Овцы спят стоя

      С кухни доносится звон посуды, приглушенные голоса, иногда смех Шарлотты — звонкий, как колокольчики на террасе, и низкий, рокочущий смех Джахёна, который Тэхён слышит впервые. Этот смех делает сурового мужчину почти мягким, домашним, и Тэхён ловит себя на мысли, что хотел бы слышать его еще. После ужина Тэхён, Чонгук и Чона сидят в гостиной, пока родители прибираются.       Он сыт, накормлен до такой степени, что кажется, еще кусок и он лопнет. Шарлотта кормила его так, будто он голодал месяц, подкладывала добавку, уговаривала попробовать то одно, то другое, то третье. Тэхён давно не ел такую вкусную еду. Не ресторанную, не из доставки, а настоящую, домашнюю, приготовленную с заботой и любовью. Он вообще редко готовил что-то сложнее яичницы или пасты на скорую руку, а в последние недели и вовсе питался тем, что попадется в дедовом холодильнике. Суп из банки, консервы, бутерброды на бегу. И только сейчас, прожевывая нежное мясо, запивая соком, он понял, как сильно скучал по этому вкусу. По теплу, которое разливается не только по животу, но и по всему телу. По ощущению, что о тебе позаботились.       Вокруг них носятся тройняшки. Они, как ураган, как три маленьких одуванчика с густыми русыми кудрями, которые то взлетают, то опускаются, разлетаются в разные стороны и снова сбиваются в кучу. Они похожи на Шарлотту, те же волосы, тот же разрез глаз, та же открытая, доверчивая улыбка. Тэхён не может поверить, что эти пушистые создания — братья Чонгука и Чоны. В них нет ничего от суровости старшего брата, ничего от острого ума и язвительности старшей сестры. Только бесконечная, неиссякаемая энергия, которая, кажется, подпитывается откуда-то из космоса.       Мальчишки не обращают особого внимания на Чонгука и Чону. Для них они, видимо, привычная мебель, часть интерьера, которая всегда была и всегда будет. А всё их внимание приковано к Тэхёну — новому человеку, который появился в их доме и который пока не знает, что с ними делать.       Они приносят ему игрушки. Пластмассовые динозавры, резиновые пауки, какая-то странная фигурка, похожая на инопланетянина. Потом книжки с картинками, которые они уже выучили наизусть, но готовы перечитывать снова и снова, если он будет слушать. Когда Тэхён уже начинает задыхаться от количества предметов, которыми его заваливают, самый шустрый из тройни, кажется, его зовут Тим, приносит толстый альбом с выцветшей обложкой и плюхается прямо на колени к Тэхёну.       — Смотри, — говорит он, открывая первую страницу. — Это мы маленькие. А это Чона. Смешная, правда?       На фотографии Чона с косичками, в розовом платье, с бантом, который съехал набок. Она стоит на фоне этого же дома, но краска на стенах свежее, кусты ниже, а сама она не старше пяти-шести лет. И улыбается так, как Тэхён никогда не видел — беззаботно, по-детски, без тени той острой натуры, которую он знает.       — А это Чонгук, — второй мальчишка, Ной, тычет пальцем в следующую фотографию.       Чонгук на фото стоит рядом с Чоной, такой же маленький, с серьезным лицом, которое уже тогда, кажется, не умело улыбаться. Но глаза такие же карие, теплые, с каким-то странным, взрослым выражением. На руках он держит крошечного котёнка, пушистого, с огромными ушами.       — Он его нашел в лесу, — третий мальчишка, который устроился на подлокотнике дивана, подает голос. — Мама хотела оставить, Чонгук сказал, что это его кот, никому не давал трогать. А кот потом сбежал.       — Не сбежал, он вырос и ушел в лес, — поправляет Чонгук, и в его голосе Тэхён слышит обиду. — Он дикий. Домашним не стал.       — Потому что ты сам дикий, — фыркает Чона, но без злости, скорее по привычке.       Тэхён листает альбом дальше. Вот Чона и Чонгук с родителями на фоне знакомого озера неподалеку, в горах, в этом же саду. Вот они с тройняшками, совсем крошечными, которых держат на руках с одинаково испуганными сонными лицами. Вот Шарлотта, молодая, красивая, с огромным животом, наверное, беременна близнецами. И Джахён еще без седины, но уже с тем же тяжелым взглядом, который, кажется, был у него всегда.       — А это мы, — Тим переворачивает несколько страниц и показывает фото, где они втроем, с ног до головы перепачканные краской, улыбаются беззубыми ртами. — Мы красили забор. А потом Чонгук нас из шланга отмывал. Он злой был, но смешной.       — Я не был злой, — Чонгук отворачивается к окну, но Тэхён замечает, как уголки его губ дергаются вверх. — Просто недовольный вашим поведением.       — Ты всегда недовольный, — замечает Тим.       — А ты всегда грязный и сопливый.       — Ну нас мама с папой сильнее любят, чем вас.       — Это кто тебе такой бред сказал? Вы вообще приемные, в лесу нашли.       Мальчишки смеются, и Тэхён смеется вместе с ними. Он смотрит на фотографии, на детей семьи Чон, и ему кажется это забавным то, как близнецы, такие взрослые и серьезные, позволяют этим маленьким одуванчикам командовать собой, перебивать, позорить при госте.       — Тэхён, — Тим берет его за руку и смотрит прямо в глаза. — Не дружи с ними. Они не крутые. Вот мы — крутые. Мы знаем все секреты в лесу, умеем лазать по деревьям, нашли тайник с сокровищами. А они только ругаются и ничего интересного не делают.       — Да, — подхватывает Рой. — Мы покажем тебе всё. И грибы, и ягоды, и где растет самая сладкая малина. И в пещеру сводим, там темно, летучие мыши и очень страшно, но мы не боимся.       — А если кто обидит, мы защитим, — Ной сжимает кулак, и Тэхён видит в этом жесте что-то отцовское, ту же уверенность, силу, которая прорастёт в них через несколько лет.       Тэхён что-то неловко отвечает, говорит, что он обязательно придет к ним в гости и что они, уверен, очень смелые и сильные. Слова выходят корявыми, неуклюжими, но мальчишки, кажется, довольны. Они кивают, улыбаются и снова несутся по кругу, оставляя Тэхёна наедине с альбомом.       Он переворачивает страницы, рассматривает лица. Настоящая, большая, шумная семья, в которой всем есть дело друг до друга. Он никогда не думал о том, что может быть частью чего-то подобного. Его детство прошло в тишине — мать работала допоздна иногда выпивала, отец ушел, когда он был слишком маленьким, чтобы помнить хотя бы его лицо. Он привык быть один, рассчитывать только на себя, привык, что никто не подаст ему тарелку супа и не спросит, как прошел день. Болел один, веселился один, выходные чаще всего проводил тоже один.       Тэхёну здесь нравится. Нравится этот дом, в котором пахнет деревом и выпечкой, нравятся эти люди — громкие, живые, настоящие. Нравится, как Шарлотта смеется над шутками мужа, как Джахён треплет волосы сыновьям, как Чона закатывает глаза, когда тройняшки снова начинают спорить. Нравится даже Чонгук — не монстр из леса, не чудовище, которое напало на него в амбаре, а просто человек, который сидит на ковре, прислонившись спиной к дивану, смотрит телевизор, и молчит. В этом молчании только покой.       