Инвестиция

После того вечера у Волкова прошло три дня. Илья не знал, как это назвать – перемирие? Нейтралитет? Что-то среднее? – но факт оставался фактом: Дима Волков перестал быть врагом. Они не стали друзьями. Илья не доверял ему настолько, чтобы открыться, да и Волков не лез в душу. Но в коридорах они больше не цеплялись. В столовой иногда садились за соседние столики. Один раз Волков даже кинул ему упаковку сока, когда Илья забыл деньги. —Должен будешь, – буркнул он, хотя оба знали, что ничего он не должен. Лена, конечно, заметила. —Вы чего? – спросила она за завтраком, косясь на другой конец столовой, где Волков с компанией что-то бурно обсуждали. —Помирились? —Не ссорились, – пожал плечами Илья. —Ага. А драка тогда была от большой любви? Илья промолчал. Лена вздохнула, но лезть не стала. Она вообще в последнее время лезла меньше – будто чувствовала, что с Ильёй что-то не так, но не знала, как спросить. А с Ильёй действительно было не так. Пётр... Пётр был идеален. После того разговора в тренерской, после того как Илья выбежал оттуда с мокрым лицом и разбитым сердцем, Пётр вёл себя так, будто ничего не произошло. Вообще ничего. На тренировках он был спокоен, собран, профессионален. Ни одного лишнего взгляда. Ни одной задержки. Только сухие указания, короткие замечания и тишина. Илья сходил с ума. Он ловил себя на том, что ищет глазами Петра в коридорах. Что прислушивается к его голосу в тренерской. Что специально задерживается после тренировок, надеясь на что-то – на слово, на взгляд, на чудо. Чуда не происходило. Пётр проходил мимо, как сквозь пустоту. Смотрел сквозь, как будто Илья был частью интерьера. И это было хуже любой злости. Хуже любых криков. Потому что злость – это хоть какие-то эмоции. А здесь была только пустота. —Ты чего такой? – спросил Волков на третий день, когда они столкнулись в коридоре у раздевалок. —Нормально. —Да-да, – спокойно сказал Волков. —У тебя на лице написано, что ненормально. Глаза красные, под глазами мешки, на тренировках тормозишь. Лена говорит, ты есть перестал. —Лена много говорит, – огрызнулся Илья, но без злости. Волков согласно усмехнулся. —Ладно, не хочешь, так не рассказывай. Но имей в виду: если у тебя проблемы с кем-то из наших, я могу... ну, не знаю. Помочь. Слово замолвить. Илья посмотрел на него удивленно. —Ты чего? Добрым стал? —Не привыкай, – хмыкнул Волков. —Просто... сам не знаю. Ты не бесишь меня больше, вот и все. Илья кивнул. Этого было достаточно. А вечером того же дня Илья узнал. Он сидел в холле с Лёшей во время свободного времени, когда мимо проходила компания тренеров. Они говорили о чем-то своём, громко, не стесняясь. Обсуждали какие-то соревнования, семинары, поездки. Илья не вслушивался. Пока не услышал знакомую фамилию. —...Гуменника, да, в четверг уезжает. —А кто с ним? Адель вроде тоже едет? —Адель, да. И ещё пара тренеров. Илья замер, вздёрнув голову вслед удаляющимся спинам. —Малина! – вскрикнул Лёша, яростно стуча пальцами по телефону. На экране кипел бой, —Не тормози, сейчас же проиграем! —Да, да, сейчас, – спохватился Илья. Лёша раздражённо выключил телефон. Проиграли. —Ну ты и фрукт, конечно, – обиженно сказал Лёша. Странное дело, но он матерился на редкость редко, что в некоторых ситуациях смешило. Малинин просидел ещё минут десять, делая вид, что слушает Лёшу и кивая, когда тот спрашивал мнение. Но сам прокручивал в голове услышанное. Пять дней. Пётр уезжает на пять дней. И даже не сказал ему. Это было... обидно, что ли? —Мне пора, – сказал Илья, вставая. —Давай, мне тоже пора. Тренер просил помочь. Они разошлись в разные стороны. Илья почти бегом направился к тренерской. Он не знал, что скажет. Не знал, зачем идёт. Просто сердце само тянуло. В тренерской горел свет. Илья постучал раз, другой. Тишина. Он толкнул дверь – открыто. Никого не было. Зато на столе лежал раскрытый ежедневник, и Илья не удержался – заглянул. Он знал, чей это ежедневник, потому что видел его в руках Петра достаточно часто. «Четверг, 15:00 – вылет. Методический семинар. Вернуться во вторник». Пять дней. Четыре ночи. Девяносто шесть часов без него. Илья закрыл ежедневник и вышел в коридор. Прислонился спиной к стене, закрыл глаза. —Fuck, – прошептал он одними губами.

