Овцы спят стоя

      Сознание возвращается медленно и неохотно, словно продираясь сквозь плотную пелену тумана, который никак не желает рассеиваться. Тэхён лежит неподвижно, улавливая спиной привычную мягкость матраса и слушая безмятежное утреннее пение птиц за окном. В первые секунды им овладевает умиротворяющая иллюзия, будто всё произошедшее — лишь кошмар, порожденный слишком поздним ужином и тяжелым, изнурительным днем.       Однако память возвращается внезапным, сокрушительным ударом наотмашь.       Перед глазами мгновенно оживают картины ушедшей ночи: исполинский силуэт в лунном свете, взгляд ярких желтых глаз, влажное прикосновение языка к губам. Он слишком отчетливо вспоминает чудовищный член внутри себя, заполнивший его до самого предела, и собственный сорванный голос, умоляющий не останавливаться. Вспышками проносится осознание того, как его пальцы судорожно цеплялись за густую шерсть, пока предавшее его тело с животной жадностью откликалось на каждый толчок.       Тэхён резко садится на постели, хватаясь рукой за грудную клетку; к горлу подступает удушливая, невыносимая тошнота.       Он опускает взгляд и судорожно осматривает себя. Кожа чиста, на ней нет ни следов крови, ни царапин, ни синяков. Единственным напоминанием служат бледные полосы на боках, где когти зверя слишком сильно впивались в плоть. Рана на ноге, еще недавно казавшаяся смертельной, затянулась полностью, оставив лишь тонкий розовый рубец, словно с момента нападения прошли недели, а не двое суток. Кто-то бережно омыл его, избавил от липких следов позора и уложил в кровать.       Этот таинственный «кто-то» пугает сильнее самого насилия.       Тэхён с силой прижимает ладонь к губам, чувствуя, как горькая желчь подступает к пищеводу. Его выворачивает от воспоминаний о том, как из него вытекала моча, пока он беспомощно висел на чужом члене, и как в звериных зрачках отражались его собственные, горящие золотом глаза. Но самый невыносимый, сжигающий изнутри стыд кроется в том, что весь этот ужас приносил ему чистейший экстаз. Каждое движение навстречу, каждый отчаянный стон и мольба, шепотом сорвавшаяся в чужую пасть, теперь намертво выжжены в его голове.       Разум кричит о противоестественности случившегося, но тело помнит абсолютное, неоспоримое наслаждение.       Тэхён вскакивает с кровати и бросается в ванную, спотыкаясь о брошенную на полу одежду и едва не ударяясь о косяк. Он падает на колени перед унитазом, и его тело содрогается от резкого, болезненного спазма. Желудок выворачивает наизнанку до рези под ребрами и слез, мгновенно застилающих глаза.       Спустя несколько минут он бессильно опускается на холодный кафель, обхватив руками ободок унитаза. Слезы больше не текут беззвучно, они прорываются наружу надрывными, тяжелыми всхлипами, приходящими вместе с осознанием того, что его прежний мир окончательно разрушен. Влага смешивается со слюной и желчью, капая вниз, но Тэхён даже не пытается утереть лицо.       — Это был не я, — хрипло шепчет он в пустоту кафельной комнаты, и собственный голос кажется ему чужим, надломленным. — Это был не я, я не мог этого хотеть.       Однако предательская память безжалостно твердит обратное. Новый приступ тошноты сотрясает тело, хотя выходить из желудка уже совершенно нечему.       Проходит немало времени, прежде чем он находит в себе силы подняться. Цепляясь за стену и за ускользающую реальность, Тэхён подходит к раковине и заставляет себя взглянуть в зеркало.       На него смотрит привычное лицо. Глаза обычные, карие, человеческие, лишь белки покраснели от слез и хронического недосыпа. Никакого золотого свечения, ни намека на звериную суть. На мгновение вспыхивает безумная надежда: вдруг всё это действительно было лишь плодом воспаленного бреда?       Но тупая, ноющая боль в промежности и свежие следы на боках безжалостно возвращают его в реальность. Это произошло. Всё до единой секунды было правдой.       Тэхён несколько раз яростно плещет в лицо ледяной водой, пока кожа не начинает гореть от холода. Отражение кажется чужим, пугающим — опухшие веки, дрожащие губы, затравленный взгляд. Это лицо человека, который перестал быть собой. Или перестал быть просто человеком.       Он нащупывает первые попавшиеся серые шорты со старой, растянутой резинкой и натягивает их, не глядя. Следом идет просторная льняная рубашка, когда-то принадлежавшая деду. Тэхён криво застегивает пуговицы дрожащими, непослушными пальцами. Ему жизненно необходимо выйти наружу, увидеть солнце и убедиться, что мир вокруг остался прежним, даже если его собственная психика разлетелась вдребезги. Тэхён переступает порог веранды, зажмурившись от яркого утреннего света, и резко замирает на месте.       На деревянных перилах, именно там, где он обычно оставляет утреннюю кружку чая, стоит старая деревянная миска ручной работы, которой никогда не было в дедовском доме. Она до краев наполнена крупными, спелыми ягодами. Черника, малина и сочные темные плоды влажно блестят от росы, источая густой, сладкий аромат дикого леса.       Внутри Тэхёна всё сковывает ледяным ужасом. Он не собирал эти ягоды и не выставлял посуду на улицу. Кто-то беспрепятственно хозяйничал на его веранде, пока он спал. Ликантроп. Чудовище, разрывавшее его плоть всю ночь, вернулось на рассвете, оставив этот подарок как символ мнимой заботы или изощренной, молчаливой издевки.       