И на мгновение, на одно короткое, болезненное мгновение ему становится грустно. Осознание приходит не сразу, подкрадывается сзади, как вор, и вонзает иглу прямо в сердце.       Завтра он вернется на ферму. В пустой дом, где скрипят половицы и завывает ветер в печной трубе. Где его встречают только животные, нет ничьих голосов, кроме его собственного. Ни смеха, ни споров, ни того, как кто-то зовет его по имени, чтобы позвать к столу.       Тэхён тоже смотрит в телевизор и чувствует, как печаль разливается по груди. Он не хочет уходить, не хочет возвращаться в ту жизнь, где он всегда один и снова засыпать под капанье крана на кухне и просыпаться с осознанием того, что некому сказать «доброе утро».       — Ты чего? — Чона замечает его лицо, и в ее голосе слышится тревога.       — Ничего, — Тэхён улыбается, но улыбка выходит кривой. — Просто устал.       Он не врет, день действительно был длинным, странным, страшным, теплым, пугающим. И каким-то неправильно-правильным. Слишком много всего случилось за эти часы, слишком много эмоций, открытий. Голова гудит, веки тяжелеют, и он почти чувствует, как сознание начинает уплывать куда-то в сторону, в мягкую, темную, безопасную пустоту.       Но не успевает он провалиться в усталость, потому что на него обрушивается тройняшки. Они подбегают одновременно, как три маленьких урагана, запрыгивают на диван, обнимают его со всех сторон, вжимаются в бока, в плечи, в руки. И вот он уже сидит, облепленный детьми, как ёлка игрушками, и не знает, куда девать руки.       — Ты останешься с нами? — спрашивает один, заглядывая в глаза снизу вверх.       — Поспи сегодня с нами, — подхватывает второй, теснее прижимаясь к боку. — Мы отдадим тебе самые мягкие подушки и самые тяжелые одеяла. У нас теплые, правда-правда.       — И игрушки отдадим, — третий усаживается на колени, и Тэхён чувствует, как острые детские косточки впиваются в мышцы. — Любые выбирай. Хоть динозавра, хоть робота, хоть плюшевого кота.       — И мама нам на ночь читает, — добавляет первый. — Ты тоже можешь послушать. У нее голос красивый. Она читает про волшебников и драконов, и про принцесс, которые спят в высоких башнях.       — А еще про волков, — шепотом добавляет второй, и Тэхён вздрагивает, но мальчишка, кажется, не замечает.       Три пары карих глаз, три копны кудрявых волос, три одинаковых доверчивых взгляда. И не знает, что ответить. Согласиться? Отшутиться? Но они смотрят на него так, будто от его ответа зависит что-то очень важное.       Он жалобно поднимает взгляд на Чону. Та сидит в кресле, поджав под себя ноги, и наблюдает за этой сценой с плохо скрываемым весельем. В ее глазах — сочувствие пополам с насмешкой, и Тэхён понимает, что она знает: он сейчас задохнется в этих объятиях, если она не придет на помощь.       — Так, одуванчики, — Чона хлопает в ладоши, привлекая внимание. — Тэхён будет спать со мной. Потому что с малолетками ему будет неинтересно. А со мной он сможет посплетничать и обсудить взрослые темы.       — С тобой никому не интересно! — выпаливает один из мальчишек, и остальные дружно кивают.       — Ты только ругаешься и заставляешь убираться!       — И никогда не играешь с нами!       — А еще ты колючая!       — Я не колючая! — возмущается Чона, хватая с дивана плюшевую лису с оторванным ухом и запуская в брата. Мальчишка ловко уворачивается, игрушка попадает в стену и падает на пол. — Я самая мягкая и пушистая!       — Правда? — с сомнением тянет второй, и Чона запускает в него следующую игрушку.       — А ну стоять! — кричит она, когда мальчишки, повизгивая от восторга, спрыгивают с Тэхёна и бегут вокруг Чоны, дразня её, подпрыгивая, показывая языки. Она вскакивает с кресла, хватает подушку и начинает размахивать ею, целясь то в одного, то в другого, но каждый раз промахиваясь.       Тэхён невольно улыбается. Впервые за долгое время так легко, свободно, без усилий. Здесь, в этом доме, среди не совсем людей, он почти забывает, кто он и что с ним случилось. Почти.       К нему подсаживается Чонгук. Тэхён не замечает, как он поднялся. Только чувствует, как прогибается диван под его весом, как тепло разливается от плеча до плеча, а воздух стал гуще, плотнее, наполненней.       — Ты понимаешь, что будешь ночевать в моей комнате? — голос Чонгука тихий, почти шепот, чтобы не привлекать внимания мальчишек и Чоны, которые всё ещё носятся по гостиной.       Тэхён замирает. В его комнате? С ним? В одном помещении, на одной территории, где никто не увидит, не услышит, не помешает? Он ждет, что страх накатит, как всегда — липкий, удушающий, парализующий. Но ничего не происходит. Только неловкое смущение, какое-то почти приятное. И удивление от того, что он не боится. Совсем.       Он молча кивает, не поднимая глаз. Пальцы теребят край подушки рядом, и он чувствует, как щеки начинают гореть.       — Пообещай, — говорит он тихо, чтобы Чонгук только услышал. — Что ничего такого не сделаешь. Мы будем спать отдельно. Ты на своей кровати, я на полу или наоборот, неважно. Просто пообещай.       Чонгук смотрит на него долгим взглядом. В карих глазах что-то прячется, что Тэхён не может прочитать. Может быть, удивление, облегчение. А, может, сожаление.       — Не сделаю ничего, что тебе не понравится.       Тэхён сглатывает. Слова Чонгука звучат почти нежно и это пугает сильнее, чем если бы он сказал «да, я буду спать на полу». Потому что «ничего, что тебе не понравится» — это не «ничего». Это оставляет пространство для того, что ему может понравиться. А мысль о том, что ему может понравиться что-то с Чонгуком, пугает до дрожи в коленях.       — Это меня, кстати, тоже напрягает, — бормочет Тэхён, отворачиваясь и пряча лицо за челкой. — Что ты так говоришь. Что я не знаю, что от тебя ожидать.       Чонгук тихо усмехается.       — Привыкай, — говорит он. — Я тоже не знаю, что от себя ожидать.       Тэхён поднимает голову, смотрит на его странную, непривычную мягкость, и Тэхён чувствует, как сердце сжимается и бьется тяжелее.       — Ладно, — говорит он, и голос звучит хрипло. — Ладно. Но если что, я закричу. И Чона тебя изобьет до полусмерти.       — Договорились, — Чонгук кивает.       Чона наконец ловит одного из мальчишек, подхватывает его на руки и начинает щекотать. Другой пытается освободить брата, третий нападает с тыла. Гостиная наполняется визгом, смехом, криками «сдаюсь» и «не буду больше».       — Тэхён, спасай! — кричит Чона, уворачиваясь от атаки сразу с двух сторон. — Они меня убьют!       Тэхён смеется первый раз за сегодня по-настоящему, от души, не сдерживаясь.       — Сама справляйся, — говорит он, откидываясь на спинку дивана. — Я в нейтралитете.       — Предатель! — вопит Чона, но в ее голосе только веселье.       Тэхён опускает взгляд на руки и думает о том, что, может быть, не всё потеряно. Может быть, даже в этой новой, пугающей, непонятной жизни есть место для дома, семьи и его самого.       В комнату заходит уставшая Шарлотта, но всё ещё улыбающаяся, с засученными рукавами и мокрыми руками. Она вытирает их о фартук и смотрит на разгром, который учинили дети, с притворной строгостью.       — Так, дети, — голос её звенит, перекрывая шум. — Всё. Угомонились. Спать.       — Нет! — хором кричат тройняшки, но в их крике уже нет той уверенности, что была минуту назад. — Мы не хотим спать! Ещё рано!       — Уже поздно, — Шарлотта ставит руки на бока, и в этом жесте Тэхён узнаёт что-то такое, что, наверное, делает каждая мать, когда дети перестают слушаться. — Всем в постель. Завтра рано вставать.       Тройняшки переглядываются. На их лицах борьба между желанием спорить и инстинктом, который подсказывает, что спорить с мамой себе дороже. Самый маленький, или самый хитрый, делает шаг назад, прячась за спину Чоны.       — Чона, скажи маме, что ещё рано, — шепчет он, но Чона только усмехается и треплет его по кудрявой макушке.       — Ничем не могу помочь. Меня тоже спать скоро отправят.       — Тебя всегда позже отправляют, — обиженно тянет другой мальчишка. — Это нечестно.       — Жизнь вообще нечестная, — философски замечает она.       В дверях появляется отец. Он не говорит ни слова, скрестив руки на груди, и смотрит на сыновей. На его лице нет строгости, нет угрозы, но есть что-то такое, от чего мальчишки мгновенно затихают. Их запал гаснет, как свеча под порывом ветра. Они перестают спорить, прятаться, надеяться на чудо.       — В спальню, — говорит Джахён, и этого достаточно.       Тройняшки, понурив головы, но без лишних слов, выходят из гостиной. Один за другим они проходят мимо отца, который слегка касается их голов, провожая взглядом. Джахён поворачивается к Тэхёну, кивает коротко, сдержанно и уходит следом за сыновьями.       Шарлотта вздыхает, поправляет фартук и поворачивается к близнецам.       — Вы как? — спрашивает она. — Ещё не собираетесь?       — Тэхён будет спать в моей комнате, — голос Чонгука звучит ровно, будто речь идёт о чем-то само собой разумеющемся, но Тэхён замечает, как его пальцы слегка сжимают подлокотник дивана.       Шарлотта на секунду замирает, переводит взгляд на сына, потом на Тэхёна, потом снова на сына. В её глазах удивление. Может быть, то, что она давно знала что-то, чего не знают другие.       — Хорошо, — говорит она просто. — Я подготовлю постельное бельё. Свежее, из шкафа. На полу будет жёстко, Чонгук, ты можешь взять матрас из гостевой комнаты.       — Я на полу, — Тэхён говорит быстро, почти перебивая. — Я не хочу, чтобы он… Чтобы кто-то… Мне не сложно.       Шарлотта смотрит на него долгим, тёплым взглядом, потом кивает.       — Это вы уже решите между собой, — она улыбается уголками губ. — Но матрас всё равно принести надо.       Она выходит, и гостиная погружается в тишину, как старое одеяло, которым укрываешься в холодную ночь.       — Пойдём, — Чонгук поднимается, протягивает руку.       Тэхён смотрит на широкую ладонь, с длинными пальцами, с едва заметными шрамами на костяшках. Внутри всё сжимается, эта рука может быть нежной. И это, наверное, самое пугающее во всём сегодняшнем дне.       Он не берёт руку. Встаёт сам, поправляет футболку. Чонгук только кивает и идёт вперёд, к лестнице. Тэхён идёт следом, чувствуя, как Чона смотрит им в спины.       — Спокойной ночи, — доносится до него её голос — мягкий, почти ласковый.       — Спокойной…       — Я Тэхёну пожелала, а тебе самых страшных кошмаров, — перебивает она Чонгука.       — Спокойной ночи, — отвечает Тэхён, обернувшись, и поднимается по ступенькам.

***

      Комната Чонгука оказалась не такой, какой он себе представлял. Когда Тэхён переступает порог, он ожидает увидеть что-то мрачное, пугающее, полупустое, где пахнет пылью и шерстью. Но вместо этого перед ним комната обычного парня.       На стенах висят плакаты рок-групп, старые, выцветшие, с загнутыми краями. Тэхён узнает несколько названий, те, что сам слушал в старшей школе, когда ходил в облегающих джинсах и красил волосы в розовый. Рядом висят постеры с машинами, гоночными, с низкой посадкой и яркими полосами на капотах. А еще дорожные знаки. Настоящие, металлические, с вмятинами и царапинами. «Стоп», «кирпич», ограничение скорости, они висят криво, прибиты к стене кое-как, и Тэхён абсолютно уверен, что они краденые.       Он сидит на стуле около письменного стола. Стол в ужасном состоянии, завален бумагами, старыми чеками, какими-то железками, батарейками, пустыми пачками из-под чипсов, кружкой с засохшим на дне чаем. Здесь будто никогда не убирались. Или убирались, но Чонгук все равно умудряется создать бардак.       Тэхён не смотрит на Чонгука. То есть старается не смотреть. Но взгляд сам собой скользит в сторону, следит за его передвижениями по комнате, за руками, которые раскладывают матрас на полу, за широкой спиной, когда он выходит в коридор и возвращается обратно. Тэхён нервничает. Не так, как днем, на ферме, когда страх парализовал всё тело, а по-другому, с привкусом неловкости на языке.       Он боится, что Чонгук заметит, поднимет голову, перехватит этот бегающий взгляд и поймет, что Тэхён следит за каждым его движением и не может оторваться, как завороженный.       Чонгук раскладывает старый, пружинный матрас, который, кажется, помнит еще его детство. Потом выходит к маме и возвращается с охапкой постельного белья. Все предметы из разных комплектов, простыня в синий цветочек, пододеяльник в серую клетку, наволочка с оленями. Словно Шарлотта собирала их по всему дому, пытаясь найти самое лучшее, но не рассчитала, наплевав на красоту. Главное, чтобы было чисто и мягко.       Простыня натянута кое-как, пододеяльник сбился уголком внутрь. Чонгук заканчивает возиться с подушкой, поправляет ее, снова сбивает, поправляет. Потом отходит к старому шкафу с деревянными резными ручками. Чонгук открывает дверцу, рука зависает над полками, пальцы перебирают одежду, но не выбирают. Он стоит так несколько секунд, и Тэхён замечает этот неоднозначный взгляд. В нем сомнение и неловкость, которые так не свойственны ему.       — Что случилось? — спрашивает Тэхён, и голос звучит тише, чем хотелось бы.       Чонгук молчит. Вместо ответа он вытягивает из шкафа несколько вещей — огромные шорты не его размера, и футболку такую же большую, серую, с выцветшим логотипом какой-то группы. А следом розовое махровое полотенце. Оно выглядит так нелепо в его огромных, грубых руках, что Тэхён невольно задерживает взгляд.       — Это Чоны, не моё, — поясняет Чонгук, кивая на полотенце, будто оправдывается. — Другого не нашел.       Тэхён кивает, не зная, что сказать. Полотенце пахнет стиральным порошком и, все же, немного Чонгуком, как бы он не притворялся, что оно не его.       — Можешь принять ванну, — Чонгук протягивает вещи, не глядя в глаза, а куда-то за его спину. — Сегодня была ужасная жара и духота.       Он встает, берет вещи и неловко переминается с ноги на ногу. Принять ванну — это лучшее, что можно сделать в конце дня.       — Покажешь, куда идти? — просит он, и Чонгук согласно мычит.       