Инвестиция

Коридор после ужина казался бесконечным. Гул ламп, запах хлорки и чужого пота – всё это смешалось в однородную массу, от которой Илья отгородился тусклым экраном телефона. Пальцы машинально скроллили ленту, но глаза не видели ни единой картинки. Тренировка была обычной, Гуменник – странным. Краем глаза Илья замечал, как тот нервно кусал губы, оставляя на них следы, как пальцы выбивали по бортику дробь, похожую на стук загнанного сердца. Сам же Илья, вопреки обычной своей взвинченности, чувствовал странную, звенящую пустоту внутри, будто перед бурей. Рывок был таким резким и сильным, что телефон выскользнул из ослабевших пальцев и с глухим стуком покатился по кафелю. Илья не успел даже вскрикнуть – только ахнул от неожиданности, когда его втянули в холодную, пахнущую краской нишу у лестницы. Инстинктивно замахиваясь свободной рукой, он замер, увидев перед собой Петра. Он стоял так близко, что Илья чувствовал жар, исходящий от его разгорячённого тела. Плечо врезалось в стену, а руку будто тисками сдавило выше локтя больно, до онемения. Илья дёрнулся, пытаясь вырваться. —Пусти, псих! – прошипел Илья, но голос предательски дрогнул, сорвавшись на хрип. —Нет, – ответил Пётр. Голос был низким, чужим, хриплым от какого-то внутреннего напряжения. В глазах плескалась настоящая буря. —Один вопрос. И каждый пойдёт своей дорогой. Ты влюблён в меня? – он выдохнул это на одном дыхании. Илье показалось, что пол ушёл у него из-под ног. Сердце, которое должно было быть где-то в груди, вдруг рухнуло вниз, а потом подскочило к самому горлу и забилось там, огромное, горячее, готовое разорваться. Взгляд заметался, лишь бы не смотреть на Петра. Но было трудно не натыкаться взглядом на загородившего всё поле зрения человека. —Что? – выдохнул он одними губами. Это была попытка выиграть время, крошечную секунду, чтобы собрать рассыпавшуюся на куски душу. —Ты слышал, – Пётр навис над ним ещё больше, заставляя Илью вжаться в холодную стену спиной, не оставляя пространства для манёвра, для лжи. Его дыхание, горячее и прерывистое, касалось щеки Ильи; он что, бежал сюда? —Ты влюблён в меня, Малинин? Илья разомкнул губы. Язык онемел. В голове пронеслось: «Скажи «нет». Усмехнись. Пошли его». Но мышцы лица не слушались. Он смотрел в эти бешеные, тёмные глаза и тонул в них, чувствуя, как рушатся все его защиты. —Это... не твоё дело, – прошептал он настолько жалко, что самому стало тошно. —Моё, – отрезал Пётр. Тяжёлое молчание повисло между ними. Оно длилось всего мгновение. Илья, не дыша, судорожно замотал головой по сторонам, как игрушка на панели автомобиля. Он понимал, что врать бесполезно, понимал, какую картину видит перед собой Гуменник: вжавшийся в стену парень, быстро-быстро мотающий головой, со стоящими слезами в глазах и комом в горле. Совсем не тот дерзкий фигурист, каким он хотел казаться. Пётр дёрнулся, отстраняясь. Ладонь со всей силы врезалась в стену у самого виска Ильи. Глухой, страшный звук прокатился по всей нише. Илья зажмурился, ожидая неизвестного. —Пойдём, – прошипел Пётр скорее отчаянно, чем зло. —Лолита. Рука на локте ослабла, но не отпустила, а только скользнула ниже, перехватывая запястье, и Пётр потащил его за собой, даже не дав поднять телефон. Илья, спотыкаясь, побрёл за ним, пытаясь придумать отмазку и понять, почему не смог соврать пару секунд назад. По рассказам товарищей никто не видел Петра злым или расстроенным. Гуменник всегда был воплощением спокойствия. И Илья совсем не был рад, что сомнительное счастье первым созерцать это исключение выпало именно ему. Пётр буквально втащил его в тренерскую. Дверь захлопнулась с глухим стуком, отрезая их от всего мира. Сильные руки развернули Илью, толкнули назад, и он плюхнулся на старый продавленный диван, застыв в неудобной позе, не смея пошевелиться. Пётр молчал. Долго. Очень долго. Он стоял посреди комнаты, сжав кулаки, и смотрел куда-то сквозь Илью, сквозь стены, сквозь этот проклятый день. Илья готов был взорваться. Или разрыдаться. Или и то, и другое одновременно. Это молчание давило сильнее любых