Овцы спят стоя

      Тэхён сидит в кресле-качалке на веранде, поджав ноги и крепко обхватив колени руками. Солнце почти скрылось, оставив на краю неба лишь узкую оранжевую полосу, которая медленно гаснет, растворяясь в глубоких сумерках. Воздух остыл, от поля потянуло сыростью и вечерней прохладой, но он не спешит заходить в дом.       Руки мелко дрожат. Эта выматывающая дрожь преследует его с самого утра, и он сжимает пальцы сильнее, пытаясь унять противный зуд в мышцах.       День прошел в делах. Он покормил животных, четко следуя списку деда: сено, вода, чистка загонов, дойка, курятник. Но привычная рутина сегодня превратилась в пытку.       Коровы шарахались от него, едва он приближался с ведром. Пятнистая, которая обычно первой ластилась к рукам, забилась в дальний угол и сверлила его тяжелым, полным пугающего холода взглядом. Овцы — его вечно спокойные, глуповатые овцы — в панике разбежались, едва скрипнула калитка. Они сбились в плотную кучу у стены и тревожно блеяли, не узнавая того, кто еще вчера был им другом.       А Руди… Тэхён судорожно сглатывает, чувствуя, как в горле встает горький ком. Пес даже не вышел из будки. Тэхён звал его ласково, вполголоса, но тишина была ему ответом. Когда он сам наклонился и заглянул внутрь, сердце облилось кровью. Руди забился в самый угол, поджал хвост и смотрел на него так, будто перед ним стоял не хозяин, а кровожадный лесной хищник.       Тэхён не стал давить. Он просто поставил миску с едой у входа и отошел. Пёс выбрался лишь спустя полчаса, схватил мясо и мгновенно нырнул обратно в темноту конуры.       Тэхён разглядывает свои ладони, тщетно пытаясь понять, что именно в нем изменилось. Почему те, кто доверял ему, теперь чуют в нем смертельную угрозу? Почему даже Руди видит в нем чужака?       — Я всё тот же, — шепчет он в наступающую темноту, и голос его звучит надломленно. — Я не изменился.       Но внутри живет четкое осознание: это ложь.       Он уже час гипнотизирует темный экран телефона. Чона обещала приехать. Сказала, что закроет магазин пораньше и будет здесь. Но время перевалило за десять, небо затянуло черным бархатом, и лишь равнодушные звезды мерцают в вышине.       Может, она передумала? Решила, что его проблемы — пустая трата времени? Или брат запретил ей приближаться к ферме?       Пальцы машинально набирают текст сообщения, но он тут же стирает его. «Ты приедешь?» — звучит слишком жалко. «Когда будешь?» — чересчур требовательно. «Я не знаю, что делать» — слишком честно.       Он уже готов нажать кнопку вызова, когда тишину прорезают шаги на дороге.       Тэхён вскидывает голову, всматриваясь в сумрак. Сначала видны лишь расплывчатые контуры деревьев, но уверенные, быстрые шаги приближаются. Внезапно в темноте вспыхивают два янтарных огонька глаз.       Сердце пропускает удар, готовое сорваться в панический бег, но тишину разбивает звонкий голос:       — Тэхён! Привет! Я пришла!       Чона машет рукой, задорно подпрыгивая на ходу. Даже в темноте он видит ее открытую, искреннюю улыбку. Ее волчьи глаза светятся, но в этом свете нет угрозы — только мягкое, обволакивающее тепло.       — Чона, — выдыхает он, поднимаясь с кресла.       Она взлетает по ступенькам и обнимает его так крепко, будто они были неразлучны с детства. Тэхён зажмуривается, впитывая тепло ее тела, и впервые за вечер позволяет себе по-настоящему выдохнуть.       — Я думал, ты не придешь, — шепчет он, уткнувшись в ее плечо.       — Я же обещала, — Чона отстраняется, внимательно изучая его лицо. — А я всегда держу слово. Ну, показывай, где тут у тебя кухня? Я с гостинцами.       Она поднимает бумажный пакет, от которого исходит одуряющий аромат жареного мяса и лесных трав. Желудок Тэхёна предательски сжимается, хотя еще минуту назад он думал, что кусок в горло не лезет.       — Что это?       — Запеченные кролики, — довольно улыбается девушка. — Мама готовила. Не смотри так, это не дикие, мы их разводим и сами разделываем. А вкус — пальчики оближешь. Пошли, пошли, кормить тебя надо, новообращенным надо много сил.       На кухне Тэхён зажигает свет, и Чона с любопытством оглядывается по сторонам: старую мебель, выцветшую клеенку в цветочек, стройные ряды банок на полках. Она по-хозяйски выкладывает свертки из фольги, домашний хлеб и соус.       — Уютно здесь, — говорит она, поворачиваясь к нему. — Пахнет старым деревом, чаем и... Тобой. Твой запах стал намного ярче, знаешь? После запечатления он пробивается даже сквозь ароматы сена и скотины.       