Овцы спят стоя

      Дед умер? Нет, слава богу, просто сердце прихватило.       Тэхён убирает телефон в карман и замирает. Несколько секунд он неподвижно стоит посреди тротуара, не отрывая взгляда от одной точки — серой трещины на асфальте, уходящей под крышку канализационного люка. В груди шевелится что-то смутное и липкое. Это чувство похоже на предчувствие, когда ещё ничего не случилось, но воздух уже стал гуще. Он не навещал деда десять лет.       Целое десятилетие прошло без звонков, писем или даже дурацких формальных открыток к праздникам. Теперь старик слег с инфарктом, и его первая просьба — чтобы приехал именно внук. Не мать, которая исправно звонит ему каждую неделю. И не собственный сын — отец Тэхёна, который собрал чемоданы сразу после школьного выпускного сына и исчез из их жизни быстрее, чем высыхают лужи под летним солнцем.       — Потому что больше некому, — произносит Тэхён вслух, отвечая собственным мыслям. Проходящая мимо женщина оборачивается, скользит настороженным взглядом по его лицу и ускоряет шаг. Он отворачивается, сует руки глубоко в карманы и нащупывает скомканную бумажку с адресом больницы. Тэхён разворачивает ее и смотрит на неровные цифры, выведенные маминым почерком.       Здание больницы возвышается прямо перед ним. Он стоит напротив автоматических стеклянных дверей уже долго, время спуталось и растеклось, превратив пять минут в бесконечный час.       Что он должен сказать при встрече?       «Я не звонил, потому что ты был мне безразличен»? Или выложить правду: «Я не приезжал, потому что в твоей глуши интернет ловит через раз, а в доме стоит такой тяжелый запах, что к вечеру подкатывает тошнота»? Оба варианта кажутся жалкими и оскорбительными, хотя каждый из них — чистая правда.       Но память — штука своенравная. Стоит Тэхёну закрыть глаза, как перед ним мгновенно всплывает ферма деда. Он видит рыжих кур, копошащихся в сухой пыли, и щенка Руди — теплого, пахнущего парным молоком и сухим сеном. Вспоминает пушистых, глупых овец с влажными носами, которых он любил обнимать так крепко, что те начинали возмущенно блеять и вырываться.       И, конечно, тот мальчишка. Тот, с кем они играли каждое лето напролет. Они делали это тайком, потому что взрослые строго запрещали им видеться. «Не подходи к нему», «не разговаривай», «держись подальше» — эти фразы звучали как заклинание. Только повзрослев, Тэхён начал догадываться о причинах. Мальчик всегда был странным, не похожим на остальных детей. Он мог без причины швырнуть в прохожего камень или накричать на животных. Тэхёна это не пугало, порой даже казалось забавным. Наверное, к лучшему, что мать, застав их однажды за игрой, больше не привозила сына на ферму.       Тэхён трясёт головой, решительно отгоняя ненужные воспоминания. Они бесполезны и ничего не меняют в настоящем. Он глубоко вздыхает, чувствуя, как затекло тело после долгой поездки в душном автобусе, и решительно проходит через стеклянные двери.       Внутри помещение пропитано резким запахом хлорки, лекарств и увядающих цветов. Этот аромат кажется вездесущим: он въелся в беленые стены, в серый линолеум и в накрахмаленные халаты медсестёр. В пластиковых вёдрах у входа стоят гвоздики, розы и желтые хризантемы с поникшими бутонами.       «Надо было купить деду цветы, а не только пакет мандаринов», — проносится в голове запоздалая мысль.       Тэхён перехватывает пакет поудобнее и идет по коридору, внимательно сверяя номера на дверях. Перед нужной палатой он замирает. Проходит секунда, вторая, третья. Медлить дольше глупо, и он осторожно толкает дверь.       Его встречают белые стены и окно с видом на больничную парковку, где сиротливо замерли несколько машин. На тумбочке лежат очки в металлической оправе и потрёпанная книга. Тэхён узнает её мгновенно — это «Пчеловодство». Дед хранит этот учебник с тех самых пор, когда сам был подростком. Страницы давно пожелтели, а корешок рассыпается в труху, но книга продолжает жить, как и её хозяин.       Ким Ханджин сидит на кровати, выпрямив спину. Он держится прямо, как натянутая струна, несмотря на свои восемьдесят два года и капельницу, игла которой впилась в сгиб локтя. В детстве Тэхён часто думал, что дед сделан из какого-то особого материала — чего-то более твердого и прочного, чем обычная человеческая плоть.       — Пришёл всё-таки, — произносит старик сиплым, хриплым голосом.       В его интонации нет тени удивления, только спокойное удовлетворение. Будто он заранее знал, что внук явится, и иного исхода быть не могло.       Тэхён подходит к тумбочке, кладёт на нее пакет с мандаринами. Думает секунду и переставляет его чуть левее, чтобы не закрывать книгу.       — А ты сомневался? — Еле улыбается он. — Как ты себя чувствуешь?       Дед морщится, словно вопрос о здоровье — это личное оскорбление.       — Сердце как сердце, просто старое стало. Врачи настаивают на двух неделях режима, — он кривит губы, будто пробует слово «режим» на вкус и находит его невыносимо кислым. — Дольше меня тут не удержат. Я им сразу сказал: дома животные ждут. Да и курить здесь не дают, — с легкой грустью добавляет он.       Тэхён присаживается на край стула, расправляя складку на брюках. За окном беззвучно проносится машина скорой помощи, двойное остекление полностью поглощает вой сирены. На потолке палаты ритмично пульсируют розовые вспышки маячков, окрашивая белую штукатурку в тревожный, болезненный цвет.       