криков, въедалось под кожу, выворачивало наизнанку. Пётр сделал шаг. Ещё один. Прошёлся по комнате раз, другой, третий, словно зверь, заметавшийся в клетке. Пальцы провели по стопке бумаг на столе, сжали край подоконника, разжались. На шестом круге он наконец остановился у окна, уперся ладонью в холодное стекло и замер, глядя на заснеженную улицу. —Илья, – начал он наконец. —То, что произошло... этого не должно было случиться. Илья дёрнулся. Внутри все сжалось в тугой болезненный узел. —Что произошло? – он криво усмехнулся, хотя губы предательски дрожали. —Ничего не произошло, Петр Олегович. Он сам не верил своим словам. Звучало фальшиво, жалко, по-детски. Пётр медленно обернулся. В полумраке тренерской его лицо казалось высеченным из мрамора – резкие тени, острые линии, и только глаза... глаза горели живым, мучительным огнем. —Не надо, – тихо сказал он. —Не надо врать. Ни мне, ни себе. Илья вскочил с дивана, но Пётр перехватил его за плечи, развернул к себе. Пальцы сжались крепко, почти больно, но Илья не вырывался. Он смотрел в эти глаза и тонул. —Ты влюблен в меня, – сказал Петр. Это не было вопросом. —С чего ты взял? – выдавил Малинин, стоя как вкопанный. —С того, что я не слепой, Илья. С того, как ты смотришь на меня. Как тянешься. —Я... – Илья дернулся, пытаясь высвободиться, но хватка стала только крепче. —Отпусти. —Отпущу, – Пётр говорил тихо, но каждое слово врезалось в память, как удар ножа. —Когда скажешь правду. Ты влюблен? Илья зажмурился. Хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но Пётр держал крепко, не давая сбежать, заставляя смотреть в лицо правде. —Да, – выдохнул он. Глаза защипало, но он не позволил слезам пролиться. —Да, влюблен. Доволен? Пётр отпустил его. Отшатнулся, будто обжегся. Снова отвернулся к окну. —Садись, — бросил он через плечо. —Я не хочу сидеть... —Малинин. Голос не терпел возражений. Илья рухнул обратно на диван, обхватил себя руками, пытаясь унять дрожь. Пётр стоял у окна долго – минуту, две. Снег падал за стеклом, крупными хлопьями, красиво, беззвучно. —Ты понимаешь, что между нами ничего не может быть? Илья сглотнул. Горло пересохло уже давно, но заметил он это только сейчас. —Почему? Пётр терпеливо выдохнул. —Потому что я твой тренер. Потому что я старше. Потому что это непрофессионально, незаконно и просто неправильно. Выбери любую причину. —Мне плевать на причины! – Илья вновь вскочил. —Ты же чувствуешь то же самое! Я знаю! Я видел! —Ты ничего не видел, – оборвал Петр жёстко, сухо, как отрезал. —Ты принял желаемое за действительное. Ты молодой, впечатлительный, тебе не хватает внимания. Вот тебе и показалось. Илья замер. Слова врезались в сердце, оставляя кровавые порезы. —Не ври, – произнёс он. —Только не ври. Ты не умеешь врать, Гуменник. —Я не вру, – Пётр смотрел прямо, не отводя глаз. В них не было ничего. Пустота. Лёд. —Я твой тренер, Илья. Я отвечаю за тебя. Я не имею права чувствовать к тебе ничего, кроме профессиональной заинтересованности. И я ничего не чувствую. Скажи, сколько мне лет? Илья ответил не сразу. Горло перехватило спазмом. —Двадцать четыре, – сказал он неуверенно, хотя прекрасно знал ответ. И понимал, куда клонит Пётр. —А тебе? —Семнадцать... – сказал Илья шёпотом, медленно садять обратно. —Семь лет разницы, – мягко и непреклонно заключил Гуменник, отходя от окна. Он присел на корточки перед Ильёй. —Я порядочный человек, Илья. —Мне скоро весемнадцать! Всего через месяц! – не выдержав, закричал Илья, дыша рвано. —Это ничего не меняет, – Пётр взял дрожащие холодные руки в свои. —Ты для меня – работа. Понимаешь? —Работа, – эхом повторил Илья. —Значит, работа. —Работа. Илья смотрел на него и не верил. Не мог поверить. Потому что это был не тот Пётр, который держал его в объятиях той ночью. Не тот, который гладил по спине и шептал что-то успокаивающее, когда Илья ушиб плечо не льду. Не тот. Перед ним стоял чужой человек. —Ты лжешь, – прошептал Илья, отчаянно пытаясь доказать. —Я говорю правду. —Я вижу! Я чувствую! Ты не можешь быть таким равнодушным! – юноша вырвал свои руки, чтобы тут же ухватиться