Тэхён садится за стол, положив подбородок на сцепленные руки. Он наблюдает за Чоной, которая управляется на чужой кухне с поразительной легкостью: режет овощи, расставляет тарелки, что-то весело напевает.       — Чона, — тихо зовет он. — Расскажи мне... Что значат эти слова? Альфа, омега... И что такое запечатление?       Она откладывает нож, вытирает руки и садится напротив. В теплом свете кухонной лампы её взгляд кажется почти человеческим, если не считать редких золотистых искр.       — Сложный вопрос, — задумчиво произносит она. — Если просто — это наша иерархия. Природа. Альфы — доминанты. Мы сильные, иногда агрессивные, мы защитники и охотники. Мы такими рождаемся, это не выбор. Чонгук, я — мы оба альфы по праву рождения.       — Но ты... — Тэхён хмурится, глядя на нее. — Ты совсем не похожа на него. Ты добрая.       — Это только пока я в человеческом обличье, — Чона усмехается. — И только с теми, кого люблю. Поверь, в гневе я могу быть опаснее брата. Просто я умею держать зверя на поводке, а он — нет.       Она съедает ломтик помидора и продолжает:       — Омеги — совсем другие. Они встречаются крайне редко, особенно среди тех, кто не родился оборотнем, а был обращен. Омеги созданы, чтобы принимать альфу, продолжать род. У них уникальная химия, особые феромоны. Для альфы найти своего омегу — всё равно что обрести вторую половину души. Это не просто инстинкт, секс или любовь, это нечто сакральное.       Тэхён чувствует, как щеки обжигает румянец, но заставляет себя не отводить взгляд.       — А запечатление... — Чона внимательно смотрит на него. — Это момент, когда связь становится окончательной. Неразрывной. Она закрепляется через укус, кровь или... близость. Чонгук запечатлелся с тобой. Теперь вы связаны узлом, который не развязать.       — Навсегда? — голос Тэхёна дает петуха. — Значит, я теперь привязан к нему навечно?       — В каком-то смысле, да, — Чона не пытается лгать. — Ты всегда будешь чувствовать его присутствие. Где бы он ни находился. А он будет чувствовать тебя.       Тэхён молчит, подавленный этой новостью. Внутри всё леденеет при одной мысли о Чонгуке.       — У меня... — начинает он, краснея до корней волос. — Из меня... вытекало что-то. Вчера и сегодня, когда я чувствовал его запах. Прозрачное, тягучее. Это нормально? Это из-за...       Чона улыбается мягко, без тени насмешки.       — Это смазка, — спокойно отвечает она. — Обычная реакция омеги. Твое тело теперь перестраивается, готовится принимать альфу. В этом нет ничего постыдного, это естественный процесс.       Тэхён прячет лицо в ладонях, сгорая от стыда.       — Боже, это так унизительно, — шепчет он сквозь пальцы. — Я не хочу, чтобы мой организм так реагировал. Я ненавижу его за то, что он со мной сотворил.       — Понимаю, — Чона накрывает его руку своей. — Трудно бороться, когда разум протестует, а инстинкты берут свое. Но ты не виноват в этом, слышишь? Это не твой выбор. Это биология, магия, судьба — называй как хочешь. Ты не слабый из-за того, что твое тело реагирует.       Тэхён поднимает на нее глаза, полные боли.       — Что мне делать, Чона? Как с этим жить?       — Для начала — поесть, — она решительно подхватывает тарелки и кивает в сторону веранды. — А со всем остальным разберемся. Вместе. Я обещала, что не брошу тебя, помнишь?       Тэхён послушно берет кружки и идет следом. Ночная веранда встречает их запахом скошенной травы и далекого леса. Чона устраивается в кресле-качалке, с аппетитом принимаясь за еду.       — Обожаю такие ночи, — говорит она, отламывая кусок мяса. — Тишина, звезды и никакого контроля. Ешь давай, тебе нужны силы.       Тэхён пробует кролика и вдруг понимает, что зверски голоден. Вкус нежного мяса с чесноком и брусникой возвращает ему ощущение жизни.       — Расскажи о себе, — просит Чона, с любопытством разглядывая его. — Ты ведь из города? Учишься или работаешь?       — Из Миннеаполиса, — Тэхён запивает мясо водой. — Последние два года работаю барменом. До этого кем только не был: курьером, грузчиком, бариста. Но за стойкой мне нравится больше всего. Люблю мешать вкусы, придумывать коктейли, слушать людей.       — Ого, так ты у нас эксперт по крепким напиткам? — Чона подмигивает. — А я думала, ты только в овцах разбираешься.       — В овцах я как раз полный ноль, — фыркает Тэхён. — Они меня чуть не раздавили в первый же день. А вот о виски могу говорить бесконечно. Сорта, выдержка, торфяные ноты...       — Ловлю на слове, как-нибудь устроим дегустацию, — смеется она. — Мы с Чонгуком раньше часто захаживали в бары. Я тогда удивлялась — он там вел себя прилично, даже дружелюбно. Ему нравилось быть среди людей.       Тэхён замирает, не донеся кусок до рта.       — Давно это было?       — Да, еще когда только получили право покупать выпивку, — Чона пожимает плечами. — Чонгук вообще с детства тянулся к людям. Вечно сбегал из дома, пропадал в полях, а когда возвращался — взахлеб рассказывал о каком-то мальчишке, с которым играл. Про войнушку, про сокровища, про шалаши в лесу.       Сердце Тэхёна пропускает удар.       — Мальчишка? — тихо переспрашивает он. — О ком он говорил?       — Он никогда не называл имени, — Чона смотрит на него со странной, понимающей полуулыбкой. — Просто «тот мальчик с фермы». Смешной, бледный, с глазами как у олененка. Вы играли тайком, потому что взрослые боялись Чонгука и запрещали к нему подходить. А ты не боялся. Принимал его таким, какой он есть.       Руки Тэхёна снова начинают дрожать. Он кладет вилку, боясь, что она звякнет о тарелку.       — Я приезжал сюда каждое лето, — шепчет он. — Получается, Чонгука, взрослые называли странным. С ним запрещали играть. Но мы играли. В войнушку, в следопытов, сокровища искали. Я даже имени его не знал. Просто...       — Просто был рядом, — заканчивает за него Чона. — Не боялся. Не гнал его. Чонгук этого никогда не забывал. Он годами искал тебя после того, как ты перестал приезжать. Чувствовал, что ты где-то есть, но не мог поймать след. А когда ты вернулся на ферму... Он узнал тебя мгновенно. Поэтому по ночам он целый план выстраивает, чтобы сбежать к тебе и не спалиться перед родителями.       Тэхён хранит гнетущее молчание. В мыслях не укладывается: тот странный мальчик, с которым он делил беззаботные летние дни, и есть Чонгук. Тот самый монстр, который лишил его мужского достоинства, заставив захлебываться страхом и ненавистью. Мальчик из прошлого помнил его все эти годы, искал и ждал встречи.       — Почему он ничего не сказал мне? — голос срывается от подступившей обиды. — Ни разу не пришёл при свете дня. А в амбаре, когда весь этот кошмар случился, он не произнес ни единого слова.       — А ты бы поверил, что тот мальчишка — большое и страшное чудовище? — Чона смотрит на него с горькой, понимающей усмешкой.       — Я бы поверил, что он мой друг из далекого детства.       — Не хочу его оправдывать, — отрезает девушка, и ее взгляд стекленеет. — За то, что он сотворил, принято нести суровое наказание. И он его понесет, обещаю.       — Какое наказание? — тихо спрашивает Тэхён.       — А какого хочешь ты?       Тэхён теряется, не зная, что ответить на этот вопрос. Он переводит взгляд на глухую темноту за перилами веранды, чувствуя, как внутри всё болезненно переворачивается.       Какое-то время они едят в абсолютном безмолвии, погрузившись каждый в свои невеселые мысли. Лишь монотонный стрекот цикад да редкое, ухающее эхо совы нарушают покой летней ночи. Воздух заметно холодает, но Чона словно не замечает сырости, уютно укутавшись в принесенный Тэхёном шерстяной плед.       — Смотри, — Тэхён слегка кивает в сторону дальнего загона. — Овцы опять спят стоя.       Чона плавно поворачивает голову и всматривается в непроглядную темень поля. Ее зрачки на долю секунды вспыхивают хищным янтарным огнем, мгновенно приспосабливаясь к ночному зрению.       — Они не спят, — поправляет она шепотом. — Только дремлют, а это большая разница.       — В каком смысле?       — Овцы — животные невероятно чуткие, — Чона протяжно зевает, прикрывая рот ладонью. — Они способны учуять опасность за несколько миль, особенно если речь идет об оборотнях. Когда рядом находится кто-то из нашего вида, они не могут нормально спать и бдят вполглаза. Готовы сорваться с места в любую секунду.       Тэхён пристально разглядывает белесые силуэты в загоне и теперь отчетливо замечает то томительное напряжение, в котором пребывает стадо. Их уши настороженно прижаты, головы замерли в приподнятом положении — вся их поза выдает готовность к паническому бегству.       — Они чувствуют меня? — едва слышно уточняет он.       — Тебя — в первую очередь, — Чона разворачивается к нему всем телом. — Отныне ты один из нас, Тэхён. Твой запах, твоя аура, сама энергетика полностью переродились. Для домашних животных ты больше не добрый человек, который приносит охапки сена, а опасный хищник, даже если твой разум отказывается это принимать.       В этот момент кусочки пазла складываются в единую картину. Становится предельно ясно, почему коровы испуганно шарахались в стойлах, овцы забивались в углы, а верный Руди забился на самое дно будки, взирая на него как на смертельную угрозу.       — Руди, — выдыхает Тэхён, и на глазах снова закипают горькие слезы. — Мой пёс даже не подошел ко мне. Он спрятался в конуре и дрожал от ужаса.       — Собаки острее всех реагируют на смену иерархии, — Чона сочувственно накрывает его ладонь своей теплой рукой. — Для него ты перестал быть просто хозяином и превратился в другой доминирующий вид. Псу необходимо время, чтобы осознать, что внутри этого нового, пугающего тела живет всё тот же Тэхён. Это возможно, но мгновенных перемен ждать не стоит.       Тэхён покорно кивает, с трудом сглатывая подступивший к горлу комок. Он отрешенно смотрит на замерших овец, на черную стену леса у горизонта и на холодные звезды, равнодушно мерцающие в вышине.       — Как же всё это сложно, — шепчет Тэхён.       — Сложно, — соглашается Чона, крепче сжимая его пальцы. — Но ты сильный, ты обязательно справишься.       Внезапно она замирает, так и не донеся кружку с водой до губ. Ее глаза мгновенно заливаются золотом, ноздри хищно раздуваются, и она медленно, с явным напряжением поворачивает голову в сторону ночного поля.       — Тэхён, — произносит она изменившимся, глухим голосом. — Только не паникуй, но он пришел.       Тэхён инстинктивно прослеживает направление ее взгляда, и сердце его ухает куда-то вниз.       У самой изгороди, прямо на стыке луговых трав и дворовой территории, высится массивная темная фигура. Существо превосходит размерами любого человека: мощный разворот плеч и силуэт первобытного волка Тэхён теперь не спутает ни с чем. В холодном лунном свете густая шерсть отливает серебром, а звериные глаза горят запредельным пламенем, устремленным прямо на веранду.       Чонгук смотрит на них в упор — долго, неподвижно и не моргая. Он изучает каждую деталь: накрытый стол, сжавшуюся фигуру сестры и замершего от ужаса Тэхёна. В этом нечеловеческом взгляде мешается слишком много трудных эмоций — первобытный голод, тоска и упрямое, непреклонное собственничество.       — Чего он хочет? — голос Тэхёна срывается на сиплый шепот. — Зачем он просто стоит там и сверлит нас глазами?       — Он прекрасно чует мое присутствие, — Чона не сводит пристального взгляда с брата, контролируя каждое его мимолетное движение. — Вероятно, ждет, пока я покину ферму, или надеется, что ты сам позовешь его к себе.       — Я не хочу его видеть, — Тэхён резко отворачивается к стене дома и прячет лицо в ладонях, пытаясь отгородиться от реальности. — Чона, я безумно устал. Устал от этого безумия, от удушающего запаха, от вечного страха. Я просто мечтаю нормально поспать, хотя бы одну ночь без шагов под окнами и этого вечного кошмара.       Чона сочувственно сжимает его дрожащее плечо, после чего поднимается с места и подходит к самым перилам веранды, глядя на замершего у забора зверя.       — Я поговорю с ним прямо сейчас, — твердо произносит она. — Попытаюсь вбить в его глупую голову, что так поступать нельзя. Что ты еще не готов и тебе жизненно необходимо время.       — Думаешь, он станет слушать?       — Нет, — Чона горько и коротко усмехается. — Зная характер моего брата, могу сказать, что он упрям как сто баранов. Если Чонгук что-то вбил себе в голову, переубедить его практически невозможно. Но я всё равно попробую сделать это ради твоего спокойствия.       Тэхён сквозь пальцы снова бросает короткий взгляд на силуэт у забора. В волчьем обличии Чонгук кажется еще колоссальнее и опаснее, чем в челоеческом. Мощные лапы, глубокая грудная клетка, тяжелый разворот челюсти — он выглядит истинным воплощением разрушительной, дикой природы. Сейчас, на расстоянии, Тэхён не чувствует того приторного, дурманящего аромата, который заставлял его тело предательски плавиться. Без этой химической уловки он видит перед собой лишь монстра — чудовище, которое бесцеремонно ворвалось в его судьбу и растоптало прежнюю жизнь.       В этом огромном звере больше нет того несчастного мальчика, который помнил его и преданно ждал долгие годы. Остался только хищник.       — Я, пожалуй, пойду к себе, — тихо произносит Тэхён, поднимаясь с кресла. — Если хочешь, оставайся ночевать на диване в гостиной, там много места. Я совсем не против.       Чона неловко отводит глаза в сторону и принимается судорожно перебирать пальцами край шорт.       — Пожалуй, мне лучше вернуться домой, — мягко отказывается она. — Заберу этого ненормального и уведу подальше, пока он не натворил новых глупостей. Тебе действительно нужно хорошо выспаться. Увидимся завтра, хорошо? Я загляну к тебе после полудня, или ты сам приходи к лавке.       — Хорошо, — устало соглашается Тэхён.       