Слова деда повисают в воздухе, оставляя горький привкус. Получается, его возвращения из больницы ждут только свиньи и куры. Ни сын, ни невестка, ни внук, не подававший вестей десять лет, в этот список не входят. Хотя, если задуматься, всё зависит от точки зрения.       — Я присмотрю за хозяйством, — негромко говорит Тэхён.       — Присмотришь.       Дед молча запускает руку под подушку. Его ладонь на мгновение исчезает, что-то ищет и появляется вновь со связкой ключей. Деревянный брелок в форме петуха стерся до полной безликости и по цвету почти сливается с узловатыми пальцами старика.       — Вот, держи, — дед протягивает связку, и ключи глухо звякают, соприкасаясь друг с другом. — Большой — от дома. Маленький с красной пометкой открывает загоны. Средний — от амбара. Смотри не перепутай.       Тэхён принимает ключи. Они оказываются гораздо тяжелее, чем выглядят на первый взгляд. Холод металла ощущается даже сквозь кожу.       — Там на кухонном столе, под солонкой, лежит листок, — продолжает дед сухим, деловым тоном. — Я всё расписал: кого и когда кормить, сколько воды давать, где найти аптечку. Ферма большая: овцы, куры, свиньи, коровы. И собака.       — Я ведь вырос на этой ферме, дедушка.       — Вырос, — повторяет старик.       Он произносит это слово так, будто выносит приговор или напоминает о чем-то важном, что Тэхён по глупости успел позабыть.       Тэхён порывается сказать, что за десять лет мало что изменилось. Что он всё еще помнит правила ухода за животными, знает, где лежат инструменты, и никогда не забудет характерный скрип калитки у загона. Но слова застревают в горле. Напряженное, выжидающее выражение лица деда не располагает к легкой беседе.       — Деда, я справлюсь, не переживай.       — Я знаю, что справишься.       Старик долго смотрит на внука, прищурив глаза, словно примеряется к нему или к тому, что собирается произнести дальше. Глубокие морщины на его лице собираются в суровые складки.       — Просто слушай меня внимательно, — говорит он наконец. — И не вздумай нарушать правила моей фермы.       Наступает долгая пауза. Она длится так долго, что Тэхён начинает отчетливо слышать гудение телевизора в соседней палате.       — Никогда не открывай входную дверь после заката. Кто бы ни стучал в нее и что бы ни говорил. Даже если кто-то будет очень сильно просить — не открывай. Каждую ночь, строго до полуночи, запирай все окна и двери на щеколды. Обязательно проверяй их лично. Если в доме внезапно гаснет свет — немедленно ложись на пол и ползи под кровать или диван.       Слова деда падают в тишину палаты тяжело, словно камни, брошенные в стоячую воду. Тэхён недоуменно смотрит на него, пытаясь определить: маразм ли это, возрастные причуды или старик решил так жестоко подшутить?       — Опасаешься волков? — предполагает он с неуверенной улыбкой.       Дед хранит молчание несколько секунд.       — В лесу всякое водится, — произносит он тише и глуше. — Ты слишком долго жил в городе. Не пытайся геройствовать.       Что-то в этих словах заставляет Тэхёна внутренне сжаться. Холодная ниточка страха тянется от груди к самому позвоночнику. За простыми бытовыми советами — запирать двери и не выходить в сумерки — скрывается нечто иное. Что-то, о чем дед предпочитает молчать.       Тэхён уже открывает рот, чтобы задать прямой вопрос, но в этот момент дверь палаты распахивается. Входит медсестра с медицинским лотком в руках — пришло время менять капельницу. Момент искренности исчезает. Лицо деда мгновенно становится обычным: усталым, старым и немного раздраженным.       Оказавшись на улице, Тэхён снова взвешивает ключи на ладони. Они кажутся чугунными. Возможно, за долгие годы они напитались весом ответственности и ожиданий.       Он прячет связку в карман и ловит попутку до фермы. Местный водитель на ржавом пикапе с вмятиной на крыле торгуется подвезти его за полцены, едва услышав, адрес. Мужчина бросает на парня внимательный взгляд, коротко кивает и бросает: «Садись».       Всю дорогу они едут в полном молчании.       Водитель лишь изредка косится на пассажира и смотрит в зеркало заднего вида чаще, чем на дорогу. Тэхён чувствует этот взгляд кожей, но делает вид, что увлечен пейзажем за окном. Мимо мелькают приземистые деревянные дома, покосившиеся электрические столбы и бескрайние поля с крошечным силуэтом трактора на горизонте, маленького, как игрушечного.       — Давно не наведывался? — подает голос водитель, когда машина сворачивает на разбитую грунтовку. Пикап подпрыгивает на ухабе, натужно лязгая деталями.       — Десять лет не был.       Мужик кивает и снова замолкает на целый километр. Затем он нервно почесывает небритую щетину и произносит:       — Ты это… Вечером за ворота лучше не выходи. Лес совсем рядом.       Тэхён поворачивается к нему. Вопрос, который уже задавался в больнице, снова готов сорваться с губ.       — Из-за волков?       Водитель кивает. Слишком поспешно и слишком охотно.       — Из-за них, — повторяет он, будто заученную фразу.       Однако смотрит он при этом не вперед, а куда-то в сторону леса, который темнеет на горизонте неровной стеной. На лице мужчины отражается странное несоответствие между словами и внутренним ощущением. Тэхён хочет расспросить подробнее, но водитель сильнее жмёт на газ. Пикап подскакивает на очередной кочке, и все вопросы вылетают из головы.       Остаток пути молчат.