***

В прихожей было тесно от чемодана и повисшей между ними тишины. Гуменник, уже в пальто, сосредоточенно застегивал ремень сумки, всем своим видом показывая, что сборы – это процесс, не терпящий пауз для сантиментов. Илья стоял в двух шагах, дыша тяжело, будто бежал кросс, в не шёл сюда. —Почему ты не сказал? Почему я узнаю об этом от других?! – Илья смотрел на него с слепой яростью, сжимая кулаки. Пересохшие губы дрожали, готовые произнести всё, что вертелось в голове. —Отвечай! – крик перешёл в визг. Илья замер, отчаянно хватая воздух. Пётр, терпевший эту истерику последние десять минут, выпрямился во весь рост и посмотрел на разкрасневшегося парня. —Я говорил, – напомнил он. Его тон выступил резким контрастом на фоне тона Ильи, —позавчера. Ты кивнул, даже не посмотрев на меня. Не дожидаясь ответа от впавшего в лёгкий ступор Илью, Пётр подхватил чемодан. Ручка жалобно скрипнула под тяжестью вещей. —Ну, – сказал он буднично, кивнув куда-то в сторону двери. Это значило: «Я пошел». —Меня не будет дней пять, – он понимал, что Илья, видимо, прослушал их недавний разговор, поэтому решил повторить всё заново. —Свободных тренеров нет, так что отрабатывай проблемные места сам. На офп ходишь как обычно со всеми. Не халтурь. Илья молчал, глядя в чужую спину блестящими в свете ламп глазами. Мир на мгновение замер, а в груди образовалась пугающая пустота – будто он завис в воздухе на мгновение, а затем полетел к земле. Илью пугала собственная реакция, крики, требования объясниться, хотя делать этого Пётр не был обязан. В конце концов их не связывало ничего кроме наименований «тренер» и «спортсмен». И, наверное, Малинин простоял бы так долго. Но щелчок отведенной вниз ручки двери вывел из оцепенения. Гуменник уезжал, оставляя его на попечение самому себе. Илья не столько не хотел оставаться без тренера, сколько отпускать Петра. —Петь.... – он осёкся. Гуменник обернулся, и этого мгновения хватило. Илья сделал шаг, потом ещё один, врезался грудью в чужое пальто и вцепился мёртвой хваткой. Пальцы впились в ткань на спине, словно готовы были разорвать её. —Пожалуйста... пожалуйста, – плечи затряслись. Сначала беззвучно, а потом наружу вырвался тот самый детский всхлип, который стыдно издавать, будучи взрослым, но который нет возможности сдержать. Пётр замер, ошеломлённый. Чемодан с стуком, приглушённым о ковёр, встал на пол. Между ними будто выросло стекло. Холодное, прозрачное, но невероятно прочное. Со своей стороны Илья колотил по нему кулаками, захлебываясь слезами и гневом на самого себя, крича без слов: «Не уезжай, я не могу без тебя, ты мне нужен!». Он видел лицо Петра сквозь этот мутный от слез барьер, но дотянуться, разбить не мог. А по ту сторону стекла стоял Пётр. Тот Пётр, который «безумно любил», но чья любовь давно застыла в этом прозрачном панцире. Он чувствовал, как вздрагивает горячее тело Ильи, чувствовал влагу на своей шее, и внутри у него самого всё переворачивалось от нежности и той же самой, зеркальной боли. Ему хотелось сгрести этого мальчишку в охапку, зарыться лицом в его макушку и прошептать те самые три слова, что жгли горло. Хотелось разбить стекло вдребезги. Вместо этого он осторожно, даже бережно, положил ладони на плечи Ильи. Не отталкивая, а пробуя на прочность его хватку. —Тише, – голос Петра звучал глухо, но мягко, как у врача, уговаривающего испуганного ребенка потерпеть укол. —Ну что ты? Ну перестань. Я ненадолго. Ты же большой, сильный. Каждое слово