Чона коротко, но крепко обнимает его на прощание, стремительно спускается с крыльца и уверенным шагом направляется к ограде. Тэхён наблюдает из окна, как ее хрупкий силуэт приближается к брату. Они замирают друг напротив друга — два альфы, два близнеца и две абсолютные противоположности. Они о чем-то яростно спорят, но слов не разобрать: до веранды доносится лишь глухой, утробный рык, вибрирующий в ночной тишине. Тэхён закрывает за собой входную дверь.       Проворачивает замки, повинуясь уже выработанной за эту бесконечную неделю привычке. Задвигается тяжелая щеколда, засов со скрежетом встает в пазы, ключ делает два оборота. Всё как обычно.       В ванной комнате Тэхён включает горячую воду и долго стоит под обжигающими струями, позволяя им смывать с тела дневную пыль, липкий страх и изнуряющее напряжение. Он яростно трет кожу жесткой мочалкой, словно пытается содрать, соскрести с себя чужой запах, который, кажется, намертво въелся в каждую пору и каждую клетку его тела. Вода с шумом стекает по лицу, плечам и ногам, унося в слив обрывки этого тяжелого дня.       На душе становится немного легче и чище.       Тэхён выключает смеситель, небрежно заворачивается в махровое полотенце и бросает короткий взгляд на запотевшее зеркало, где красуется витражная рыбка с кривым плавником. Она по-прежнему смотрит на него, возвращая мысли в те времена, когда мир вокруг был простым, безопасным и понятным.       В спальне он без сил падает на кровать, натягивает до самого подбородка тяжелое одеяло и закрывает глаза. Мышцы гудят от усталости, в висках пульсирует кровь, но измученное сознание продолжает цепляться за реальность, не позволяя погрузиться в желанное забвение.       И именно в этот момент он отчетливо слышит шаги снаружи.       Тяжелые, размеренные, знакомые до острой дрожи в зубах. Они шуршат по гравию вдоль внешней стены дома и затихают ровно под его окном. Тэхён каменеет, вслушиваясь в темноту, и сердце пропускает удар, после чего начинает бешено колотиться где-то у самого горла.       Он медленно поднимается с постели, сильнее кутаясь в плотное одеяло, словно оно способно защитить его от ночного гостя. Босые ступни касаются прохладных деревянных половиц, и этот физический холод немного отрезвляет, возвращая способность соображать. Он делает несколько шагов к окну, замирает в шаге от подоконника и сверлит глазами плотную штору, за которой скрывается ночная мгла и тот, кто снова пришел за своим.       Слова Чонгука, брошенные им в магазине, вспыхивают в памяти яркой, болезненной вспышкой. «Я беру то, что хочу. А хочу я тебя». Не «я скучал», не «ты мне дорог», не «я искал тебя». Просто — «беру». Присвоить как трофей, как красивую вещь или забавную игрушку, которая удачно подвернулась под руку после долгих лет разлуки.       Тэхён крепко зажмуривается, чувствуя, как к горлу подступает горькая, удушливая волна. Все те счастливые летние каникулы, когда они строили тайные шалаши в старом амбаре, бегали по бесконечным полям и заливисто смеялись, в один миг обесцениваются и превращаются в ничто. Это было не началом дружбы, а лишь долгой подготовкой к охоте. Чудовище просто ждало, пока добыча вырастет и станет пригодной для запечатления. От этой мысли в груди разливается свинцовая тяжесть, которая давит на ребра и мешает дышать.       А он, глупый и наивный городской мальчишка, искренне верил, что обрел тогда настоящего друга, который не посмотрит косо и не прогонит. Думал, что те дни были про абсолютную свободу, а они оказались про капкан. И теперь это чудовище заявляет на него свои права, словно купило скотину на ярмарке.       Старая дедовская ферма, которая всегда ассоциировалась у него с теплом, запахом парного молока и уютом, безвозвратно теряет последние светлые воспоминания. Всё тепло рассыпается в прах под весом жестокой правды, оставляя после себя лишь пепел. Теперь здесь нет места для отдыха, остались только бесконечные обязанности, список дел под солонкой на кухне, испуганные животные и звенящая пустота внутри.       Тэхён делает глубокий вдох, шумно выдыхает и осторожно, стараясь не выдать себя ни единым звуком, отодвигает самый край плотной занавески.       Полная луна светит невероятно ярко, заливая внутренний двор призрачным, причудливым молочным светом. Трава отливает серебром, стены построек отбрасывают глубокие, длинные тени, и прямо на границе одной из них, у самого забора напротив окна, сидит огромный волк.       Он напоминает преданного пса, которого выставили за дверь, но он упрямо продолжает ждать хозяина на пороге. Его массивные уши чутко шевелятся, улавливая малейшие шорохи ночи, а мощная грудная клетка вздымается ровно и глубоко. Он дышит настолько спокойно, будто спит, но это обман.       