***

      Ферма деда встречает Тэхёна полуденным зноем.       Он выходит из машины и щурится от яркого света. Здесь, вдали от городского смога, солнце кажется иным — плоским, теплым и удивительно тяжелым. Оно не обжигает, а ложится на плечи массивной ладонью.       Тэхён внимательно осматривает дом. Деревянное здание с покатой крышей выглядит заброшенным: в щелях между черепицей пробилась сухая, жесткая трава. Флюгер в форме петуха покосился и застыл в странном положении на полпути между «куда дует ветер» и «а не всё ли равно». Огород зарос увядающей ботвой, явно страдающей без хозяйской руки. Всё здесь кажется меньше, чем в детских воспоминаниях. Или он сам стал больше.       Мужик не прощается. Пикап разворачивается на узкой дороге, обдает его облаком пыли, которое ещё долго висит в воздухе, и исчезает. Тэхён остается в одиночестве со спортивной сумкой в руке и связкой ключей, которые снова впиваются в ладонь, напоминая, что они теперь его.       Из-за дома доносится запоздалый крик петуха. День давно перевалил за полдень, но петух кричит, будто спохватившись.       Первый ключ заедает в замке, издавая неприятный скрежет. Тэхён невольно оглядывается, словно этот звук может привлечь чье-то нежелательное внимание. Со второй попытки замок поддаётся.       Из открытой двери на него веет застоявшимся, тёплым, плотным, как одеяло, густым воздухом. Пахнет старым деревом, выдержанным временем, сухими травами, что висят пучками под потолком, и чем-то неуловимо знакомым, что Тэхён узнает на уровне инстинктов. Наверное, детством. Или это запах чужого дома, который когда-то был родным. На кухне почти ничего не изменилось.       На столе лежит та же клеенка в мелкий выцветший цветочек, с потёртыми краями, аккуратно подклеенная скотчем в углу. На полках теснятся банки с соленьями и крупами. Тэхён точно помнит, что в правой крайней банке всегда хранился яблочный джем. Самый вкусный из всех, что он когда-либо ел. У окна стоит та же керамическая солонка в виде утки с отбитым клювом. Под ней обнаруживается сложенный вчетверо листок бумаги.       Тэхён разворачивает его. Почерк деда — крупный и четкий, будто печатный. Таким пишут люди, которые привыкли, что их должны понимать с первого раза, и которые не любят повторять дважды.       «Коровы — 6:00 и 18:00. Сено в левом отсеке амбара, ведро воды каждой. Куры — утром, сами знают. Свиньи — 7:00 и 19:00. Корм в амбаре, мешок со звёздочкой. Пёс Руди…»       Тэхён замирает на последней строчке. Читает ещё раз, на всякий случай. Руди? Тот самый щенок, которого он тискал в детстве, который спал у него на коленях и грыз его кеды? Это кажется невозможным — собаки столько не живут. Наверное, это другой пес, названный в честь старого друга.       Он читает дальше.       «…живет в будке у загона. Недоверчив, но умен. Покажи руку ладонью вниз и подожди. Сам подойдёт».       Тэхён откладывает листок и садится на скрипучий табурет. Раньше его ноги не доставали до пола, а теперь он упирается коленями в край стола, и думает: когда это случилось? Когда он перестал быть тем мальчишкой, который боялся свеклы и тайком кормил кур хлебом?       В окно виден скотный двор. Примятая трава там, где часто ходят — тропинка от крыльца к амбару, от амбара к загонам, от загона к будке. Голая верёвка для белья — без прищепок, без простыней, натянутая между столбом и стеной, и на ней сидит ворона, лениво оглядывая двор. Деревянное корыто у стены, перевёрнутое вверх дном, и рядом — старое ведро, проржавевшее насквозь.       Всё выглядит буднично и мирно. Петух снова кричит, где-то протяжно и лениво мычит корова.Солнце высоко, тени короткие, и всё выглядит именно так, как и должен выглядеть фермерский двор жарким летом.       Но внутри него вновь шевелится предчувствие. Тэхён не может понять, что именно. Просто чувствует где-то под ложечкой. Воздух другой? Слишком тихо и безлюдно? Или просто нервы после дороги и разговора с дедом, из-за этих дурацких правил, которые никак не идут из головы?       Он снова берёт листок. Складывает по старым сгибам. Кладёт обратно под солонку. Керамическая утка с отбитым клювом смотрит на него пустым глазом, и в этом взгляде Тэхёну чудится что-то похожее на укор. Потом встаёт, оставляет рюкзак у дивана и идёт к двери. Надо повидаться с Руди. Если это вообще тот самый Руди.       Будка у загона старая, но крепкая. Местами выглядит обновленной: свежие доски на крыше еще пахнут смолой.       Тэхён подходит медленно, как написано. Вытягивает руку ладонью вниз. Останавливается в трёх шагах, старается дышать ровно и не делать резких движений.       Руди вылетает навстречу раньше, чем Тэхён успевает присесть.       Черно-белая молния энергии и радости обрушивается на парня. Хвост мелькает так быстро, что кажется невидимым. Пёс тычется мокрым носом в протянутую ладонь, в колено, потом снова в ладонь.       Он скулит и лижет Тэхёна в щеку длинным розовым языком, оставляя влажные следы от уха и до края воротника.       — Эй, эй! — Тэхён смеётся, отстраняясь, и тут же притягивает пса обратно, зарываясь пальцами в густую шерсть. — Ты меня помнишь? Не может быть.       Руди смотрит на него умными карими глазами. Над бровью — белое пятнышко, из-за которого он кажется вечно удивлённым, будто мир вокруг каждый раз подкидывает что-то новенькое. Пёс коротко тявкает. Тэхён чешет его за ухом, там, где шерсть мягче всего, где кожа тёплая. Хвост продолжает мельтешить, сбивая сухие травинки и поднимая мелкую пыль.       — Ладно, — говорит Тэхён. — Верю.       Они вместе обходят владения. Руди деловито показывает амбар, загон и огород. Тэхён ловит себя на мысли, что хочет верить: здесь всё осталось прежним, даже если это противоречит логике.       Коровы стоят в тени навеса — три рыжие и одна пятнистая, которая смотрит на Тэхёна с тем особым коровьим достоинством, которое не терпит пренебрежения.Он останавливается у жердей загона, опирается на верхнюю перекладину. Рыжая корова подходит, обнюхивает его рукав, решает, что ничего интересного в нём нет, и отворачивается с явным разочарованием.       — Взаимно, — говорит он ей в спину.       Куры его совершенно не интересуют — проносятся мимо с видом крайней занятости, куда-то по своим делам. Тэхён на глаз насчитал их штук пятнадцать — белых, пёстрых, одну совсем чёрную, точно таких, какими он их помнит. Вряд ли это те же самые куры, но что-то внутри него хочет верить, что это они. Что хоть что-то здесь осталось прежним.       У свинарника Руди останавливается и не идёт дальше, садится и терпеливо ждёт, поглядывая на дверь. Тэхён заглядывает, прищуривается, привыкая к полумраку: две свиньи, крупные, лоснящиеся, дремлют в тени, прижавшись друг к другу боками. Одна приоткрывает глаз, рассматривает его равнодушно, без интереса, и снова закрывает.       Они доходят до края огорода, где старая яблоня роняет в траву переспелые плоды. За невысоким забором начинается лес — плотный, темный, состоящий из переплетенных елей и лиственниц. Внизу густой подлесок, где, наверное, полно диких ягод, если знать, где искать. Но знать не хочется. Смотреть на лес — одно, заходить туда — совсем другое.       — Что там, Руди? — спрашивает он, чтобы нарушить тишину.       Пес не лает, он просто садится рядом и пристально смотрит в чащу. Тэхён хлопает себя по бедру, прогоняя наваждение:       — Пойдем в амбар, покажешь, где сено.       Руди срывается с места, как будто только этого и ждал. Он летит по двору, поднимая пыль. Тэхён смотрит под ноги, считает шаги и вдруг чувствует удар в ногу. Руди принёс палку. Короткую, кривую, похожую на рогатку без резинки.       Тэхён бросает ее недалеко, просто чтобы отвязаться и идёт к амбару. Руди несётся за ней со всех ног, подхватывает на лету и успевает принести палку раньше, чем Тэхён доходит до двери.       — Работаешь на опережение, — бормочет Тэхён, забирает палку и кидает снова, уже дальше.       В амбаре пахнет сеном, детством и деревом — этот запах не перебить и не забыть в городе, он въедается в ноздри и остаётся там навсегда, дожидаясь, когда вернёшься.       Овцы встречают его спокойным блеянием. Их целое стадо — белые, круглые, с такими серьёзными мордочками, что Тэхён невольно улыбается.Он протягивает руку ладонью вверх. Одна из них подходит сама, не сразу, чтобы не подумали, что она слишком рада гостю. Он зарывается пальцами в густую, чуть пружинящую, неожиданно мягкую шерсть.       — Привет, — говорит он. — Меня зовут Тэхён. Я буду за вами присматривать.       Овца смотрит на него без особого энтузиазма, но и не возражает. Остальные подтягиваются поближе. Руди остаётся у входа. Ложится, кладёт морду на лапы, но глаз не закрывает, следит.       Тэхён забирается на стог сена в углу амбара и сидит там некоторое время, глядя, как в лучах света танцуют пылинки. Он не вспоминал об этом месте годами, а теперь каждый запах, каждый звук вытаскивает из глубины что-то, что, казалось, давно стёрлось.       — Вот здесь, — говорит он овцам, ни к кому конкретно не обращаясь. — Вот здесь была база.       Овца поворачивает к нему голову.       — Серьёзно. Я натаскал досок и ящиков вон туда, в угол, и соорудил стены. Дед не находил их месяца два. Или притворялся, что не видит, — Тэхён усмехается, глядя в потолок. — Сейчас я думаю, что второе. Он вообще часто делал вид, что не замечает.       Он вытягивает ноги и откидывается на локти, сено колется сквозь футболку.       — А ещё я забирался на Мисс Мо. Она была рыжая, характерная корова. Сначала терпела, потом всё же начинала идти, я держался сколько мог и съезжал набок прямо в навоз. — Он тихо посмеивается, качая головой. — Три раза. Три раза делал одно и то же, думал, что она привыкнет.       Руди отрывает голову от лап и внимательно смотрит, будто понимает каждое слово.       — Не привыкла, — сообщает Тэхён. — На четвёртый раз она легла и смотрела на меня так, будто я идиот. Я и был идиот. Десятилетний идиот, который хотел быть ковбоем.       Снаружи громко и надрывно кричит петух, будто ему есть что сказать миру.       — Был еще один мальчишка, — голос Тэхёна становится тише. — Один мальчишка. Я не знал, чей он. Просто иногда появлялся у забора, и мы играли тайком в войнушку, в следопытов, сокровища искали за амбаром, под старой яблоней, всё пытался меня в лес заманить. Ну, как все в таком возрасте. Нормальный был, не вредный. Только его здесь никто не любил. Ни на нашей ферме, ни на соседних, ни в городе. Стоило ему появиться, как взрослые сразу мрачнели и гнали прочь. Мне запрещали с ним разговаривать, я не понимал почему. Он ничего плохого мне не делал.       Руди подходит ближе и касается его бока.       — Ты его тоже не любил, — говорит Тэхён, глядя на пса. — Помнишь? Постоянно рычал. А тот мальчик никогда не пытался к тебе подойти.       Тэхён спрыгивает со стога, отряхая одежду. Овцы провожают его без особого сожаления.       — Я так и не узнал, откуда он приходил, — говорит задумчиво. — Потом просто перестал появляться. Мама отказывалась меня сюда возить, и я как-то забыл. — Пауза затягивается. — Странно, что вспомнил только сейчас. Десять лет не вспоминал, а тут — на тебе.       Руди смотрит на него внимательно и совсем не по-собачьи.       — Что? — спрашивает Тэхён.       Руди не отвечает, выскакивает первым, как только Тэхён толкает дверь. После полумрака амбара солнце кажется ярче, а двор шире, почти бескрайним. Тэхён щурится и на секунду замирает, давая глазам привыкнуть.       Идут обратно той же дорогой. Руди держится рядом, иногда забегает вперёд и оглядывается — проверяет, не отстал ли, не свернул ли куда.       Тэхён возвращается в дом. В прихожей темно и прохладно после улицы. Он стоит минуту, привыкая, потом поднимает рюкзак, закидывает на плечо, берёт сумку в руку. Находит свою старую комнату. Она маленькая, светлая, окно выходит во двор. Кровать у стены застелена ровно, без складок. Шкаф с треснутым зеркалом, деревянный стол с одним стулом.       Она кажется непривычно пустой: ни наклеек на стенах, ни игрушек на подоконнике. Дед не стал превращать её в музей внука. Ну и ладно. Было бы странно обижаться на пустые стены и отсутствие следов детства. Он сам не приезжал сюда десять лет, не звонил, не писал, не поздравлял с днём рождения. Дед не обязан был хранить ее для Тэхёна, который вспоминал о нём примерно так же, как о зонтике в солнечную погоду — редко, мимолётно.       Тэхён раскладывает вещи в шкаф, пахнущий лавандой и старостью, и ставит ноутбук на стол. На работе дали отпуск на месяц. Это было неожиданно и приятно, потому что он уже готовился к долгому разговору и объяснениям. Теперь можно расслабиться, нормально поесть, выспаться, не заглядывать в телефон каждые пять минут, не дёргаться от каждого уведомления.       Он мельком думает о том, что, когда вернётся в Миннеаполис, надо будет наконец собраться с друзьями в тот клуб, про который они говорили последние полгода. Все откладывали: то у одного работа, то у другого личные дела, то просто не то настроение. Вот и повод теперь — отметить его возвращение из деревенского плена, пошутить про ферму, про деда, про то, как он тут коров пасёт.       На кухне он варит простой суп из картошки и найденной в шкафу тушёнки. Тэхён не умеет готовить ничего особенного, дома он питается либо доставкой, либо полуфабрикатами, либо тем, чем можно быстро перекусить на бегу. Аромат еды заполняет дом, делая его более жилым.       За окном напротив раковины — двор залитый солнцем. Руди деловито гоняет что-то в траве. То подпрыгивает, то припадает на передние лапы, то крутится на месте, пытаясь поймать собственный хвост. Тэхён улыбается краешком губ.       Суп получается нормальный. Не ресторанный, не шедевр кулинарии, но вполне съедобный. Он наливает его в глубокую тарелку, нарезает хлеб и выходит на открытую веранду с деревянными перилами, когда-то выкрашенными в белый цвет. Круглый стол у входа накрыт красной клетчатой скатертью, выгоревшей на солнце до бледно-розового, но чистой, без пятен. Тэхён устраивается поудобнее на деревянном скрипучем стуле.       Посреди стола стоит букет в стеклянной банке. То ли ромашки, то ли что-то похоже. Полевые цветы, уже поникшие, лепестки начали сворачиваться по краям, некоторые совсем завяли и потемнели. Наверное, дед срезал их перед самой больницей. Надо будет нарвать новых с поля после обеда.       Тэхён включает музыку на телефоне и смотрит на двор. Жара спадает, тени начинают удлиняться, медленно ползя от леса к порогу дома. Наслаждается тишиной, спокойной музыкой и медленным течением времени, стараясь не думать ни о чем.       Горячий суп исходит паром, который мгновенно тает в прохладном воздухе веранды. Картошка разварилась чуть сильнее положенного: мягкие кусочки почти растворились, сделав бульон мутным и густым, отчего он кажется еще более наваристым. Запах тушенки резкий и слишком прямолинейный для городской стряпни, но здесь, среди ароматов свежескошенной травы и прогретого дерева, воспринимается на удивление гармонично.       Хлеб звонко хрустит на разломе. Тэхён макает мягкий, чуть влажный мякиш в бульон и медленно жует, уставившись на двор перед собой.       От земли тянет вечерним теплом, а старые доски веранды отдают накопленный за день жар. Где-то за углом дома слышится негромкое бормотание кур. Они переговариваются деловито и ритмично, и этот звук действует на нервы умиротворяюще, подобно белому шуму.       Руди устроился внизу, у самых ступенек, в густой тени от крыши. Он вытянул лапы и положил на них голову, всем своим видом показывая, что бдительно охраняет покой хозяина. Его уши лишь изредка подрагивают, когда на них садится назойливая муха, но в остальном пес остается совершенно неподвижным.       Из телефона едва слышно доносится музыка. Она звучит на самой грани тишины, создавая тонкий фон, который не дает Тэхёну остаться один на один с собственными мыслями. Он доедает последнюю ложку, откидывается на спинку стула и запрокидывает голову. Небо над ним кажется выцветшим от зноя, становясь у горизонта почти молочно-белым.       За невысоким забором желтеет бескрайнее поле. В этот безветренный час оно замерло, лишенное малейшего движения. Солнце всё еще стоит высоко, и горячий воздух над перилами веранды слегка дрожит, преломляя свет, как над открытым пламенем костра. Тэхён сидит неподвижно, не замечая слабой улыбки на своем лице. Сейчас ему совершенно некуда торопиться.