Они выходят в коридор второго этажа. Он узкий настолько, что они едва помещаются вдвоем. Чонгук занимает весь проход, широкими плечами задевает стены, и Тэхён идет следом, почти уткнувшись носом ему в спину. Принюхивается, не отводит взгляд, смотрит на очертания лопаток, виднеющиеся сквозь майку. Но уже привычного и узнаваемого запаха нет, лишь травы, щекочущие нос и оседающие на языке цветочным мёдом.       — Я подожду тебя, — говорит Чонгук, останавливаясь у двери в ванную.       Тэхён поднимает голову. Их взгляды встречаются ровно на секунду, не больше. И этого хватает, чтобы вспомнить ту ночь, ванную на ферме и открытое нараспашку окно, из которого лился запах Чонгука, кружа голову. И бессилие собственного тела, которое предало его в самый неподходящий момент.       — Не надо, — говорит он, и голос звучит резче, чем он хотел. — Не жди, я сам дойду.       Чонгук чешет затылок, шумно выдыхая, не может собрать слова воедино. Его лицо мрачнеет, а Тэхён видит, как тень пробегает по скулам, мышцы на челюсти напрягаются.       — Тэхён…       — Спасибо, — перебивает он, отступая на шаг и толкая спиной дверь. — Спасибо за вещи и полотенце.       Он не ждет ответа или действий. Заходит в ванную, почти захлопывая ее перед носом Чонгука.       Ванная оказывается большой, намного больше, чем у дедушки. Вытянутая, светлая, с окном под потолком, в которое заглядывает закат. Белая ванна занимает почти половину комнаты — старая, чугунная, с латунными ножками в виде львиных лап. Над ней, на липучках, висят резиновые игрушки — утки, рыбы, осьминоги с выпученными глазами. Несколько мячей разбросаны по полу, и Тэхён переступает через них, стараясь не наступить.       Над раковиной большое, овальное зеркало в деревянной раме. А на стекле рисунки. Кривые, детские, сделанные витражными красками. Машины с круглыми колесами, динозавры с шипастыми спинами, волки с огромными ушами и хвостами. Волков особенно много, они скачут по краю зеркала, воют на нарисованную луну, смотрят желтыми глазами прямо на Тэхёна.       Воспоминания накатывают теплой, щемящей волной. Тогда, очень давно, дедушка держал его на руках, потому что Тэхён маленький и не доставал до зеркала. В руках кисточка и баночка с краской. Пальцы в синей, раковина в зеленой, на полу разноцветные капли. Он рисует рыбу с кривым плавником, потому что рука еще не слушается, он торопится, боится, что дедушка устанет его держать.       — Рыбка, — говорил он тогда. — Я нарисовал рыбку.       И дедушка улыбался, а улыбался он очень редко.       Тэхён моргает, прогоняя пелену, не надо думать об этом. Он кладет вещи на корзину для белья, поворачивается к ванне и открывает кран. Раздевается, складывает одежду, пропахшую фермой и потом. Вода шумит, наполняет тишину, смывает мысли, тяготы, страхи и опасения. Пар поднимается над струей, и напряжение потихоньку отпускает плечи.       Горячо, почти больно, но он не убавляет, пусть жжет и смывает этот день, вместе с дурацкими видениями.       Он закрывает глаза, погружаясь в воду по подбородок, и слушает тишину. За дверью ни шагов, ни дыхания. Чонгук и вправду ушел? Или стоит притаившись и молчит? И Тэхён не знает, чему верить — тому, что слышит, или тому, что чувствует. А чувствует он Чонгука. Сейчас, в этом доме, он будто повсюду и это не про запах, а ощущение крепких объятий, но обнимают сердце, а не тело.       Он берет с полки гель для душа пахнущий хвоей, намыливается и тщательно смывает, водит руками по плечам, по груди, по животу. Выключает воду, стоит несколько секунд, глядя на капли, стекающие по ногам. Потом вылезает, вытирается мягким полотенцем.       Футболка оказывается огромной, сползает с плеча, болтается на бедрах, закрывает их почти до середины. Она пахнет Чонгуком, отчего туманится разум. Тэхён задерживает дыхание, зажмуривается, потом выдыхает и надевает шорты. Те тоже велики, пришлось подвернуть на талии дважды, чтобы не упали, и даже так они держатся на честном слове и надежде.       Он прижимает к себе свою старую одежду и влажное полотенце, выходит в коридор.       В комнате горит ночник. Тэхён заходит и сразу же находит Чонгука. Он стоит у кровати, стянув с себя майку, обнажая широкие плечи и живот с темной еле заметной дорожкой волос. Пальцы уже расстегивают джинсы, и Тэхён отворачивается так резко, что хрустит шея. Принципиально и демонстративно, смотрит в стену, на плакат с рок-группой, на дорожный знак, на что угодно, только не на него.       — Устраивайся на кровати, — говорит спокойно, будто ничего не произошло. — Если надо, могу поменять одеяло или принести еще подушек из гостиной.       — Я буду спать на матрасе, — Тэхён говорит в стену, сжимая пальцами стопку одежды. — Я уже говорил.       Чонгук садится на кровать, расстегивает ширинку, стягивает джинсы. Тэхён сжимает губы сильнее и не видит ничего, кроме пыльного постера, но воображение дорисовывает. И это злит.       — Ты у меня в гостях. А гость спит на кровати.       — Гость вообще не ночует, если не хочет, — парирует Тэхён, и голос его дрожит от неловкости, он привык, что смотрит людям в глаза при разговоре, он сейчас не может, потому что смотреть на Чонгука в трусах не входило в список его желаний. — Но раз я уже здесь, то буду спать там, где мне удобно. Мне удобно на матрасе.       — Неудобно. Пружины старые, в спину впиваются.       — Я и не на таком спал.       — Тэхён.       Тэхён молчит. Сжимает зубы, пальцы, всё, что можно сжать, чтобы не обернуться, не сказать то, о чем потом пожалеет.       — Чтобы ты себе ни надумал, — Чонгук говорит тише, но тверже, жестче, почти приказным тоном, — я уже всё решил. Ты спишь на кровати. Я на матрасе. Точка.       — Нет.       — Да.       — Нет, — Тэхён разворачивается, наконец, и смотрит. — Ты мне никто, поэтому не указывай.       Чонгук смотрит на него долго, тяжело, не скрывая желания напомнить, кто он Тэхёну, но прикусывает язык, отступая на шаг.       — Ладно. Как хочешь.       Чонгук выходит в коридор, и он остается один, ложится на матрас, натягивает одеяло до подбородка и смотрит в потолок. Он деревянный с широкими балками, под самой крышей. Наверное, во время дождя здесь так шумно, но так приятно спать, прислушиваясь к барабанящим каплям. А если открыть окно, но запах озона заполнит всю комнату.       Здесь почти темно, по крайней мере разглядывать плакаты и детали мебели стало труднее. Солнце село, сквозь стекло виднеется россыпь звезд и поднимающаяся луна. И, смотря на нее, слишком поздно он вспоминает, о проклятье, которое Чонгук контролировать не может. Мысли в голове суетятся и не находят места. А что будет?       — Бесит, — шепчет он в пустоту, ударив кулаком по одеялу. Думать — это последнее, чем бы он хотел заниматься перед сном.       Чонгук возвращается быстро, в пижамных штанах, с мокрыми волосами и каплями воды на спине.       Он проводит пальцами по прядям, зачесывая их назад, открывает лицо, высокий лоб, скулы, глаза. Смотрит сверху вниз, хмурит брови, и Тэхён тушуется под его тяжелым взглядом, чувствует, как сердце начинает биться быстрее, а ладони потеют, в горле ком нервов становится больше, предсказывая что-то плохое.       