Ноги мгновенно подкашиваются, и Тэхён опускается прямо на доски крыльца. Он утыкается лбом в плотно сжатые колени, пытаясь выровнять дыхание и вернуть контроль над бьющимся в панике сердцем.       — Я не виноват, — глухо шепчет он в сгиб локтей, словно оправдываясь перед самим собой. — Я ничего не мог сделать. Это всё он. Против такой силы невозможно устоять.       Вокруг заливисто и беззаботно поют птицы, солнце ласково пригревает спину, обещая жаркий летний день. Это обычное, мирное утро на ферме, но для Тэхёна жизнь уже бесповоротно разделилась на «до» и «после».       — Я могу уехать, — произносит он громче, отчаянно цепляясь за эту мысль. — Каждую ночь я буду уезжать в город и снимать номер в мотеле. Буду ночевать там, а на рассвете возвращаться, чтобы покормить скотину. Да, именно так. Деньги у меня есть. Главное — покидать ферму до заката.       Он поднимает голову и всматривается в далекую стену леса. Там, за густыми кронами деревьев, прямо сейчас скрывается монстр. Возможно, он спит, а возможно, считает часы до наступления темноты.       — Я сильный, — голос Тэхёна срывается, но он упрямо заставляет себя говорить. — Я справлюсь и выдержу это. Просто буду держаться от леса как можно дальше.       Он резко умолкает, потому что ветер приносит со стороны амбара знакомый запах.       Этот аромат — приторно-сладкий, плотный, дурманящий, безошибочно узнается среди тысяч других. Тэхён улавливает лишь едва заметную струйку, но его тело реагирует мгновенно, опережая всякие мысли. Пульс резко учащается, дыхание сбивается, а внизу живота разливается тяжелое, пугающее тепло. Ноздри раздуваются сами собой, впитывая шлейф чужого присутствия.       Он судорожно зажимает нос ладонью, пытаясь перекрыть доступ воздуху, но дурман, кажется, проникает сквозь саму кожу. В паху зарождается знакомое, мучительное напряжение, прозрачная вязкая капля смазки вытекает из ануса и медленно стекает по бедру, клеймя предательством собственного тела.       — Нет, пожалуйста, только не сейчас, — шепчет он в ладонь, задыхаясь от паники.       Тэхён вскакивает, влетает в дом и с грохотом захлопывает дверь, запирая её на все замки и тяжелую щеколду. Он прижимается спиной к деревянному полотну, шумно и прерывисто дыша в тщетной попытке успокоиться. В коридоре запах постепенно рассеивается, оставляя после себя лишь тошнотворный привкус страха и мелкую дрожь в коленях.       В какой-то момент Тэхён понимает, что находиться в четырех стенах больше невозможно. Этот дом, где каждый угол напоминает о его позоре, душит его. Он находит старую соломенную шляпу, в которой работал в огороде, и натягивает её на самый лоб, стремясь спрятать лицо от всего мира. Дверь открывается на удивление легко, словно отпуская его прочь.       Утрамбованная грунтовая дорога ведет от забора. Тэхён идет стремительно, почти бежит, ни разу не оглянувшись назад, где остались амбар и перевернутая телега. Ему нужно оказаться как можно дальше отсюда, пока солнце стоит высоко и гарантирует безопасность.       Вокруг простираются бескрайние поля. Высокая трава колышется под легкими порывами ветра, пестрея дикими цветами — желтыми, белыми, лиловыми. В первые дни Тэхён собирал их в букеты, будучи обычным городским парнем, приехавшим на пару недель к деду. Тогда он еще не знал, какие чудовища обитают в этих краях с наступлением темноты.       Мягкое тепло окутывает плечи, проникает под легкую рубашку, и с каждым шагом, отдаляющим его от фермы, невидимая цепь на груди ослабевает. Дыхание становится глубоким и чистым, здешний воздух избавлен от приторного звериного дурмана.       Мысли постепенно выстраиваются в логический ряд. Тэхён смотрит на далекий горизонт и осознает, что он не заперт в клетке. Он волен идти дальше, сесть на первый автобус до Миннеаполиса и навсегда вернуться к своей привычной, безопасной жизни, стерев эту ферму из памяти.       Но этот сценарий невозможен. На ферме остался Руди, остались коровы, овцы и свиньи, которые просто погибнут от голода, если он сбежит. До возвращения деда осталась всего одна неделя — семь дней и семь ночей. Тэхён дает себе слово, что выдержит этот срок, чего бы ему это ни стоило, а затем уедет навсегда.       Впереди показываются первые окраины Стиллуотера. Редкие постройки сменяются аккуратными улицами с тротуарами и деревянными двухэтажными домами. Городок живет своей неторопливой провинциальной жизнью: владельцы лавок выставляют ящики с рассадой, с площади доносятся голоса фермерского рынка, пахнет свежим хлебом и зеленью. Эта простая человеческая рутина возвращает Тэхёну чувство утерянной реальности.       Ноги сами несут его по знакомому маршруту. Среди вывесок мелькает старый, покосившийся знак с потемневшим изображением волчьей морды и луны. Он не знает, зачем пришел сюда, но подсознательно ищет ответы.       Однако лавка еще закрыта.       Тэхён дергает запертую ручку и сверяется с табличкой: часы работы начинаются с девяти утра, а сейчас лишь половина девятого. Ему нужно подождать всего тридцать минут.       Он опускается на старую деревянную скамью у входа, сквозь зеленую краску которой проглядывает серая от времени древесина. Тэхён подтягивает колени к груди, обхватывает их руками и опускает подбородок, стремясь стать как можно незаметнее. В таком положении, превратившись в маленький живой комок, он чувствует себя в относительной безопасности, растворяясь в шуме проезжающих мимо автомобилей и утреннем городском покое. В голове воцаряется странная, звенящая пустота. В этот миг исчезают и липкий страх, и паника, и тошнотворные ночные воспоминания. Остаются лишь абсолютная тишина, пестрые силуэты проезжающих людей и привычные запахи провинциального городка — нагретая солнцем пыль, бензин и доносящийся из пекарни за углом аромат свежего хлеба.       «Всего одна неделя», — мысленно повторяет Тэхён, провожая взглядом женщину с тяжелой хозяйственной сумкой. Семь коротких ночей — и этот кошмар навсегда останется в прошлом.       Однако глубоко внутри, на самом дне сознания, бьется отчетливое понимание того, что он безбожно лжет самому себе. Ничего не закончится. Золотые глаза в зеркальном отражении не были случайным галлюцинаторным бредом, а преследующий его лесной аромат уже успел стать неотъемлемой частью его собственного существа.       Тэхён сидит на скамье еще около четверти часа, поджав ноги к груди и рассматривая улицу абсолютно пустым, невидящим взглядом. В мыслях царит глухой белый шум, а тело слегка покачивается от чудовищной усталости, накопившейся за эти бесконечные дни.       — Ты почему здесь сидишь?       Внезапный голос заставляет его вздрогнуть всем телом и резко вскинуть голову. Сердце на мгновение замирает, после чего начинает бешено колотиться у самого горла, заглушая остальные звуки.       Перед ним стоит Чона. Короткие темные волосы девушки слегка растрепаны, на ней надеты рваные колготки в сетку и короткие черные шорты, а через плечо перекинута объемная холщовая сумка. В руке она держит звенящую связку ключей с массивными брелоками. Чона смотрит на него сверху вниз спокойным, проницательным взглядом, в котором нет ни капли удивления, и от этой прозорливости Тэхёну становится не по себе.       — Я... — голос Тэхёна срывается и звучит так сипло, словно он несколько суток не делал ни глотка воды. Он судорожно сглатывает, пытаясь взять себя в руки, но глаза предательски наполняются слезами. — Я не знаю. Я просто не знаю, куда мне еще идти.       Слова звучат жалко и по-детски беспомощно. Тэхён мгновенно проникается ненавистью к себе за этот заискивающий тон, за вынужденный взгляд снизу вверх и за то, что сидит здесь, растерянный и сломленный, перед едва знакомой девушкой. Однако сил на притворную уверенность у него не осталось.       Чона молча осматривает его несколько секунд, а затем едва заметно кивает, будто услышала именно то, к чему была готова.       — Пойдем, — коротко роняет она и разворачивается к дверям своей лавки.       Тэхён поднимается, затекшие ноги слушаются с трудом, но он заставляет себя сделать шаг. Чона привычным движением отпирает замок, пропускает его вперед и заходит следом. Внутри помещения пахнет точно так же, как и в его первый визит — густой древесной смолой, сухими травами, корой и едва уловимой сладостью, которая после тяжелых ароматов фермы кажется настоящим спасением.       Девушка неторопливо принимается за подготовку к рабочему дню: снимает защитные чехлы с витрин, поправляет оплывшие свечи на полках и сверяется с записями в тетради за прилавком. Тэхён неловко переминается с ноги на ногу рядом, чувствуя, как липкая паника подступает к грудной клетке и сдавливает горло.       — Чона, — глухо зовет он, чувствуя, как связки снова подводят его. Он делает глубокий вдох, пытаясь унять внутреннюю дрожь, но это не приносит облегчения. — Пожалуйста, расскажи мне про этих лесных монстров. Мне кажется, я окончательно схожу с ума.       Она отрывается от записей и направляет на него всё тот же безмятежный, полный сочувствия взгляд.       — Я знаю, о чем именно ты хочешь спросить, — тихо произносит она.       — Нет, ты не понимаешь, — Тэхён отчаянно мотает головой, и новые слезы застилают ему обзор. — Если я детально опишу то, что происходило со мной всю эту неделю, ты просто откажешься верить. Ты примешь меня за сумасшедшего, и я бы сам так подумал на твоем месте. Там, в амбаре, я столкнулся с тем, чего в нашей реальности существовать не должно. Это полнейший бред, это...       — Тэхён.       Она обрывает его путаную речь твердым, ровным тоном, в котором нет и тени сомнения. Тэхён замолкает на полуслове, уставившись на нее расширенными от испуга глазами.       — Откуда тебе известно мое имя? — испуганно лепечет он, отступая на полшага.       Вместо ответа Чона спокойно направляется к окнам и задергивает плотные, тяжелые портьеры. Затем она подходит к входной двери, переворачивает табличку стороной «Закрыто» и решительно проворачивает ключ в скважине. Резкий щелчок замка звучит в воцарившейся тишине подобно пушечному выстрелу.       Тэхён пятится назад. Сам того не замечая, он делает один шаг, затем другой, пока его бёдра не упираются в холодную деревянную стойку прилавка. Идти больше некуда, а сердце колотится в ушах настолько громко, что этот стук заглушает все остальные звуки.       — Что ты делаешь? — его голос окончательно переходит на хриплый, испуганный шепот. — Зачем ты заперла дверь?       — Тихо, — она примирительно поднимает ладонь, призывая его к спокойствию, и медленно сокращает дистанцию. Остановившись в паре шагов, чтобы не нарушать его личные границы, она смотрит прямо в его мечущиеся глаза. — Успокойся и не бойся меня. Я не причиню тебе вреда.       Тэхён судорожно сглатывает, безуспешно пытаясь выровнять дыхание, но тело продолжает колотить крупная дрожь, колени слабеют, а пальцы мертвой хваткой впиваются в край прилавка.       — Я знаю, что с тобой произошло, — негромко произносит Чона, и в ее интонации проскальзывает нечто такое, отчего у Тэхёна по коже пробегает ледяной мороз. — Мне искренне жаль. Я прекрасно понимаю, насколько невыносимо переносить подобную трансформацию.       — О чем именно ты говоришь? — он упрямо мотает головой, до последнего отказываясь признавать страшный смысл, скрытый в ее словах. — Откуда тебе может быть это известно? Ты ведь не была там, ты ничего не видела...       — Я чувствую это по запаху, — спокойно перебивает его Чона. — Я ощутила изменения еще в прошлый раз, когда ты только переступил порог моего магазина, но тогда мне не хотелось верить в худшее. Теперь у меня нет сомнений.       Тэхён замирает, практически переставая дышать. Он смотрит на неё во все глаза, чувствуя, как внутри него с глухим грохотом рушится последняя надежда на спасение.       — Что это значит?       Чона делает еще один шаг вперед и едва различимым, интимным шепотом произносит:       — В твоих венах теперь течет волчья кровь.       Эти слова обрушиваются на Тэхёна всей своей сокрушительной тяжестью. Он беззвучно открывает рот, силясь возразить, но не может издать ни звука, словно из легких разом выкачали весь воздух. Привычный мир окончательно перестает существовать, сузившись до этой страшной фразы.       — Нет, — наконец выдыхает он, и этот звук больше напоминает задушенный всхлип. — Нет, это абсолютная нелепость. Я обычный человек. Я всю жизнь провел в Миннеаполисе, учился, работал, общался с друзьями. Всё это просто не может быть правдой.       Чона смотрит на него с таким глубоким сочувствием, что Тэхёну хочется завыть от бессилия.       — Еще как может, — тихо подтверждает она. — Вспомни последние дни. Твои чувства ведь обострились до предела, верно? Ты начал различать шорохи, которых раньше не замечал, и улавливать запахи за несколько миль, а смертельная рана на твоем бедре затянулась всего за одну ночь.       Тэхён невольно отшатывается, словно от физической пощечины, ведь каждое её слово бьет наотмашь своей неоспоримой истинностью.       — Откуда... — шепчет он, чувствуя, как горячие слезы безжалостно выжигают дорожки на его щеках. — Откуда тебе известны эти детали?       — Потому что я точно такое же существо, — Чона горько усмехается одними уголками губ, и в этой мимолетной полуулыбке Тэхён с ужасом замечает нечто знакомое — то, что он совсем недавно видел в лунном свете амбара. — Разница лишь в том, что я родилась с этим проклятием, а тебя заставили его принять.       Она подходит ближе к прилавку, расслабленно облокачивается на него и изучает Тэхёна долгим, пронизывающим взглядом.       — Тот, кто совершил это с тобой... — она на секунду запинается, словно тщательно взвешивая каждое последующее слово. — Это был альфа. Невероятно сильный самец. Его тяжелый запах намертво въелся в твою кожу и впился в твою кровь.       Тэхён непроизвольно вздрагивает, и в его памяти мгновенно вспыхивают желтые волчьи глаза, низкий утробный рык и дурманящий аромат, лишающий воли.       — Ты знаешь, кто это? — спрашивает он срывающимся голосом.       Чона долго хранит молчание, словно просчитывая в уме, как именно Тэхён отреагирует на правду. Наконец она виновато поджимает губы и делает едва заметный кивок.       — Его зовут Чонгук, — тихо произносит она. — И он, к моему величайшему сожалению, мой брат-близнец.       В этот момент внутреннее пространство магазина окончательно замирает.       Тэхён смотрит сквозь нее, не в силах воспринять услышанное: перед глазами сгущается плотная тьма, в ушах нарастает гул, а сознание отказывается переваривать эту новость. Тот монстр, что безжалостно брал его всю ночь на грязной соломе, кто оставил ягоды на крыльце и караулил под окнами дома — родной брат этой хрупкой девушки, взирающей на него с бесконечной, вековой грустью.       — Вы... — его связки отказывают, выдавая лишь прерывистый хрип. — Вы близнецы? Но почему ты выглядишь как обычный человек?       — Ты ведь просил рассказать о ликантропии, — мягко перебивает она его расспросы. — Я расскажу тебе нашу историю, и тогда все вопросы отпадут сами собой.       Чона отстраняется от прилавка, неторопливо подходит к одной из массивных деревянных полок и плавно проводит тонкими пальцами по старинным корешкам. Выудив из плотного ряда одну потрепанную книгу с выцветшим тиснением на обложке, она возвращается назад. Девушка бесцеремонно опускается прямо на пол напротив Тэхёна, скрестив ноги, и раскрывает пожелтевшие страницы.       — Тебе когда-нибудь доводилось слышать легенду о царе Ликаоне? — спрашивает она, поднимая на него глаза.       Тэхён отрицательно качает головой, по-прежнему безуспешно пытаясь вернуть контроль над дыханием.       — Ликаон являлся правителем Аркадии, — начинает свой рассказ Чона, и ее голос льется удивительно ровно и умиротворяюще, подобно лесному ручью. — Это происходило в те незапамятные времена, когда боги еще снисходили к смертным, а люди не забывали возносить им молитвы. Царь отличался безграничным могуществом, но вместе с тем был непомерно горд, жесток и дерзок. Он презирал небожителей, не приносил им жертв и открыто глумился над верой подданных. Боги долго проявляли терпение, но однажды правитель переступил последнюю черту.       Тэхён слушает её, затаив дыхание и на мгновение абстрагируясь от непроходящей боли. В интонациях Чоны сквозит нечто гипнотическое, словно она сама являлась свидетельницей тех далеких и страшных событий.       — Ликаон пригласил верховное божество к своему столу, — продолжает она, плавно ведя пальцем по строкам. — Он вознамерился проверить, действительно ли высшие силы всеведущи, и приказал подать гостю блюдо, приготовленное из человеческой плоти.       Тэхён невольно содрогается, чувствуя, как к горлу вновь подступает знакомый комок тошноты.       — Разумеется, обман тут же раскрылся, — Чона горько и коротко усмехается. — Гнев божества оказался настолько сокрушительным, что земля содрогнулась до самого основания. В Ликаона был брошен серебряный посох, а на него самого и всё его потомство легло страшное проклятие, обратившее их в волков. В диких, лишенных разума зверей, у которых не осталось ни памяти, ни надежды на искупление.       Она замолкает на пару секунд, бережно перелистывая хрустящую страницу.       — Однако проклятый царь не пожелал смириться со своей участью. Вместе со своими сыновьями он разыскал древних друидов — мудрецов, обладавших тайными знаниями о силах природы и первородной магии. Оборотни умоляли о спасении, предлагая взамен любые богатства. Разумеется, полностью уничтожить божью кару колдуны были не в силах, — Чона поднимает взгляд, и в глубине её зрачков на миг отражается что-то древнее и пугающе темное. — Проклятие бессмертных невозможно отменить. Но друиды сумели научить их подчинять зверя своей воле. Они подарили им способность контролировать трансформацию: оставаться людьми, пока этого требуют обстоятельства, и обращаться в волков, когда зов крови становится невыносимым. Именно так на свет появились первые истинные оборотни.       Тэхён хранит молчание, тяжело переваривая услышанное. Эта история слишком сильно напоминает старинный миф или сказку, которую рассказывают детям перед сном, однако каждая меняющаяся клетка его собственного тела безмолвно кричит о том, что это чистейшая правда.       — И это... всё? — сипло уточняет он.       — Вовсе нет, — Чона с негромким хлопком закрывает книгу, но продолжает пристально смотреть на собеседника. — Ликаон и его дети передавали этот дар исключительно по наследству. Истинные оборотни — это те, кто рожден в стае. Они с младенчества способны контролировать зверя, сохраняют человеческий разум в любом обличии и живут веками, если их не настигнет серебро или очищающее пламя. Но существуют и обращенные — те, в чье тело яд попал через укус или иные биологические жидкости, заставив кровь закипеть и полностью перекроить организм.       — Я стал обращенным, — выговаривает Тэхён, и в его интонациях нет даже намека на вопрос.       — Да, — подтверждает Чона со скорбным кивком. — Тебя обратил альфа.       Тэхён медленно прикрывает веки, позволяя новым слезам беспрепятственно катиться по щекам. Внутри него разрастаются звенящая пустота, сковывающий холод и глубокий, хтонический ужас, которому он не способен подобрать название.       — А как же ты? — спрашивает он, не открывая глаз. — Получается, ты тоже родилась такой?       — Да, — её голос звучит негромко и отчетливо виновато. — Я родилась в семье. Мы с Чонгуком появились на свет в один и тот же день, с разницей в минуту. Он альфа, и во мне течет точно такая же кровь. Нас с самого детства обучали подавлять звериные инстинкты и обращение. Для меня контроль так же естественен, как для тебя — процесс дыхания.       — Альфа... — с безграничной горечью выговаривает Тэхён.       — Отныне ты являешься неотъемлемой частью нашего лесного мира, Тэхён, — Чона плавно подается вперед и бережно накрывает его дрожащую ладонь своей теплой рукой. — Ты — тот, кого сознательно выбрал альфа. Тот, кто почти прошел полное обращение. Тот, у кого теперь есть сила, скорость, чутье, которых нет у людей.       — Я не хочу этой силы, — Тэхён открывает глаза и смотрит на девушку с нескрываемым отчаянием. — Мне не нужно обостренное чутье. Я хочу остаться обычным человеком, навсегда забыть эту проклятую неделю, этот лес и удушающий запах. Хочу забыть его самого и просто вернуться домой.       — Домой дороги нет, — Чона произносит это негромко, но с пугающей твердостью. — Ты не сможешь жить среди людей так, как раньше. Незнакомые ароматы города мгновенно сведут тебя с ума, а повседневные уличные звуки будут разрывать голову на части. Твое измененное тело начнет требовать того, чего обычные смертные никогда не сумеют ему дать. И самое главное — ты отныне обречен всегда, в любую секунду чувствовать его присутствие.       — Чонгука, — едва слышно выдыхает Тэхён имя, которое до этого момента панически боялся произнести вслух.       — Да, его, — подтверждает Чона со скорбным кивком. — Он твой альфа. Для нас это не пустой звук, а ментальная связь, которая оказывается сильнее физической смерти. Брат станет искать тебя повсюду и сумеет выследить в любой точке земного шара. Отныне ты принадлежишь ему.       Тэхён погружается в долгое, гнетущее молчание. Спустя несколько минут он вновь поднимает затравленный взгляд и тихо, почти интимно уточняет:       — Всё это действительно правда? Весь твой рассказ не является изощренной сказкой или бредом?       — Это чистейшая правда, — Чона смотрит на него с бесконечной грустью. — Я прекрасно понимаю, насколько мучительно признавать подобное. Я знаю, как сильно тебе хочется сейчас проснуться и осознать, что всё это было лишь затянувшимся ночным кошмаром. Но реальность такова, что ты останешься в этом сне навсегда, Тэхён. Теперь твоя главная задача — научиться в нем существовать.       