Тэхён отчетливо видит холодное желтое свечение в глубине его зрачков: Чонгук смотрит прямо на окно его спальни. В упор, сквозь стекло и ткань шторы, преодолевая разделяющее их пространство и тишину.       Тэхён замирает, прижимаясь лбом к прохладному стеклу, и смотрит в ответ. Сейчас в этом зверином взгляде нет былой насмешливой уверенности или угрозы — в нем читается лишь глухое, тяжелое ожидание, застывшее в ночном воздухе. Чонгук медленно моргает, его жесткие ресницы опускаются, а нос едва заметно дергается, улавливая запахи, и в этом жесте сквозит что-то пугающе человеческое.       Тэхён разглядывает его и не находит ответов. Что он должен чувствовать сейчас? Всепоглощающий страх, ярость, жгучую боль или то странное, тягучее влечение, которое зарождается на самом дне его предавшего тела? Туда, в эту темную бездну новых инстинктов, он боится заглядывать даже мысленно.       Он долго стоит у окна, кутаясь в одеяло, и просто наблюдает за оборотнем, который не уходит. Чего именно ждет этот зверь — Тэхён не знает и, наверное, не поймет никогда.       Наконец ноги перестают держать его. Тэхён медленно сползает спиной по стене и опускается на прохладный пол прямо под подоконником, поджав колени к груди. Одеяло соскальзывает, но он упрямо натягивает его обратно, укрываясь с головой, прячась от лунного света, пробивающегося сквозь щель, от чужих горящих глаз за стеклом и от собственных мыслей, которые роятся в голове встревоженным ульем. Ткань пахнет пылью и старым деревом — этот простой, приземленный запах немного успокаивает, возвращая в детство, когда верилось, что под одеялом никакой монстр тебя не отыщет.       Но монстр находится не под кроватью и не в темном шкафу. Монстр сидит прямо за окном. И самое страшное — этот монстр теперь живет внутри него самого.       Тэхён сидит в темноте, уткнувшись лицом в колени, и тщетно пытается собрать осколки мыслей воедино. Они не слушаются, рассыпаясь в прах. Как действовать дальше? Как строить жизнь теперь, когда он безвозвратно перестал быть обычным человеком? В его венах теперь течет волчья кровь, обострившийся слух ловит звуки за километры, домашняя скотина в панике шарахается в сторону, а собственное тело безбожно предает рассудок, отзываясь на близость того, кого он обязан ненавидеть всем сердцем.       Мысли Тэхёна лихорадочно крутятся вокруг одной пугающей реальности: как ему теперь возвращаться в Миннеаполис? Город душит обилием резких, агрессивных запахов, среди которых бензиновые пары, въедливый смог, дешевый кофе из уличных автоматов и шлейфы тысяч чужих парфюмов наслаиваются друг на друга. Этот плотный, удушливый коктейль теперь способен вызвать у него мгновенное головокружение. Непрекращающийся урбанистический гул, состоящий из автомобильных гудков, криков нетрезвых компаний, собачьего лая и вибрации вентиляционных шахт, превратится в пытку для его обострившегося слуха.       Впереди маячит неизбежное — полное обращение. Это случится в ближайшее полнолуние, как сказала Чона, и Тэхён страшится неизведанного. В определенный момент человеческая анатомия уступит место звериной силе, кости перестроятся, и дикий волк устремится в глубь леса. Мысли рисуют жуткие картины: каково это — очнуться на рассвете в лесной чаще с грязью на лице и привкусом крови во рту? Существует и более страшный исход — навсегда потерять остатки разума, застряв в шкуре хищника.       Чона уверяет, что для нее смена обличья естественна, как дыхание, ведь контроль над зверем воспитывался в ней с раннего детства. Тэхён же чувствует себя абсолютно беспомощным перед лицом этого проклятия. Он отчаянно надеется, что Чона согласится стать его наставницей и обучит искусству укрощения инстинктов, чтобы не сходить с ума от обилия звуков, запахов и близости Чонгука. Однако страх неудачи не отпускает: вдруг человеческий разум не выдержит колоссального напряжения этой двойной жизни?       Работа тоже под угрозой. Тэхён привык открыто общаться с людьми и смешивать коктейли под приглушенную музыку, но теперь каждый посетитель станет для него открытой книгой. Запахи чужого страха, скрытой агрессии или алкогольного перегара начнут бить в нос сильнее любого крепкого алкоголя. Новая природа будет воспринимать любое нарушение личных границ как прямую угрозу, и сдерживать глухое рычание на подпивших гостей станет невыносимо трудно.       Отношения с друзьями неизбежно дадут трещину. Близкие люди быстро заметят перемены в его поведении, нарастающую замкнутость и вспышки раздражения. Тэхёну придется методично изобретать предлоги для отказа от встреч, избегать ночных прогулок и постепенно исчезать из их жизни ради их же безопасности. Постоянная, ежедневная ложь в ответ на простые вопросы о его самочувствии станет тяжелым бременем.       