было ложью. Он уезжал надолго. Илья не был «большим». И оба это знали. —Перед кем мне быть сильным, если ты уедешь? – бормотал в ответ Илья, не отрываясь. Пётр еле разбирал слова – так сильно Илья вжался в него. —Перед Леной, – выпалил Пётр первое, что пришло в голову. Такого вопроса он даже не ожидал. —Её Лёша любит! Пусть он и будет сильным для её! – Пётр попытался высвободиться. —Не надо, — мычал Илья, мотая головой. —Пожалуйста, не оставляй! Я поеду с тобой, можно? —Илюш... — Пётр чуть сжал пальцы, пытаясь разомкнуть объятия, но Илья цеплялся с утроенной силой, будто чувствуя: если разожмет руки сейчас – потеряет навсегда. Голову Илья всё же поднял – видимо, перестало хватать воздуха. —Ну всё, всё, – зашептал Пётр, обнимая его в ответ. Подрагивающие ладони гладили по голове и спине с сильным нажимом. Стекло между ними вибрировало от беззвучных признаний. Пётр смотрел на мокрые дорожки на щеках ученика, на его покрасневшие глаза, и чувствовал, как его собственная решимость трещит по швам. Еще мгновение – и он сдастся. Еще миг – и он рухнет на колени, обнимет в ответ и признается во всем. Он не мог себе этого позволить. Собрав остатки воли, Пётр сделал резкое, но бережное движение, высвобождаясь. Он буквально вырвался из кольца рук, оставляя в них пустоту. —Всё, – сказал он твёрже, подхватывая чемодан. —Не провожай. —No... – дрожаще прошептал Малинин, нерешительно вытягивая руку вперёд, желая ухватить его за рукав. Но Гуменник не позволил. Илья остался стоять посреди прихожей, с мокрым лицом и пустыми, дрожащими руками, глядя, как спина Петра, прямая и непреклонная, исчезает за дверью. А Пётр летел вниз по лестнице, перепрыгивая через ступени, потому что боялся, что, не выдержав, вернется. Он вышел на улицу и зашагал быстро, почти побежал, сжимая ключи в кармане так, что они впивались в ладонь. Боль помогала держать лицо. Дверь такси закрылась за ним с таким грохотом, что сидевшая рядом девушка вздрогнула, едва не выронив бутылку с водой. —Что это ты? – спросила она, с любопытством заглядывая в лицо Петра. Тот упорно смотрел в своё окно, скрестив руки на груди. —Адель, – пресёк любые попытки допроса Пётр, когда девушка вдохнула, чтобы сказать ещё что-то. Разговаривать совсем не хотелось. —Если всё готово, мы можем ехать. Адель хмыкнула, но отстала. Во всяком случае – временно. Такси тронулось, ныряя в вечерний трафик. За окном проплывали огни. Яркие, чужие, равнодушные. Пётр смотрел на них, но не видел. —Ты какой-то никакой, – заметила Адель минут через десять. —Семинар прошёл отлично, все тобой восхищались, а ты сидишь, будто похороны обокрали. —Я устал. —Ага. Конечно, – Она покрутила шоколадный батончик в руках, помолчала, а потом вдруг спросила: —Как там твой новый? Пётр напрягся. —Что? —Ну, этот... американский вундеркинд. Малинин. Голос осип. Пётр откашлялся. —Он не мой. —А чей? – Адель усмехнулась, хотя поведение коллеги оставалось для неё непонятным. —Ты же его тренируешь теперь. Значит, твой. Пётр промолчал. Слишком опасно было говорить об Илье. Слишком много всего стояло за этим именем. —Он, говорят, уникальный, – продолжала Адель, будто не замечая его состояния или списывая всё на реальную усталость. —Бог четверных. Если ты его не загонишь, из него чемпион вырастет. Настоящий. —Не кричи «гоп», пока не перепрыгнешь, – глухо ответил Пётр.. Адель посмотрела на него внимательнее. —Петь, ты чего? У тебя в руках такой талант, ты должен скакать и плакать от счастья. А ты