***

      Солнце начинает клониться к закату, и долгожданная прохлада постепенно вступает в свои права. Жара еще не ушла окончательно, но дышать становится заметно легче.       Тэхён берет оставленный под солонкой листок с инструкциями деда.       — Свиньи в семь вечера, корм под навесом, мешок со звездочкой, — читает он вслух, проверяя точность своих действий.       Нужный мешок находится сразу: кто-то жирно нарисовал на грубой мешковине пятиконечный символ черным маркером. Тэхён отмеряет порцию зерна, заливает его водой и тщательно перемешивает палкой. Специфический запах месива заставляет его поморщиться, но он лишь подбадривает себя коротким смешком. С ведром в руке он направляется к свинарнику, но у самого входа замирает.       Взгляд падает на кроссовки — ослепительно белые, новые, купленные на половину прошлой зарплаты. Тэхён переводит глаза на загон, залитый густой грязью, затем снова на свою обувь.       — Ну уж нет, — твердо произносит он.       В углу амбара обнаруживаются дедовы резиновые сапоги — огромные, черные, с загрубевшими от времени голенищами. Когда Тэхён обувается, его ноги начинают свободно болтаться внутри, словно в пустых ведрах. Дед явно крупнее на несколько размеров, и это превращает каждый шаг в испытание. Тэхён идет к загону, издавая громкое «шлеп-шлеп-шлеп». В резине ступни моментально потеют, но белизна кроссовок спасена, и это кажется ему достаточной компенсацией.       Стоит ему отодвинуть щеколду и войти внутрь загона, как трое розовых поросят с визгом бросаются врассыпную. Они носятся по кругу, шлепая копытцами по жиже и отчаянно уворачиваясь от ног Тэхёна и натыкаясь друг на друга.       — Эй, да успокойтесь вы, я еду принес! — возмущается он.       Один из поросят пролетает совсем рядом и задевает ведро боком. Брызги грязи веером разлетаются по его штанам, оставляя темные пятна гораздо выше сапог. Тэхён замирает, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение. В этот момент другой обитатель загона врезается ему прямо в голень. Сапог остается в грязи, нога уходит вперед, и Тэхён, отчаянно балансируя, выплескивает добрую половину корма прямо на землю.       Больше он не говорит ни слова. Молча выливает остатки в корыто и выходит вон под довольное чавканье за спиной. Стянув тяжелые сапоги в амбаре, он с облегчением возвращается в свои кроссовки. У входа его встречает Руди. Пес смотрит на испачканного хозяина с таким явным сочувствием, что Тэхён только ворчит в ответ:       — Даже не начинай.       Закат разгорается медленно и торжественно, по-деревенски медленно, без городской спешки, растекаясь по горизонту пушистыми облаками. Поле перед лесом окрашивается в невозможные, почти нереальные оттенки оранжевого и розового. Тэхён на мгновение замирает у крыльца, любуясь тем, как золотится трава и колышутся на свету головки цветов. Лес вдали уже стоит тёмной, неприступной, густой стеной, но луг всё ещё удерживает последние крупицы уходящего солнца.       Решение приходит мгновенно. Он вбегает в дом, скидывает грязные штаны и натягивает старые серые шорты — переодевается на ходу.       — Пойдем, Руди! — кричит он, вылетая обратно на улицу.       Они бегут к забору наперегонки, пока солнце окончательно не скрылось. Поле встречает Тэхёна живым, густым ароматом нагретой земли и цветочного нектара. Здесь воздух кажется плотным, почти осязаемым. Слышно, как где-то жужжит запоздалая пчела и шелестит трава под лапами Руди. Трава доходит до колен, а местами и выше. Среди зелени пестреют цветы: лиловые колокольчики, белый клевер и мелкие синие, которые очень похожи на звёздочки.       — Здесь совсем другие цвета, — шепчет он, оглядывая розовеющее небо. — Как будто кто-то выкрутил яркость на максимум.       Тэхён собирает букет, срывая всё, что кажется ему красивым. В этот момент Руди мягко тычется ему в руку, предлагая короткую обслюнявленную палку. Тэхён вздыхает, перекладывает цветы в левую руку и со всей силы запускает палку в глубину поля. Пёс срывается с места, словно стрела, и исчезает в высокой траве, чтобы через минуту вернуться с сияющими глазами.       Так, играя и собирая цветы, они подходят к самой кромке леса. Деревья здесь стоят плотно, а в густом подлеске мелькают рыжие вспышки беличьих хвостов. Тэхён всматривается в полумрак между стволами, чувствуя легкое любопытство, но, заметив клубящуюся мошкару и густую паутину, качает головой.       — Не сегодня, — решает он и зовет собаку обратно.       Поле провожает их всё тем же тёплым, сладким, травянистым запахом. Прижимая букет к груди, ловит себя на мысли, что в городе он уже и не вспомнил бы, что такое вообще бывает.       Дома Тэхён меняет воду в банке и ставит свежий, неровный, но удивительно живой букет на стол. Он насыпает корм Руди и заваривает себе чай из найденных в шкафу трав. Вечер быстро остывает. Укрыв ноги колючим шерстяным пледом, Тэхён устраивается в кресле-качалке на веранде и открывает ноутбук.       Двор в сумерках живет своей жизнью: овцы сбились в плотную группу, а их шерсть в синем свете кажется призрачно-голубой. Тэхён смотрит фильм, потягивая обжигающий чай с ароматом мяты и чабреца. Время течет незаметно, пока на поле не загораются первые светлячки. Они мигают холодным зеленым светом, медленно плывя над травой.       Тэхён любуется ими, пока его взгляд не падает на лес. Теперь это не просто деревья, а абсолютно черная, непроницаемая стена. По спине пробегает холодный озноб. Он вспоминает странные инструкции деда: «не открывай дверь», «запри окна», «ложись на пол». Он почти смеётся над собственной глупостью. Это кажется бредом, причудами старика с маразмом, но тишина вокруг внезапно становится слишком густой и тяжелой.       На экране идут титры.Тэхён снова смотрит на лес. Липкое чувство тревоги возвращается, что появилось ещё в больнице. Не страх, нет. Что-то глубже, что предшествует страху, — предчувствие без предмета, тревога без видимой причины. Он прислушивается к себе, захлопывает ноутбук. И тут краем глаза он замечает загон с овцами.       Они не двигаются, не блеют, стоят, низко опустив головы, и все как одна смотрят в одну сторону — на лес. Тэхён где-то слышал, что овцы могут спать стоя. Но в этой неестественной неподвижности и единстве есть что-то, отчего по коже бегут мурашки.       Он забирает плед и быстро заходит в дом. Поворачивает ключи во всех замках и задвигает щеколду до упора. Оказавшись в запертом коридоре, он позволяет себе выдохнуть. Только сердце бьётся чуть быстрее обычного.