Особого страха нагоняют мысли о дедушке. Тэхён сильнее вжимает лицо в колени, пытаясь отгородиться от неизбежного. Дед вернется через неделю, займется привычными хлопотами по хозяйству и сразу всё поймет. Родное чутьё или старый инстинкт подскажут ему правду, ведь он годами жил по соседству с чудовищами и знал правила леса. Возникает горькая догадка: возможно, дед изначально скрывал существование оборотней и одобрил решение матери увезти Тэхёна в город, надеясь защитить внука от этой участи?       Старик хранил эту тайну всю жизнь и перед отъездом лишь обыденно обронил фразу о том, что после заката нужно запирать двери. Тэхён мучительно размышляет, стоит ли продолжать эту игру в молчание, притворяться и натянуто улыбаться. Дедушка слишком мудр, он мгновенно заметит изменения в осанке, взгляде и запахе внука. Подобная скрытность лишь приблизит неизбежный тяжелый разговор, слезы и взаимные упреки.       Тэхён поднимает голову и смотрит на окно. За стеклом по-прежнему неподвижно сидит Чонгук. Его глубокое, размеренное дыхание доносится сквозь щели, и этот звук неожиданно перестает пугать. Он больше не вызывает паники, а лишь напоминает, что в этом кошмаре Тэхён не одинок. Рядом находится тот, кто прошел этот путь с рождения и умеет балансировать на стыке двух миров.       — Ты тоже, наверное, боялся сначала, — хрипло шепчет Тэхён в пустую комнату. — Или нет? Ты ведь родился таким, для тебя это естественная норма. А я совершенно не представляю, что делать дальше. Как возвращаться в город? Как смотреть в глаза знакомым и не сойти с ума?       В ответ раздается лишь тихое шуршание — Чонгук слегка меняет положение тела во дворе.       — Я даже не знаю, как именно всё произойдет, — продолжает Тэхён, неотрывно глядя на трещину на стене. — Вдруг я обращусь волка и больше никогда не стану человеком? Вдруг я потеряю рассудок и причиню кому-нибудь вред?       Он закрывает глаза, окончательно отрезая себя от внешнего мира.       — Мне страшно, — едва слышно признается он дальше. — Мне никогда в жизни не было так жутко. Даже когда я оставался без работы или когда из семьи ушел отец, а потом мать отдалилась, внутри жила уверенность, что со временем всё наладится. Сейчас у меня этой уверенности нет.       Он разглядывает свои тонкие пальцы, понимая, что вскоре их облик изменится. Чона в человеческом облике выглядит абсолютно нормально, а значит, есть шанс научиться такому же безупречному контролю.       — Чона поможет, — пытается убедить себя Тэхён, цепляясь за ее обещание не оставлять его. — Возможно, при должной осторожности я смогу продолжить прежнюю жизнь среди людей.       Слова утешения быстро теряют силу, не способны заглушить внутреннюю пустоту. В сознании настойчиво пульсирует самая мрачная мысль, от которой невозможно избавиться. Если напор звериной сущности окажется разрушительным, а разум треснет, существует ли для него выход? Оборотни живут веками, но Тэхён мечтает о простом человеческом веке и спокойной старости. Навязчивый страх перед будущим и тоска по безвозвратно утерянному прошлому сковывают его движения.       За последнюю неделю привычный мир раскололся на две полярные части. Прошлое осталось теплым и понятным, а настоящее превратилось в личный ад, где воедино сплелись цветущие поля, яркое солнце и Чонгук, по-прежнему сидящий там. Тэхён утыкается лбом в колени и затихает, превратившись в беззащитный комочек под окном.       Время теряет свои границы, стирая грань между реальностью и дремотой. Тэхён почти погружается в сон, когда тишину нарушает движение снаружи: Чонгук поднимается в полный рост. Его тяжелые лапы отрываются от земли, и Тэхён замирает в ожидании неизбежного.       Вместо рычания раздается глухой, непривычно усталый голос альфы, лишенный прежней язвительной уверенности:       — Ты не вернешься в город. Это худшее место для оборотней. Сотни агрессивных запахов и тысячи звуков быстро сведут тебя с ума, а люди начнут инстинктивно чувствовать твою силу. Даже не думай о возвращении туда.       Внутри Тэхёна всё окончательно рушится. Его потаенные страхи только что обрели реальный вес, будучи озвученными тем, кто прекрасно знает законы этой новой для него жизни. Чонгук сознательно выбрал уединение, поскольку мегаполис для оборотня является смертельной ловушкой, и это знание лишь добавляет ситуации безысходности.       — Первое превращение случится через три дня, в полнолуние, — спокойно продолжает Чонгук. — Я буду рядом и помогу пройти через это. Твое тело само знает, что делать, просто доверься его инстинктам, даже если разум протестует.       — Нет, — резко обрывает его Тэхён, и этот возглас дается ему с трудом. — Я не хочу видеть тебя рядом. Я не желаю иметь с тобой ничего общего.       Чонгук хранит тяжелое молчание.       — Ты безжалостно уничтожил мои самые светлые воспоминания из детства, — Тэхён чувствует, как к глазам подступают слезы. — Все эти дни на ферме я вспоминал того маленького мальчика, с которым мы строили шалаши. Он никогда не обижал меня и не причинял боли. Я искренне хотел встретиться с ним спустя годы, поговорить по душам и посмеяться над прошлым.       Он делает короткую паузу, собираясь с силами. Говорить через стену, не видя чужих глаз, оказывается немного легче.       — Если бы ты просто пришел как человек и открыто поговорил со мной, всё могло сложиться иначе. Я бы не испытывал такого дикого ужаса. Но ты сознательно выбрал насилие, решив превратить меня в свою омегу и личную вещь. Если я не выдержу и покончу с собой, в этом будет только твоя вина, потому что ты лишил меня будущего.       В ту же секунду массивный кулак с глухим грохотом врезается во внешнюю стену дома. Вибрация от удара прокатывается по деревянным перекрытиям, отдаваясь в спине Тэхёна. Чонгук дышит прерывисто и тяжело, в его дыхании клокочет ярость альфы, заставляющая человеческие инстинкты Тэхёна требовать немедленного подчинения. Тэхён каменеет, зажмурив глаза от страха перед чужой неконтролируемой силой.       — Думаешь, если ты оборвешь свою жизнь, это решит проблему? — Чонгук горько усмехается, и его когти со скрежетом проводят по деревянному подоконнику. — Я последую за тобой куда угодно, даже в небытие. Я не позволю тебе оттолкнуть меня и всегда буду рядом. Ненавидь меня за этот укус, если тебе так легче.       Чонгук замолкает на мгновение, переводя дыхание.       — Но перед тем как совершить глупость, дай себе один шанс. Ровно одну неделю. Моя сестра обучит тебя обыденным вещам: как распознавать запахи и контролировать феромоны. Всего семь дней, Тэхён.       Тэхён устремляет взгляд в пол, улавливая внутри себя странный отклик. Наряду со страхом и обидой в нем просыпается едва заметное, робкое любопытство — желание познать эту новую, дикую силу, научиться быстрому бегу и обостренному восприятию. Ему хочется жить, пусть и по чужим, волчьим законам. Тэхён искренне ненавидит себя за эту мимолетную слабость, но проигнорировать ее уже не может.       — Твои слова не отменяют моей ненависти, — тихо, но отчетливо произносит Тэхён. — Я до ужаса боюсь твоего облика, твоих резких слов и того, что ты совершил со мной в амбаре. Я никогда не смогу простить тебе этого насилия и буду помнить о нем всегда.       После затянувшейся паузы Чонгук отвечает глухим, идущим словно из-под земли голосом:       — Я совру, если скажу, что сожалею о результате.       Тэхён собирается возразить, но альфа настойчиво продолжает:       — Однако я глубоко сожалею о том, каким способом это произошло. Я не хотел охотиться на тебя, как на добычу, и причинять эту боль. В тот вечер, когда ты бросился бежать к дому, во мне просто оборвался всякий контроль. Страх того, что ты уедешь утром и исчезнешь навсегда, ослепил меня. Я пришел в себя только тогда, когда увидел твою кровь после удара топором. Я не прошу прощения за сам факт запечатления, но мне жаль, что всё случилось через насилие. Твой запах лишает меня рассудка, и я не умею с этим справляться.       Тэхён молча переваривает услышанное, пытаясь унять внутреннюю дрожь в руках.       — Это всего лишь удобные оправдания, — твердо заявляет он. — Пустые, ничего не значащие слова. Ты называешь меня своей парой, но сделал всё, чтобы я чувствовал себя глубоко несчастным. В чем смысл связи, которая приносит одному лишь боль, а второму — постоянную ярость?       — Я пока не знаю, как это исправить, — Чонгук утыкается лбом в стекло, загораживая лунный свет своей массивной тенью.       Тэхён чувствует непреодолимую усталость от этого бессмысленного разговора. В душе остается лишь выжженная пустыня, и только легкий, едва уловимый укол сочувствия на секунду тревожит сердце.       — Тогда не исправляй ничего, — ровно произносит он. — Уходи обратно в лес и сделай так, чтобы наши пути больше никогда не пересекались.       Тэхён аккуратно поправляет сползшее одеяло, поднимается с пола и возвращается на кровать. Он ложится на спину, укрывается до самого подбородка и устремляет взгляд в потолок, полностью игнорируя присутствие оборотня за окном. Сейчас это кажется единственным верным решением.