос, – протянула Лена, склонив голову набок. —Он же тебя в кабинете оставил. Что он сказал? Илья вспомнил всё: прикосновение к подбородку, усмешку, накрывшую его руку ладонь, слова, от которых до сих пор горели щеки. —Ничего, – соврал он, глядя в стену. —Сказал на тренировку идти. —Ну вот, – Лена пожала плечами, не веря ни единому его слову, но вида не подавая. —Значит, не злится. Пошли, нам тоже пора. Они пошли по коридору в сторону раздевалок. Илья поймал себя на том, что машинально запахивает олимпийку плотнее, кутается в неё, как в одеяло, прячет в карман разбитые костяшки, греет их в мягкой флисовой подкладке. Он думал о том, что Пётр мог бы его наказать. Мог бы устроить разнос при всех, заставить извиняться, унизиться. Но не сделал. Может, потому что понимает невиновность Ильи? —Слушай, – Лена обернулась на ходу. —А почему ты вообще в его олимпийке? Ты же свою вчера надевал. Илья запнулся на ровном месте, споткнувшись о невидимую преграду. —Перепутал, – пробормотал он. —В темноте. —В темноте? – брови Лены поползли вверх. —Ты где вчера был? – уже привычная забота девушки почему-то взбесила Илью. —Лена, – Лёша тронул её за плечо, останавливая поток вопросов. Голос его звучал твёрдо, но мягко; Илья заметил, что так парень разговаривает только с Леной. —Оставь человека, ему сейчас нехорошо. Лена посмотрела на Илью, на его сжатые челюсти, на нервное подёргивание пальцев, теребящих рукав кофты. —Ладно, – сказала она. —Потом расскажешь, если захочешь. Они пошли дальше. Илья шёл и подумал, что вряд ли когда-нибудь захочет рассказывать. Потому что он и сам не понимал, что это было. И почему сердце продолжает выбивать нервную дробь.