И оно оправдывается.       Чонгук наклоняется, Тэхён не успевает ничего сообразить, только чувствует, как сильные руки подхватывают его под спину и колени, мир переворачивается, и он оказывается в воздухе. От испуга и неожиданности хватается за шею Чонгука, пальцы впиваются в мокрую кожу.       — Отпусти! — возмущается он, и голос срывается, превращается в шипение. — Ты с ума сошел? Отпусти меня, идиот!       Чонгук игнорирует его просьбы и возмущения, и то, как Тэхён бьет его свободной рукой по плечу. Он делает шаг, наступает на матрас, переступает через него, не глядя под ноги, и аккуратно, почти нежно, будто тот сделан из стекла, опускает Тэхёна на кровать. Стягивает старое одеяло и накрывает его своим.       — У тебя совсем крыша поехала? — голос дрожит от злости и смущения.       Чонгук наклоняется, он не моргает, и это пугает больше всего. А потом ладонь ложится на его рот, широкие пальцы закрывают губы, щеки, даже немного нос. Тэхён замирает, сердце колотится в висках, в кончиках пальцев. Он чувствует запах его кожи и хвойного геля для душа.       — Тише, — шепчет Чонгук, голос низкий, с хрипотцой, он обжигает лицо. — Разбудишь всех.       Тэхён кивает виновато, щеки заливаются краской. Чонгук убирает руку, и он тут же отворачивается, пряча лицо в подушку.       — Мы же договаривались, — бормочет он, и голос звучит глухо, обиженно. — Ты обещал.       — Ни о чем мы не договаривались, — отвечает он устало. — Чтобы ты так разбрасывался словами.       Тэхён цыкает, накрывается одеялом удобнее, поджимает ноги и старается отодвинуться дальше от края. Ряд подушек с неаккуратной ручной вышивкой отделяет его от деревянной стены.       Комната погружается в темноту, Чонгук ложится на матрас, вздыхает, поправляя подушку. Они оба замолкают, только их дыхания отчетливо слышатся. И шагов нет за окном, и скрежета, и того, от чего подкашивались колени столько дней. Дневной суеты и шумных детей, будто никогда и не было, они забываются так же быстро, как темнеет за окном.       Из открытой форточки доносится убаюкивающий шум ветра и насекомых, иногда слышится уханье сов и далекий вой. Здесь, в этом доме, в самой гуще леса, звуки ощущаются иначе, чем на ферме дедушки, где тишина стоит каменной стеной между комнатой и чащобой. Ферма была на окраине, на границе, в безопасной отдаленности. А здесь, в самом сердце, в самой гуще, Тэхён неожиданно остро чувствует себя частью этого мира. Не чужим, не захватчиком, который пришел, чтобы погостить и уйти. Может быть, это волчье проклятье в нём отзывается на знакомое и близкое, шепчет о том, чтобы остаться, влюбиться, принять ту жизнь, о которой он никогда не задумывался до встречи с Чонгуком. А может быть, это просто усталость, которая наконец-то отпустила тело, но не разум.       Тэхён поворачивается на бок, как можно незаметнее двигается к краю, стараясь не скрипеть пружинами и не шуршать простыней. Он почти перекатывается через край, когда понимает, что в такой обстановке быть незаметным невозможно. Чонгук лежит на матрасе, рядом с кроватью, одеяло стянуто к краю, руки закинуты за голову, и глаза почти черные в полумраке, смотрят прямо на Тэхёна, будто он и не собирался спать.       — Что? — спрашивает Чонгук, слегка повернув голову.       И вправду, зачем Тэхён на него обратил внимание? Он устало вздыхает, зажмуривается, пытается сделать вид, что его не существует, что он уже спит, что всё это происходит не с ним.       Тело устало, износилось за сегодня, потратило столько сил, сколько не тратило, наверное, за всю его городскую жизнь, но сон не идет. Мысли бродят, как тени, цепляются одна за другую, перетекают, смешиваются. Вопрос, который мучил его всё это время, но который не решался задать себе, вдруг срывается с губ, почти беззвучно.       — Почему именно я? — шепчет он в темноту, и голос его глухой, тихий, будто он сам не хочет слышать ответ. — В том смысле, мы так давно не виделись. Ты даже не знал, приеду ли я вообще. Ты мог бы запечатлеться с кем-то другим. Выбрать кого-то, кто сам этого хотел.       Он замолкает, чувствуя, как воздух в комнате становится тяжелее. Секунда, две, три. Чонгук не отвечает, и Тэхён уже жалеет, что спросил.       — Меня не интересует никто, кроме тебя, — он звучит глухо, но в этой глухоте — уверенность, которая не требует доказательств. — Точно так же, как в детстве мной не интересовался никто, кроме тебя, — продолжает он, и Тэхён чувствует, как внутри что-то переворачивается. — Ты был единственным, кто не смотрел на меня как на монстра. Единственным, кто играл со мной. Кто не боялся подойти, заговорить, прикоснуться. Ты меня не знал, не знал, кто я и тебе было всё равно. Местные знали кто я или на подсознании догадывались, поэтому вся моя жизнь — это сплошные гонения и сплетни, которых даже никто не стеснялся.       — Горожане знают, что вы оборотни?       — Не все. Оборотни, которые там живут — знают, как и то, что моя мама — человек. А люди лишь догадываются, что я и моя семья — не люди. Это забавно, на самом деле. Они никогда не встречались лицом к лицу со сверхъестественным, но подозревают. И они правы.       Тэхён молчит. Теплые воспоминания, которые он похоронил так глубоко, что почти забыл о них, а теперь они возвращаются, яркие, живые, будто это было вчера. И люди в городе знали о Чонгуке гораздо больше, чем он сам, так называемый, друг.       — Я ждал тебя, — продолжает Чонгук. — Годами. Я чувствовал, что ты жив, что ты где-то там, но не мог найти. А потом ты приехал и я понял — это знак. Я не собирался кусать тебя, Тэхён, — внезапно тон меняется на серьезный. — Но когда я увидел тебя, почувствовал твой запах, ты побежал, а я сорвался. Не смог себя контролировать. И даже не сопротивлялся волку, просто делал то, что требовали инстинкты. Я не прошу прощения за то, что выбрал тебя. Я прошу прощения за то, что выбрал тебя неправильно.       — Ты мог бы просто прийти, — шепчет он.       — Мой отец, был против нашей дружбы, а позже и встречи с самого начала. Постоянно говорил, что не здесь место, которое сможешь назвать домом. Да и вряд ли ты бы посмотрел на меня, как на возлюбленного, а не друга, — голос Чонгука звучит ровно, без насмешки. — Может, это всё будет звучать, как оправдание, хотя, так и есть. Я никогда не хотел быть твоим другом, только альфой.       Тэхён молчит. Потому что не знает, что ответить. Он никогда и не думал о парнях в плане отношений. И даже в бредовом сне такого никогда не снилось.       — Тебе Чона текст писала? — слегка улыбаясь спрашивает он, прижимаясь щекой к подушке.       — Она просто адекватно пересказала мои мысли, а я записал.       — Я никогда бы не подумал о тебе, как о парне, — говорит он тихо, это выходит само собой. — Наверное, если бы ты мне признался, то покрутил у виска и послал тебя.       Чонгук отвечает не сразу, будто не понимая, как реагировать на подтверждение его предположений. Насколько ранят его слова, Тэхён не знает, как-то, что крутится сейчас у Чонгука в голове. За всё время их натянутого общения, он понял, что мысли его абсолютно непредсказуемы и непонятны.       — Ты собираешься спать? — Чонгук поворачивается на бок поднимает взгляд, от чего улыбка на лице Тэхёна пропадает.       — Не могу уснуть, — отвечает он, слова звучат тихо, почти безразлично, но внутри всё кипит. — Хочу, но мыслей слишком много. Вопросов о себе, о том… — он замолкает, не решаясь произнести «о тебе». — Страхи об обращении не дают успокоиться.       Чонгук поднимается. Тэхён следит за его движениями, как натягиваются мышцы на плечах, как скрипит матрас под его весом. Он делает вид, что ему не интересно, отворачивается к стене, к подушкам, притворяется, что рассматривает их.       Но краем глаза всё равно смотрит. Как Чонгук подходит к старому, поцарапанному комоду, с ручками в виде шишек, открывает верхний ящик, что-то там ищет, перебирает, замирает. Тэхён слышит, как шуршит что-то, звенят какие-то мелочи. Чонгук поворачивается, и в руках у него игрушка. Старая, с неровными швами и плохо пришитыми глазами. Волк с большими ушами и длинным хвостом, который когда-то, наверное, был пушистым, а теперь сбился в войлочный ком.       — Держи, — Чонгук протягивает игрушку, и Тэхён смотрит на неё так, будто это не игрушка, а живое существо. — С ней тебе будет легче уснуть.       Тэхён берёт, недоверчиво, даже с насмешкой, уголки губ кривятся, бровь поднимается. Он рассматривает волка со всех сторон, поворачивает головой, заглядывает в выцветшие глаза-пуговицы, ощупывает выпуклые швы на животе.       — Я уже не в том возрасте, чтобы спать с игрушками, — в голосе чувствуется усталость напополам с удивлением. — Вообще не помню, чтобы когда-то с ними спал.       Чонгук не отвечает, лишь следит, как он вертит волка в руках.       — Спасибо, — бормочет Тэхён. — Ну, тогда спокойной ночи.       Он отворачивается, поджимает колени к животу, прижимает волка к груди, чувствуя, как игрушечные уши упираются в подбородок.       — Спокойной ночи, — Чонгук ложится на матрас, и пружины скрипят под его весом. — Надеюсь, ты скоро уснешь.       Морда игрушки отлежавшаяся, неровная, будто её много лет сжимали в объятиях. Пуговицы на разной высоте, одну ухо выше, одно ниже, а хвост пришит криво. Заметно, что этой игрушке много лет.       Он подносит её ближе, к самому лицу, закрывает глаза и вдыхает. Запах резкий, сладкий, как сочные сахарные ягоды. Дерево, хвоя, смола, тёплое солнце, живое, от чего внутри разливается жар. И этот вкус оседает на языке, скользит по горлу, опускается в живот, завязывая тугой, горячий узел где-то глубоко, там, где просыпается желание.       Одеяло давит, становится душно, но он не решается его откинуть, наоборот, прижимает к груди сильнее, крепче. Пальцы впиваются в выцветшую ткань, в шерсть, как в спасательный круг.       Мысли испаряются одна за другой — страхи, сомнения, вопросы, от которых он не мог уснуть. Вместо них мягкая, тягучая, как мёд пустота.       Тэхён сжимает ноги, пульсация разливается внизу живота, она не острая, не колющая, а тягучая, медленная, как волна, которая накатывает и не хочет уходить. Он узнает это чувство. Оно уже было в ванной на ферме, когда открыл окно и вдохнул запах леса. Тогда это пугало, сбивало с толку, заставляло ненавидеть себя за слабость. Сейчас — почти нет.       Потому что теперь он знает, кому этот запах принадлежит. Сладкий, дурманящий, лесной, он прячется в вате старой игрушки. Она пахнет им как концентрат, вся его волчья сущность, всё, от чего у Тэхёна кружится голова и подкашиваются колени, собралось в этом маленьком, криво сшитом волке. И это почти не пугает, потому что теперь Тэхён знает первоисточник. Знает, что это реакция тела на того, кому оно теперь насильно принадлежит. И это противоречащее чувство, одновременно жар и покой, желание бежать и желание остаться больше не кажется таким странным. Не кажется предательством, оно просто есть, как часть него. Как сердце, которое бьется в такт чужому дыханию.       Он прижимает игрушку к себе крепче, вжимается в нее грудью, животом, ткань нагревается от его тела. Внутренней стороне бедер становится вязко, горячо, и это уже не стыдно, не противно, а почти приятно, тело делает то, что должно, что естественно, правильно для омеги, который чувствует своего альфу.       — Тэхён.       Голос Чонгука звучит мрачно, низко, с хрипотцой, и Тэхён впитывает его кожей. Он проходит сквозь матрас, сквозь одеяло, сквозь воздух, который становится плотнее, тяжелее, гуще.       — Ты выделяешь феромоны.       Слова падают в темноту, Тэхён слышит их, но не до конца понимает. Он знает, что такое феромоны, но не знает, что оно значит для оборотней — призыв, сигнал, зов? Но сейчас это его не волнует, он слишком устал.       — Я не знаю, как это контролировать, — шепчет он, срываясь, слова становятся тихими, почти неслышными, как дыхание. Он не пытается оправдаться или объяснить, говорит то, что и так очевидно.       Он затихает, чувствуя, как реальность начинает расплываться. Сознание балансирует на тонкой грани между сном и явью, между здесь и там, между тем, что правильно, и тем, что хочется. Тело расслабляется, хотя горит, как в лесном пожаре, когда огонь пожирает всё на своем пути, не оставляя ничего, кроме пепла и тишины.       Но в этом пожаре нет боли. Только чувство защищенности, которое странным образом возникает из ниоткуда, согревает, убаюкивает, говорит: «Всё хорошо, ты в безопасности, ты можешь расслабиться».       Потребность в игрушке становится острой, почти болезненной. Пальцы впиваются в нее, и он знает, сейчас не отдаст её даже под страхом смерти. Она нужна ему, как воздух, как вода, как этот запах, который заполняет лёгкие, успокаивает разум, вводит в состояние, близкое к трансу.       — Я скоро усну, — бормочет он, уже теряя нить разговора.       За спиной раздается шуршание. Тэхён не оборачивается, но чувствует каждым нервом, который вдруг стал слишком чувствительным. Чонгук садится на кровать рядом с ним, край матраса прогибается под тяжестью, и он сжимается, притянув одеяло.       Рука опускается на его волосы. Пальцы широкие, горячие, чуть шершавые, перебирают пряди, скользят от макушки к вискам, задевают край уха, будто случайно. Но Тэхён чувствует это прикосновение, как разряд, огонь, который вспыхивает там, где кожа касается кожи. Кончики пальцев Чонгука щекочут шею, обводят воротник футболки медленно, почти лениво, будто у них вся вечность впереди.       И это незначительное действие откликается в Тэхёне. Всё внутри сжимается, горячая волна прокатывается от макушки до пят, задерживается внизу живота, пульсирует, требует.       — Ты специально, да? — голос Тэхёна глухой, приглушенный подушкой, но в нем слышится обвинение. — Знал, что так будет?       — Возможно, — ответ Чонгука звучит задумчиво, словно он действительно размышляет над этим вопросом.       