сидишь, будто тебя приговорили. Пётр не ответил. Он смотрел в окно и думал о том, что Адель права. У него в руках талант. У него в руках будущий чемпион. Но в одном Адель была не права – Петра не приговорили; он сделал это сам. —Адель, – сказал он вдруг, повинуясь внезапному порыву. –ты когда-нибудь делала то, что правильно, хотя внутри всё кричало, что это неправильно? Девушка удивлённо подняла брови. Гуменник без проблем мог задать такой вопрос в разгар самого обычного разговора, просто потому, что это пришло ему в голову. Но сейчас, вкупе с его поведением, это звучало иначе. —Философский вопрос. Наверное, делала. А что? —Ничего. Просто спросил. Адель помолчала, а потом вдруг тронула его за руку. —Петь, ты не переживай. Вырастет твой Малинин чемпионом. Я в этом уверена. По глазам видно – бойцовский характер. Такие не ломаются. Пётр вздохнул, сжимая её тонкие пальцы в ответ. —Я знаю. Он знал это лучше всех. Илья не сломается, выдержит, станет чемпионом. Даже если если придётся пройти через это одному. —Ты точно в порядке? – не унималась Адель. —В порядке, – соврал Пётр. —Просто устал. —Ну-ну. Такси петляло по улицам, увозя его всё дальше. А Пётр сидел, контролируя дыхание. Все мысли были заняты одним: «Я поступил правильно и не должен жалеть об этом». Но если мозг думал так, сердце сжималось от тоски и невозможности быть рядом. Внутри всё кричало, кричало так, что, казалось, Адель должна слышать. —А ты влюбился, что ли? – вдруг сказала она, просияв. Пётр дёрнулся, сбитый со своих «правильных» мыслей. —С чего? —Да по тебе видно. Сидишь, мучаешься, вздыхаешь, про правильные поступки спрашиваешь. —Ни в кого я не влюбился, – он закрыл глаза, делая вид, что готовится проспать всю оставшуюся до аэропорта дорогу. —Ага, – Адель мягко улыбнулась. —Ну-ну. Ври больше. Она отвернулась к своему окну, давая ему возможность молчать. И Пётр был благодарен ей за это. Потому что говорить об Илье с ней он не мог. Стоило открыть рот – и выплеснулось бы всё. Как он пахнет. Как он смотрит. Как красив на льду. Как разбивается вдребезги, но собирает себя заново. Пётр закрыл глаза, и перед внутренним взором встала другая картина: исповедальня. Тёмное дерево, тишина, знакомый запах ладана. И он сам, стоящий на коленях перед Святым Отцом, с опущенной головой, с дрожащими руками, со слезами раскаяния. Он мог бы покаяться. Мог бы упасть на колени прямо здесь, посреди такси, перед Адель, перед Богом, перед всем миром. Мог бы умолять о прощении за каждую мысль об этом мальчишке. За каждый взгляд, задержанный на секунду дольше дозволенного. За каждое прикосновение, которое жгло пальцы сквозь ткань формы. За каждую ночь, когда он лежал без сна и видел перед собой только его. —Господи, прости меня, – прошептал он одними губами, так тихо, что задремавшая Адель не услышала. Её способность засыпать так быстро в абсолютно любых местах иногда поражала Петра. Но Бог наверняка слышал. —Петь, – голос Адель вырвал его из омута где-то через двадцать минут. Она потянулась, стряхивая остатки дремоты. —Приехали. Он открыл глаза. Такси стояло у аэропорта. За окном горели огни, люди спешили по своим делам, жизнь продолжалась. —Идём, – сказала Адель, выбираясь наружу. Пётр вышел следом. Холодный воздух ударил в лицо, отрезвил на секунду. Он поднял голову к небу, усыпанному редкими звёздами. —Прости меня, – повторил он беззвучно. —Но я не могу его не любить. Пётр проклял себя уже тысячу раз за то, что не умеет врать самому себе.