Он бессильно опускается на пол, откидывает голову назад, прислоняясь затылком к прохладной деревянной обшивке прилавка, и бесцельно рассматривает потолочные балки. Внутри него разрастается звенящая пустота, а снаружи воцаряется абсолютная тишина. Лишь где-то в самой глубине его души продолжает пульсировать приторный, дурманящий шлейф, который отныне станет его постоянным спутником.       Чона замолкает, позволяя тишине окутать пространство магазина, нарушаемое лишь прерывистым, рваным дыханием. она неторопливо поднимается на ноги, подходит к кассовому аппарату и достает из выдвижного ящика небольшой обрывок бумаги и шариковую ручку. Быстро начертав несколько цифр, она протягивает листок Тэхёну.       — Вот, возьми это, — мягко произносит она, и в ее интонациях чувствуется столько искреннего тепла, что у Тэхёна снова начинает щипать в глазах. — Это мой номер. Если станет совсем невыносимо или будут вопросы. Если Чонгук снова придет и ты не будешь знать, что делать — звони в любое время. Даже ночью, даже если просто захочешь поговорить.       Тэхён сосредотачивает взгляд на клочке бумаги, однако написанные цифры предательски расплываются перед глазами, превращаясь в бесформенные темные пятна. Он машинально забирает листок, крепко зажимая его в кулаке и чувствуя, как острый бумажный край болезненно впивается в ладонь, после чего прячет его в карман шорт.       — Спасибо тебе, — шепчет он, не поднимая головы, и в этом коротком слове кроется такая глубинная признательность, какую он, кажется, не испытывал еще никогда в жизни. В этот самый миг входной замок с резким скрежетом проворачивается, и массивная дверь магазина распахивается настежь.       — Ты магаз забыла открыть или что за нахуй?       Медный колокольчик над входом взрывается оглушительным, дребезжащим звоном, который раскаленным железом врезается в обострившийся слух Тэхёна. Одновременно с этим в помещение бурным потоком врывается знакомый аромат. Этот густой, приторный и дикий запах мгновенно заполняет легкие с первым же непроизвольным вдохом, проникает под кожу и стремительно растекается по венам, отзываясь внизу живота горячей, мучительной волной.       Тэхён испуганно вскидывает голову и замирает.       В дверном проеме стоит Чонгук, чей силуэт полностью заслоняет утренний свет с улицы и занимает собой всё свободное пространство. Высокий, широкоплечий, с растрепанными темными прядями, которые хаотично падают на лицо, он выглядит пугающе даже в человеческом обличии. На нем надета простая белая майка, плотно обтягивающая рельефную грудную клетку, и старые потертые джинсы, однако за этой повседневной одеждой отчетливо угадывается мощь ужасающего хищника. Звериная суть сквозит в каждом его мимолетном движении, во властном развороте плеч и тяжелом дыхании.       Тэхён судорожно зажимает нос и рот обеими ладонями, отчаянно пытаясь отгородиться от нахлынувшего дурмана, но запах всё равно просачивается сквозь плотно сжатые пальцы. Глаза Тэхёна расширяются от подступающего ужаса, он изо всех сил вжимается спиной в прилавок, мечтая провалиться сквозь землю или стать абсолютно невидимым.       Чонгук неторопливо поворачивает голову в его сторону и шумно, глубоко втягивает ноздрями воздух, после чего на его губах играет довольная, хищная ухмылка.       — Ты даже не удосужился смыть мой запах после ушедшей ночи, — констатирует он низким, бархатным голосом с отчетливой хрипотцой, от которой по позвоночнику Тэхёна пробегает волна острой дрожи. — Это мне определенно нравится.       — Что ты здесь забыл? — Чона решительно выступает вперед, полностью загораживая собой Тэхёна, и в ее интонациях звенят жесткие стальные нотки. — Тебе было четко сказано не появляться здесь.       — Вообще-то, это наш общий семейный магазин, — Чонгук небрежно поводит плечом, словно эта деталь мгновенно снимает с него любую вину. — Ключевое слово — семейный, а я являюсь твоим кровным родственником и не обязан запрашивать официальное разрешение на вход.       Тэхён отчаянно пытается вмешаться, но из его сдавленного горла вырывается лишь глухой, прерывистый всхлип. Напрягая остатки воли, он убирает ладони от лица и направляет на Чонгука взгляд, полный жгучей ненависти и бессилия.       — Зачем? — его голос срывается, звуча до досады жалко и надломленно. — Зачем ты это сделал со мной? Зачем обратил? Я не просил об этом!       — А тебя кто-то спрашивал? — бесцеремонно перебивает его Чонгук, и в его насмешливом тоне нет ни малейшего намека на раскаяние. — Я альфа, беру себе всё, что хочу, а сейчас я хочу тебя.       — Ты не имел на это никакого права! — срывается на крик Тэхён, и новые слезы безжалостно обжигают его щеки. — Ты полностью разрушил мою привычную жизнь. Я был нормальным человеком, строил планы на будущее, общался с друзьями и работал, а теперь я даже не способен осознать собственную природу.       — Отныне ты являешься моим омегой, — Чонгук плотоядно скалится, демонстрируя удлиняющиеся на глазах острые клыки. — Чем быстрее твой разум смирится с этим фактом, тем легче пройдут последующие этапы для нас обоих.       — Немедленно замолчи! — Чона резко разворачивается к брату, и Тэхён замечает, как ее зрачки на мгновение вспыхивают холодным, яростным янтарным светом. — Ты не смеешь разговаривать с ним в подобном тоне. Ты посмел обратить обычного человека без предварительной подготовки, лишив его малейшего права выбора. Ты бесцеремонно ворвался в чужую судьбу, а теперь ведешь себя как последнее ничтожество.       — Я веду себя как альфа, — хладнокровно и даже несколько скучающе поправляет ее Чонгук. — Мои действия продиктованы инстинктом и истинной сутью нашей природы, дорогая сестра.       — Я никогда не стану твоей вещью! — Тэхён резко вскакивает на ноги, содрогаясь всем телом и до белизны в костяшках сжимая кулаки. — Ты обыкновенное чудовище. Ты сломал меня, трахал и даже не спросил хочу ли я. Ты просто...       — Трахал? — Чонгук издает короткий, издевательский смешок, который бьет по самолюбию сильнее пощечины. — Ты называешь это трахал? Я сделал тебя своим. Я запечатлелся с тобой так, как велит природа. Я дал тебе то, что твое тело просило, даже когда твой разум сопротивлялся. Ты кричал подо мной от кайфа, а не боли. Я чувствовал каждый твой спазм. Каждый вздох. Каждый стон. Каждую каплю смазки, которая текла из тебя. Твое тело хотело меня. Ты кончал подо мной и просил еще. Не надо врать хотя бы себе — это унизительно для нас обоих.       — Хватит! — Чона делает стремительный шаг вперед, и ее сорванный на рык голос заставляет оконные стекла в магазине ощутимо завибрировать. — Ты всегда всё портишь, Чонгук! Всегда! С самого детства! Ты не умеешь думать перед тем, как сделать! Просто ломишься напролом, а другие потом расхлебывают! Пошел вон из магазина! Немедленно!       — Отвали, Чона, — он лениво отмахивается от ее претензий, демонстрируя полное равнодушие. — Оставь свои нотации при себе и не вмешивайся в чужие дела, мы уже дома всё обсудили.       — Это касается меня напрямую, — ее интонации опускаются до угрожающего, утробного рыка, а человеческие черты лица начинают стремительно заостряться, теряя мягкость. — Это моя территория и мой магазин, так что ты покинешь его прямо сейчас.       — И что же ты предпримешь в противном случае? — Чонгук вызывающе скалится, делая ответный шаг вперед. — Рискнешь напасть на меня? Ты успела позабыть, кто из нас двоих сильнее?       Ответом на его бахвальство служит молниеносное, практически неуловимое движение. Чона срывается с места с такой скоростью, что Тэхён не успевает даже моргнуть. Ее тонкая рука взметается вверх, и обнажившиеся когти со свистом рассекают воздух, оставляя на предплечье брата четыре глубокие, рваные полосы. Чонгук явно не ожидает подобного отпора, его глаза удивленно расширяются, и он поспешно отшатывается назад, прижимая поврежденную конечность к груди.       — Ах ты сука, — яростно шипит он, разглядывая багровую кровь, которая начинает крупными, тяжелыми каплями срываться на деревянный пол. — Совсем охуела?       — Я ясно приказала тебе убираться, — Чона не отступает ни на сантиметр, ее грудная клетка тяжело вздымается, а на кончиках выпущенных когтей зловеще поблескивает чужая кровь. — Ты не услышал с первого раза? Я могу повторять до тех пор, пока ты не поймешь, что здесь тебе не рады, пока ты не научишься вести себя по-человечески.       Чонгук сверлит ее долгим, тяжелым взглядом, в котором смешиваются ярость и искреннее изумление. Затем он плавно переводит взор на замершего Тэхёна, и в его глазах вспыхивает целая куча сложных эмоций: ненасытный голод, собственническое желание, злость и какая-то глубинная, не поддающаяся описанию обида. В конце концов он шумно выдыхает, проводит здоровой ладонью по волосам, убирая их со лба, и криво усмехается.       — Хорошо, — произносит он, и в его интонациях впервые угадывается намек на вынужденный компромисс. — Ладно, сестра. Поговорим об этом дома.       — Проваливай, — Чона красноречивым жестом указывает когтями на выход.       Чонгук резко разворачивается и покидает помещение, даже не удосужившись прикрыть за собой дверь. Медный колокольчик жалобно и прерывисто дребезжит ему вслед. Чона мгновенно подлетает к выходу, с силой захлопывает створку, решительно проворачивает ключ в замке и задвигает массивную щеколду, после чего тщательно занавешивает последнее открытое окно. Прижавшись спиной к запертой двери, она тяжело и прерывисто дышит, а затем медленно сползает по вниз, оседая прямо на пол.       Ее зрачки всё еще отливают неестественным янтарным блеском, а когти не успели полностью втянуться в подушечки пальцев. Чона направляет на Тэхёна виноватый, растерянный взгляд.       — Прости, — едва слышно шепчет она. — Прости, что тебе пришлось это видеть. Прости, что он такой. Просто... Он всегда был таким. Еще щенком. Никакого терпения, никаких границ, только инстинкты. Я думала, что с годами что-то изменится, но он все тот же. Даже хуже.       Тэхён тихо опускается на пол рядом с ней. В замкнутом пространстве магазина отчетливо слышны лишь их прерывистое дыхание и монотонное тиканье настенных часов, неумолимо отсчитывающих секунды его новой, пугающей жизни. Чона отрешенно разглядывает собственные ладони, словно видит их впервые, а затем вновь переводит на парня взгляд, полный такой острой боли и сочувствия, что у Тэхёна болезненно сжимается сердце.       — Иди сюда, — шепчет она, мягко раскрывая объятия.       Тэхён смущенно отводит глаза в сторону и чувствует, как к щекам подступает густая краска, однако послушно подползает ближе. Он прижимается всем телом к ее, утыкается лицом в плечо и наконец позволяет скопившемуся внутри напряжению выйти наружу вместе с тяжелым выдохом. Чона крепко и надежно обнимает его, бережно поглаживая по спине и волосам, и в этих нежных прикосновениях Тэхён находит то, в чем отчаянно нуждался все эти кошмарные дни — искреннее тепло, безопасность и абсолютное принятие.       — Он мудак, — говорит Чона тихо, но твердо. — Мой брат — конченый мудак, который никогда не умел думать головой, если в дело вступали инстинкты. Не слушай его. Ни одного его слова. Он несет чушь, когда пытается оправдать свое поведение. Да, он альфа. Да, инстинкты. Но это не дает ему права ломать чужие жизни и делать с людьми то, что он сделал с тобой.       Тэхён беззвучно всхлипывает, чувствуя, как горячие слезы вновь катятся по щекам, мгновенно пропитывая тонкую хлопковую ткань ее футболки.       — Мне страшно, — шепчет он, и голос звучит так по-детски, так беспомощно, что самому становится стыдно. — Мне очень страшно, Чона. Я не понимаю, что делать дальше. Я не понимаю, как жить с этим. Мое тело... оно реагирует на него, даже когда я его ненавижу. Это сводит с ума.       — Я знаю, — Чона гладит его по голове, прижимает крепче. — Я знаю, как это тяжело. Запечатлеться с альфой — это не просто слова. Это химия, биология, магия, всё сразу. Твое тело будет тянуться к нему, даже когда разум кричит об обратном. Это нормально и не делает тебя слабым или плохим. Это просто природа, с которой теперь придется жить       — Я не хочу с этим жить, — Тэхён мотает головой, не поднимая лица. — Я хочу обратно. В свою старую жизнь. Где не было леса, оборотней, запахов, от которых сносит крышу.       — Знаю, — Чона вздыхает. — Но обратно дороги нет. Теперь есть только вперед. И мы что-нибудь придумаем, слышишь? Я не оставлю тебя одного.       Тэхён хранит молчание, мерно дыша ей в плечо и чувствуя, как чужое спокойное тепло постепенно утихомиривает мелкую дрожь. Чона проявляет чуткость, она не торопит его, избегает пустых фраз и бережно удерживает в объятиях, предоставляя ему необходимую ментальную передышку.       — Слушай, — говорит она наконец, отстраняясь ровно настолько, чтобы заглянуть ему в глаза. — Тебе сейчас лучше всего поехать домой. На ферму. Отдохнуть, прийти в себя, переварить всё, что ты узнал. А я закончу с магазином и приеду к тебе вечером. Мы поговорим нормально, без спешки, без незваных гостей. Хорошо?       Тэхён внимательно вглядывается в лицо этой странной девушки с короткой стрижкой и пирсингом, которая по иронии судьбы оказалась родной сестрой монстра, но при этом стала единственным человеком, заслуживающим его абсолютного доверия в этом разрушенном мире. Он устало кивает.       — Хорошо, — шепчет Тэхён. — Я поеду.       — И если что-то пойдет не так — звони сразу.       Тэхён утвердительно кивает и медленно поднимается с пола на затекших, словно свинцовых ногах. Чона поднимается вслед за ним, заботливо поправляя его спутавшиеся волосы и смятый воротник дедовской рубашки.       — Ты обязательно со всем справишься, — твердо заявляет она, заглядывая ему в душу. — Слышишь? Ты сильнее, чем думаешь. Просто дай себе время.       Тэхён хочет ответить ей чем-то воодушевляющим, но нужные слова застревают в горле. Вместо этого он лишь повторно кивает. Металлическая дверная ручка обжигает ладонь привычным холодом, он толкает створку, и медный колокольчик провожает его негромким, чистым звоном.       Яркое полуденное солнце мгновенно слепит глаза после прохладного полумрака магазина. Тэхён сильно щурится, замирая на деревянном крыльце, и отрешенно разглядывает пустынную проезжую часть, редкие автомобили и фасады невысоких домов.       Он идёт неторопливым, размеренным шагом, позволяя ногам самостоятельно двигаться вперёд. Путь, ведущий от городской черты к уединенной ферме, в точности повторяет его утренний маршрут, однако сейчас воспринимается им совершенно иначе — дорога кажется бесконечно длинной, заброшенной и зловеще тихой. Бескрайние поля по обе стороны дороги плавно колышутся под порывами теплого ветра, дикие цветы мерно покачивают крупными бутонами, и в этом монотонном движении кроется нечто гипнотическое, частично притупляющее душевную боль.       Тэхён смотрит под ноги, рассматривает утрамбованную сухую землю и носки своих запылившихся кроссовок. В его голове воцаряется странная пустота, сквозь которую изредка прорывается хаотичный рой мыслей, они сталкиваются между собой и мгновенно рассыпаются, не позволяя сосредоточиться на конкретных деталях.       Чонгук, Чона, обращение, пара, запечатление — еще на пару минут назад были для него пустым звуком, а теперь беспощадно определяют весь его дальнейший жизненный путь.       Он на мгновение замирает, высоко поднимает голову и всматривается в линию горизонта. Там, в туманной дали, уже отчетливо виднеется покатая крыша дома и густые верхушки вековых деревьев.       Каждый последующий шаг неумолимо приближает его к родному крыльцу, к верному Руди и остальным животным, которые преданно ждут его возвращения и абсолютно ничего не ведают о том кошмаре, что произошел с их временным хозяином. И в этой неосведомленности скотины Тэхён находит своеобразное утешение: для них он по-прежнему остается Ким Тэхёном — обычным городским парнем, который почти вовремя наполняет кормушки и ласково треплет за ухом.       Солнце поднимается к зениту, раскаляя воздух вокруг, однако Тэхён практически перестает замечать это. Он упрямо идет вперед, глядя на дорогу и думая о том, что Чона обязательно приедет к нему вечером. Теперь ему остается лишь слепо надеяться, что эта девушка действительно знает правильный выход, поскольку сам он пребывает в абсолютном, сокрушительном неведении.