Он нависает сверху, и Тэхён чувствует его спиной. Жар, тяжесть, запах, который становится гуще, насыщеннее, слаще. Ладонь накрывает заднюю сторону шеи, там, где кожа тоньше, где уже начала образовываться запаховая железа, как главная метка омеги. Пальцы массируют это место, и Тэхён чувствует, как мозг застилает туманом. Чонгук медленно, не спеша стягивает одеяло с его плеча, будто раздевает.       — Из раза в раз ты повторяешь одну и ту же ошибку, — выдыхает Тэхён, и его пугает собственный голос.       — Разве можно называть ошибкой то, чего мы оба хотим? — голос Чонгука звучит прямо над ухом, горячее дыхание обжигает кожу.       — Я хочу из-за запаха, — Тэхён пытается взять себя в руки, но голос срывается, становится тоньше, беспомощнее. — Знаешь, в Своде законов это считается состоянием аффекта. Предусматривает наказание.       — Ты отвечаешь, как здравомыслящий человек, Тэхён, — Чонгук почти смеется. — Тебе стыдно признать свои желания и чувства?       — Здесь нечего признавать.       — Уверен?       Губы мягко, невесомо касаются его шеи, но от этого прикосновения всё тело пробирает дрожью. Поцелуй спускается ниже, к плечу, к ключице, к тому месту, где бьется пульс. Руки Чонгука пробираются под одеяло, находят голую кожу, касаются ребер. Нежно, почти благоговейно, очерчивают каждый выступ, впадину, каждую мышцу, которая напрягается под его пальцами. Ладони скользят по талии, сжимают ее, и Тэхён чувствует, насколько они огромные.       Он сам не замечает, как поворачивается на спину, открываясь, подставляясь. Бедра приподнимаются сами собой, повинуясь проклятому, животному инстинкту, который шепчет: ближе, быстрее, сильнее. Места, где губы Чонгука касались кожи, горят и пульсируют.       Тэхён находит в себе силы отложить игрушку подальше, к ряду подушек. Но от этого не легче. Хочется под ледяной душ. Смыть с себя этот огонь, который пожирает тело, не оставляя даже пепла. Но Чонгук наваливается сверху, придавливает к кровати всем весом. Не больно, а тяжело, уверенно, собственнически. Не дает ни встать, ни думать, ни дышать полной грудью.       — Скажи, что хочешь, — хрипло шепчет Чонгук в самое ухо.       — Не скажу, — Тэхён поворачивает голову к нему, и теперь их лица разделяет мнимое расстояние.       — Так сложно признаться, что хочешь со мной переспать?       — Да, — губы Тэхёна почти касаются его щеки, внутри всё содрогается в такт этим словам. — Потому что тебя это бесит.       Чонгук возмущенно цыкает, и на губах Тэхёна мелькает слабая, но довольная улыбка, но она пропадает так же быстро, как появилась, потому что Чонгук говорит то, чего он никак не ожидал:       — Мне остановиться? Уйти?       «Да, остановись, уйди. Оставь меня в покое. Дай мне уснуть. Дай мне забыть, как пахнет твоя кожа, как твои руки ласкают мои ребра, как твои губы касаются моей шеи. Дай мне притвориться, что этого не происходит, что я не хочу тебя, что это всё — ошибка, бред и наваждение».       Так логично ответить «да». На все вопросы — «да». Но логика — это последнее, чем он может и хочет сейчас руководствоваться.       Руки Чонгука продолжают ласкать живот, грудь, бока, и сквозь душистые травы, развешанные по дому, Тэхён чувствует его запах. Слабый сначала, еле неразличимый. Но с каждым глубоким, прерывистым и жадным вдохом, он становится гуще, насыщеннее и слаще. С каждым движением бедер навстречу, робким, неуверенным, но таким откровенным. Этот запах заполняет легкие, не оставляя места ни для чего, кроме самого Чонгука.       — Не уходи, — выдыхает Тэхён, и это даже не слова, просто звук, воздух, с которым выходит последнее сопротивление.       — Ты же понимаешь, что мне сейчас не нужно твое согласие на словах? — голос Чонгука низкий, вибрирующий, он проходит сквозь кожу.       — Оно тебе и раньше не было нужно, — Тэхён чувствует, как губы сами складываются в горькую усмешку, но внутри нет горечи, только жар и возбуждение. — Так чего ты сейчас решил сыграть в правильного?       Чонгуку не нужны его слова. Всё, что Тэхён хочет — он не озвучит. То расплывчатое и слабое сопротивление, которое он пытается изобразить, — ложь, которую трудно даже с натяжкой назвать правдой. Он лежит под Чонгуком, наслаждаясь близостью, мягкостью, тяжестью чужого тела и сходит с ума от предвкушения того, что будет дальше.       — И вправду, — Чонгук наклоняется, и его губы оказываются в миллиметре от губ Тэхёна. — Сейчас оно мне тоже не нужно.       Чонгук целует железу на шее так, будто хочет выпить его феромоны до дна, будто боится, что Тэхён исчезнет, растворится, испарится, если он ослабит хватку. Тэхён обнимает его за плечи, поворачивается до боли, пальцы скользят по лопаткам, сжимают волосы на затылке. Он отдается, снова теряется в наслаждении, которое теперь невозможно контролировать, остановить или спрятать. Он тянется к Чонгуку, будто в мире нет никого другого, только они одни во вселенной.       В комнате воздуха становится слишком мало для двоих. Чонгук спускается ниже влажными, горячими поцелуями, оставляет след на подбородке, на шее, на ключицах. Футболку задирает, стягивает через голову, и Тэхён не сопротивляется, только помогает, приподнимаясь на локтях, позволяя снять преграду между ним и чужими губами.       Соски влажные, горячие, Чонгук целует их, прикусывает слегка, обводит языком, посасывает, и Тэхён выгибается дугой, чувствуя, как удовольствие пронзает тело от груди до кончиков пальцев. Он приподнимает бедра, трется членом о живот Чонгука без стеснения, без скромности, без той ложной стыдливости, которую пытался изображать минуту назад. Чонгук сам просил не обманывать себя. Он и не обманывает.       Языком медленно, дразняще, оставляя влажную дорожку, проводит по животу. Шорты стягиваются вниз, и Тэхён чувствует, как прохладный воздух касается распалённой кожи. Следом целует косточки таза, внутреннюю сторону бедра, то место, где каждое прикосновение отдается вспышкой в паху. Рука Чонгука сжимает его член, несколько раз проводит от основания до головки, и Тэхён стонет, закусывая губу.       А языком невыносимо медленно проводит от самого низа до головки. Собирает капельку смазки на кончике, и внутри Тэхёна всё переворачивается, пульсация становится невыносимой.       — Подожди, — вырывается у него чужой, хриплый, почти неузнаваемый голос. — Не надо. Не делай этого. Я не… мы не…       Чонгук поднимает голову. В темноте Тэхён видит только блеск его глаз, но не карих, а холодных, желтых с вертикальными зрачками, которые пульсируют, расширяясь с каждой секундой.       — Тебе никогда не отсасывали? — спрашивает он без насмешки, только вопрос с предвкушением быть во всем первым.       Чонгук слегка проводит губами по головке, почти невесомо, задевает уздечку, и всё тело Тэхёна пронзает током. Стон вырывается из горла, громкий, несдержанный, и он зажимает рот ладонью, чтобы не разбудить весь дом.       — Нет, — выдыхает он в ладонь, и это признание стоит ему остатков гордости.       — Значит, — язык Чонгука снова касается головки, слизывает капельку, и Тэхён выгибается на простынях, хватаясь за подушки, за одеяло, за всё, что попадается под руку, — насладись своим первым минетом.       