за ворот футболки Петра. —Могу, – он даже не пошевелился. —И я равнодушен. Извини, если разочаровал. Сжимая чужую футболку, Илья чувствовал, как мир рушится. Как все, во что он успел поверить, рассыпается в пыль. Как надежда, теплившаяся в груди, гаснет, оставляя после себя только холод и пустоту. —Я не люблю тебя, Илюш, – фигурист аккуратно разжал одубевшие пальцы на своей одежде. —Не думай об этом. И это пройдёт. —Не пройдет... —Пройдет, – повторил Пётр, вставая. —Все проходит. И это тоже. Илья смотрел на него и видел стену. Высокую, неприступную, ледяную. Ту, которую не пробить ни слезами, ни криками, ни правдой. —Зачем ты меня позвал? – спросил он севшим голосом. —Зачем устроил этот разговор? Мог просто молчать дальше. Я бы сам все понял. Пётр отвел взгляд. Впервые за весь разговор. —Потому что так честнее, – сказал он. —Потому что я не хочу, чтобы ты мучился надеждой. Потому что ты заслуживаешь правды, какой бы горькой она ни была. Илья шагнул к нему. Ближе. Ещё ближе. Встал вплотную, задрал голову, чтобы смотреть в глаза. —Тогда посмотри на меня, – потребовал он. —Посмотри и скажи это ещё раз. Пётр медленно повернул голову. Встретился взглядом. Илья увидел в них что-то живое, горячее, мучительное. А потом это исчезло, и осталась только ледяная гладь. —Я не люблю тебя, — сказал Пётр чётко, раздельно, без запинки. —Мне жаль. Илья стоял, не в силах пошевелиться. Внутри все горело и замерзало одновременно. Хотелось кричать, бить, крушить. Хотелось упасть на колени и умолять. Хотелось исчезнуть. —Знаешь что, Гуменник, – сказал он. —А мне плевать. Плевать, что ты там чувствуешь или не чувствуешь. Я сам разберусь. Он развернулся и пошёл к двери. Руки тряслись, ноги подкашивались, но он шёл. —Илья. Голос Петра остановил его у самой двери. Илья замер, не оборачиваясь. —Будь осторожен. С собой. С чувствами. С людьми, которые... которые могут этим воспользоваться. Илья дёрнул плечом. —Что ты имеешь в виду? Молчание. Тяжелое, вязкое. —Ничего, – выдохнул Пётр после паузы. —Просто будь осторожен. Илья обернулся. Пётр стоял у окна, спиной к нему, и смотрел на этот чёртов снег. —Ты знаешь? Про... – Илья не мог подобрать слов, —про него? Пётр не ответил. —Откуда? – голос Ильи дрожал. —Откуда ты знаешь? —Догадался, – глухо сказал Пётр. —По некоторым вещам. По тому, как ты реагируешь на прикосновения. По тому, как замираешь, когда я подхожу сзади. По тому, что ты... тянешься к старшим. Взрослые и правда замечают больше, чем ты думаешь. Илья закусил губу. К горлу подступила тошнота. —Это не твое дело. —Не мое, – согласился Пётр. —Но я всё равно скажу: то, что он делал – это не забота. Это не любовь. Это насилие. —Заткнись, – прошептал Илья, сжимая зубы. —Заткнись, пожалуйста. —Ты заслуживаешь настоящей любви, Илья, – Пётр говорил тихо, словно боясь спугнуть. —Настоящей. Когда тебя выбирают просто так. За то, что ты есть. —А ты? Ты мог бы? Мог бы выбрать меня просто так? Пётр повернулся. В глазах его была такая мука, что Илья на секунду поверил – сейчас, сейчас он скажет правду. —Не могу, – ответил Пётр. —Потому что я твой тренер. И потому что... Он замолчал. —Что? – Илья шагнул к нему. —Потому что что? —Потому что это ничего не изменит, – закончил он. —Иди, Илья. Ты устал. Утренней тренировки не будет, не забудь. Илья вылетел из тренерской, хлопнув дверью так, что, кажется, штукатурка посыпалась. В коридоре было пусто, только тусклые лампы горели под потолком. Он прислонился спиной к стене, сполз по ней вниз и закрыл глаза. Слёзы текли сами собой. Горькие, обидные, злые. —Ненавижу, – прошептал он в пустоту. —Ненавижу тебя, Гуменник. Ненавижу себя... А в тренерской, оставшись один, Пётр медленно осел на стул, уронил голову на руки и замер. Он сказал то, что должен был сказать. Сделал то, что должен был сделать любой взрослый. Тогда почему так хочется разбить эту комнату вдребезги? Почему хочется догнать Илью, прижать к себе и никогда не отпускать? Почему каждое слово, сказанное им, отзывается болью в груди? —Прости, мой хороший, – прошептал он в тишину. —Прости, ради Бога...