***

      Маленькая ванная, выкрашенная в бледно-зеленый цвет, кажется Тэхёну уютным коконом, в котором теснота не давит, а скорее обволакивает. Повсюду лежат мягкие домашние коврики, впитывающие влажный пар, пока он моется. Тяжелые махровые полотенца на полке пахнут чем-то неуловимо знакомым — то ли тем самым порошком, который дед покупает годами, то ли самим духом этого старого дома.       Горячие струи душа бьют в плечи и спину, заставляя Тэхёна закрыть глаза и на мгновение забыть о тревогах. Резкий, чистый запах хозяйственного мыла без лишних отдушек кажется здесь гораздо уместнее привычных гелей. Он тщательно смывает с кожи дорожную пыль и въедливый запах скота, ощущая, как тело постепенно расслабляется.       Тэхён выдавливает на ладонь немного своего шампуня, который он привёз, и воздух наполняется сладким ароматом ягодного пирога. Среди старого кафеля и гудящих труб этот домашний запах кажется маленьким островком безопасности. Тэхён подставляет лицо под потоки воды, стараясь не думать о том, что ждет его за пределами этой освещенной комнаты. Он представляет себе тяжелое шерстяное одеяло в спальне, под которым можно укрыться с головой, оставив все страхи в темноте.       Когда он выключает воду, в наступившей тишине слышится лишь размеренная, гулкая капель. Зеркало полностью затянуло серой пеленой пара, и лишь по краям виднеются витражные рисунки, оставшиеся здесь с его детства. Кривые лучи солнца, рыбка с удивленным глазом и неровные звезды напоминают о времени, когда этот дом был полон света и смеха. Тэхён быстро вытирается и накидывает полотенце, стараясь не смотреть на свое отражение.       В коридоре его встречает резкая прохлада, от которой по коже моментально пробегают мурашки. Путь до комнаты, занимающий всего семь шагов, сейчас кажется бесконечным. Мокрые ступни касаются половиц, и дом отвечает на каждый шаг громким, неестественным скрипом. Этот звук разлетается по углам, возвращаясь тревожным эхом, будто дом намеренно обозначает присутствие незваного гостя.       Одинокая лампочка под потолком отбрасывает тусклый, болезненно-желтый свет, который не в силах разогнать густые тени в углах. Справа зияет черным провалом вход в гостиную. Тэхён чувствует, как эта плотная, осязаемая темнота давит на него, словно за невидимой стеной кто-то затаил дыхание. Он ускоряет шаг, борясь с желанием обернуться и проверить, пуст ли коридор на самом деле.       В доме стоит неестественная тишина, которая кажется живой и ритмичной, как чье-то очень медленное дыхание. Тэхён убеждает себя, что он здесь один, ведь он сам запер все двери и окна. Но чувство чужого взгляда, упирающегося в затылок, становится почти невыносимым. Когда он доходит до выключателя, его пальцы слегка дрожат. Раз, два, три — он считает секунды, прежде чем погрузить коридор во тьму.       Свет гаснет мгновенно, и в этой абсолютной черноте Тэхён внезапно чувствует движение за спиной. Не раздумывая, он бросается в свою комнату, влетает внутрь и с силой захлопывает дверь. Прижавшись спиной к ней, он слушает, как бешено колотится сердце, разрывая тишину. «Здесь никого нет, я просто устал», — шепчет он, стараясь успокоить дыхание, но тело продолжает мелко дрожать от пережитого ужаса.       Он забирается на кровать и натягивает плотное одеяло до самого подбородка. Сквозь плотно задернутые шторы пробивается холодный, мертвенно-голубой свет луны. Тэхён ложится на спину и считает воображаемых овец, представляя, как они медленно бредут по мягкой траве. Пять, шесть, семь — он пытается вернуться в те времена, когда этот коридор не пугал его, а дом казался крепостью.       «Это просто старая ферма, здесь живёт только скот и Руди», — твердит он себе, кутаясь в тепло. Тэхён думает о друзьях и о том, как весело они будут смеяться над его ночными страхами в шумном городском баре. Постепенно тяжесть одеяла и привычные звуки ночной природы начинают убаюкивать его. Десять, одиннадцать, двенадцать — овцы уходят вдаль, и Тэхён, наконец, проваливается в глубокий, тяжелый сон.

***

      Тэхён просыпается мгновенно, будто от резкого толчка. Сон улетучивается без следа, оставляя после себя лишь плотную темноту за закрытыми веками и ворвавшийся в сознание звук.       Снаружи раздаются шаги.       Они тяжелые, отчетливые, пугающе неторопливые. Кто-то или что-то медленно идет вдоль стены дома, и Тэхён физически ощущает, как под огромным весом проминается влажная сырая земля. Раздается глухой стук, затем следует мучительная пауза, а после нее — еще один шаг.       Тэхён боится открыть глаза и продолжает лежать на спине в той же позе, в какой его застал этот звук. Он натягивает плотное шерстяное одеяло до самого подбородка и изо всех сил старается дышать ровно. Однако подступающая паника берет свое, и бешено колотящееся сердце начинает стучать в горле, в висках и в кончиках пальцев так громко, что этот пульс кажется ему значительно громче звуков во дворе.       «Это просто крупный лось, — судорожно убеждает он себя, цепляясь за остатки логики. — Дикий лес находится совсем рядом, звери постоянно выходят к человеческому жилью, и в этом нет абсолютно ничего аномального. Или это бродит старый косолапый медведь, который почувствовал запах из свинарника или ищет опавшие в огороде яблоки. Лесные хищники всегда приближаются к фермам, когда голодны, так что всё в полном порядке».       Звук шагов затихает, и Тэхён замирает в ожидании. Секунды тянутся невыносимо долго, но вскоре чужое присутствие обнаруживает себя прямо под окном. Он отчетливо слышит, как нечто массивное задевает обшивку дома, издавая едва различимый скрежет, похожий на трение тонкой ветки о сухое дерево. От этого звука он до боли сжимает зубы.       Под одеялом становится невыносимо жарко. Хлынувшая волна панического страха мгновенно заливает тело липким и душным потом от макушки до пят. Спина, шея и виски становятся мокрыми, а тяжелая ткань начинает душить, однако Тэхён лишь сильнее закутывается в нее, прячась от внешнего мира. Он зажмуривается еще крепче, словно это может его спасти.       В его голове всплывает детское, глупое правило: если не смотреть на опасность, то опасность не заметит тебя. Ему до глубины души стыдно, что он, взрослый двадцатилетний мужчина, испуганно прячется под матрасом от ночных звуков, но панический страх парализует волю. Сейчас самое главное — не совершать никаких движений и не выдать себя. Тяжелая поступь возобновляется. Кто-то мерно ходит туда-сюда прямо под окном комнаты без малейшей спешки. Возникает жуткое ощущение, что этот «кто-то» прекрасно знает о присутствии человека внутри и просто выжидает подходящий момент.       «Входные двери надежно заперты на все замки, — повторяет Тэхён про себя как заклинание. — Внутри дома всё защищено, а снаружи находится обычный лесной зверь, пусть и очень большой».       Шаги снова прекращаются, и наступает бесконечно долгая, звенящая пауза, во время которой он полностью задерживает дыхание. В самом центре этой гробовой тишины раздается нечто ужасное: Тэхён чувствует, как кто-то плавно, осязаемо и почти беззвучно проводит по деревянной стене снаружи сверху вниз. Всего один раз, словно проверяя прочность досок длинными когтями.       Тэхён лежит неподвижно и судорожно считает секунды, чтобы хоть как-то отвлечься от подступающего безумия. Его разум полностью пустеет, в нем не остается места ни для каких мыслей, кроме ужасающих шорохов за окном и собственного оглушительного сердцебиения. Он до смерти боится, что этот сумасшедший стук в груди услышат через стекло.       Наконец шаги начинают медленно удаляться. Сначала один удар становится чуть тише, затем другой, а следом за ними звук начинает постепенно растворяться в пространстве. Тэхён еще очень долго продолжает лежать без движения на тот случай, если животное решит обмануть его и внезапно вернуться.       Проходит пять минут, затем десять, но пугающие звуки больше не повторяются. Тэхён начинает замечать, что в траве по-прежнему монотонно стрекочут ночные цикады, а где-то в лесной чаще сонно ухает сова. Окружающий мир постепенно возвращается к своим привычным ритмам.       Тэхён осторожно открывает глаза. Перед ним предстает всё тот же знакомый потолок, окрашенный темнотой в серый цвет, и извилистая трещина, уходящая от угла к самому центру. Плотная штора на окне висит ровно и неподвижно, а в углу мирно стоят его дорожная сумка и рюкзак.       Он делает долгий, прерывистый выдох, выпуская скопившееся в легких напряжение. Воздух выходит изо рта со слабым свистом, принося с собой долгожданное, почти физическое облегчение от пережитой паники.       «Это определенно был обычный лесной лось или испуганный медведь, — окончательно убеждает он себя, пытаясь вернуть контроль над разумом. — Дикое животное просто случайно забрело на территорию фермы, обошло жилую постройку по периметру и спокойно ушло обратно в чащу».       Он наконец находит в себе силы слегка спустить одеяло до уровня груди, позволяя ночной прохладе коснуться разгоряченной кожи. Испарина на спине постепенно высыхает, мышцы плеч расслабляются, а сведённая от сильного напряжения челюсть наконец перестает болеть. Тэхён закрывает глаза и мгновенно засыпает, словно измотанный страхом организм только и ждал этой команды.