Он берет в рот медленно, глубоко, не торопясь. Тэхён чувствует его влажную слизистую, горячее, узкое горло, и внутри всё взрывается. Пальцы Чонгука сжимают его бедра, не давая дергаться и отстраниться, прижимают к кровати, и Тэхён только тяжело дышит в ладонь, сдерживая стон из последних сил. Голова Чонгука двигается вверх-вниз, ритмично, уверенно, и каждое движение заставляет мир вокруг расплываться, терять границы, исчезать.       — Чонгук, — шепчет он, но это не просьба остановиться, это мольба не прекращать. — Чонгук, я… я сейчас…       Чонгук не останавливается, только ускоряется, сжимает сильнее, и Тэхён утопает в ярком, оглушительном и невыносимом оргазме. Кончает в рот, выгибается дугой, и в этот момент забывает, как дышать, забывает, где находится. В мире остается только альфа, только Чонгук, который поднимает голову и довольно смотрит на него.       — Мой омега самый вкусный, — говорит он, облизывая губы.       — Не говори такие вещи, — выдыхает Тэхён.       — Какие?       Чонгук облизывает губы, и Тэхён чувствует этот жест, хотя и не видит в темноте.       — Пошлые.       — Тебя смущает правда?       — Придурок.       Тэхён закрывает глаза в сгибе локтя, пытается отдышаться, прийти в себя, собрать мысли, которые разбежались, как перепуганные звери. Перед глазами всё еще рябят яркие, цветные искры, они вспыхивают и гаснут в такт сердцебиению. Он не видит Чонгука, только слышит его дыхание, чувствует движение воздуха, когда тот привстает, стягивая с себя штаны. Ткань шуршит и Тэхён представляет, как Чонгук избавляется от последней одежды, становится таким же обнаженным, как он сам.       Руки горячие, широкие, ложатся на бедра, приподнимают, устраивают так, как удобно ему. Тэхён не пытается прикрыться, не натягивает одеяло, не отворачивается, уже нет смысла. Член слегка подрагивает, пульсирует, начинает твердеть снова слишком быстро. По анусу стекает смазка, влажная, горячая, она скользит по промежности, капает на простынь, оставляет темное пятно под ним.       Чонгук проводит большим пальцем по тонкой коже, собирает влагу, надавливает, проникает внутрь, медленно, внимательно, следит за его реакцией. Тэхён ощущает этот взгляд — тяжелый, жадный, изучающий и сжимается скорее на рефлексах, чем от неприязни. Тело напрягается на секунду, а потом расслабляется, поддается, и бедра сами двигаются назад, насаживаясь глубже. Палец входит до конца, и Тэхён шумно выдыхает.       — А ты, оказывается, нетерпеливый, — Чонгук говорит с усмешкой.       — Это ты медлишь, — огрызается Тэхён, но голос не слушается, срывается, становится жалобным, умоляющим.       — Ты первый меня дразнить начал, — Чонгук добавляет второй палец, и они входят легко, с влажным хлюпаньем.       Тэхён комкает простынь, пытается найти опору, но тело растекается, тает, поддается каждому движению чужих пальцев внутри. Злость поднимается откуда-то из глубины. Хотя, не злость даже, а раздражение, бессильное, почти детское. Невозможно терпеть эту медлительность, которая раньше не была присуща Чонгуку. Его пальцы аккуратные, неторопливые, будто он изучает его изнутри, растягивает удовольствие, как жвачку.       — Не издевайся надо мной, — выдыхает Тэхён, и это звучит скорее как мольба, чем требование.       — Не издеваюсь, — Чонгук шевелит пальцами внутри, раздвигает их, растягивает, стенки сжимаются, пульсируют, просят больше. — Вхожу во вкус.       Но у Тэхёна заканчивается терпение. Он не думал, что будет так злиться из-за отсутствия члена в заднице, не думал, что тело может требовать чего-то так отчаянно, так настойчиво, так бескомпромиссно. И никогда бы не подумал, что Чонгук может сдерживаться и так медленно и методично дразнить, с наслаждением наблюдая, как Тэхён тает в его руках и теряет контроль над собой.       — Чонгук, — выдыхает он, и в этом выдохе — вся его капитуляция, вся его слабость, всё его желание.       — Тэхён, — игриво тянет Чонгук в ответ, добавляя третий палец. Они входят до косточек, растягивают, наполняют, и Тэхён чувствует, как внутри становится тесно.       Пальцы скользят, смазка капает на простынь, оставляя влажные разводы. Чонгук проводит подушечками под разными углами, надавливает в разных местах, изучает, пробует — где сильнее, где чувствительнее, где Тэхён выгибается, а где замирает, задерживая дыхание. Тэхёну приятно до одури, мир вокруг исчезает, превращаясь в размытое пятно. Если бы кто-нибудь сказал ему сейчас убить человека, чтобы продлить этот момент, он бы убил не задумываясь.       Вдруг его тело пронзает, как ударом тока — острым, ярким, невыносимым. Чонгук касается простаты, и внутри Тэхёна всё сжимается, переворачивается, замирает в сладкой агонии. Колени сводятся сами собой, но Чонгук успевает перехватить их, раздвинуть обратно, не давая закрыться.       — Нашел, — довольно говорит он, и в его голосе удовлетворение, которое не нужно озвучивать, потому что Тэхён чувствует его каждым нервом. Пальцы ритмично скользят, надавливают, массируют простату, и Тэхён замирает в немом крике, жадно хватая воздух. Хочется кричать громко, отчаянно, не сдерживаясь, умолять, чтобы он не останавливался, чтобы продолжал, не вынимал пальцы никогда. Хочется утонуть в этом беспамятстве, провалиться в него, забыть, где начинается он и где заканчивается Чонгук.       Не вынимая пальцев, он опускает его бедра, разводит ноги шире, устраивается между ними. Наклоняется, сладко и медленно целует шею, проводит языком от ключицы до мочки уха, останавливается около губ, почти касаясь их.       — Посмотри на меня, — шепчет он, и Тэхён чувствует его дыхание на своих губах — горячее, влажное, пахнущее лесом и ягодами.       Тэхён поворачивает голову, смотрит из-под прикрытых век, но не может рассмотреть ни лица, ни силуэта. Только темнота и искры, которые Чонгук разжигает каждым движением пальцев внутри. Взгляд теряется, плывет, глаза закатываются, тело перехватывает контроль, не спрашивая разрешения.       — Тэхён, — голос Чонгука становится настойчивее, жестче, он резко вытаскивает пальцы и Тэхён разочарованно мычит, когда внутри становится пусто. — Не смей отворачиваться.       Ладони обхватывают его лицо, пальцы, чуть шершавые, сжимают щеки, приподнимают голову, заставляют смотреть в глаза.       Но ответа не слышно. Язык не слушается, горло пересохло, мысли разбежались. Он только ластится к его рукам, прижимается щекой к горячей ладони, обнимает Чонгука за плечи, притягивает ближе к себе.       Пальцы горят, касаясь его кожи, она гладкая, кажется невыносимо мягкой. Сознание нехотя возвращается на место, медленно, будто не хочет покидать то сладкое, тягучее состояние, в котором не было ничего, только ощущения и желания. В голове мелькают первые, смутные, разрозненные мысли, одну из них Тэхён сразу озвучивает, потому что эта несправедливость вдруг становится самой важной во вселенной.       — Мы даже не целовались, — выдыхает он в шепоте.       — Это моя вина. Прости, — шепчет Чонгук, наклоняясь ближе, сокращая расстояние.       Он медленно, будто боится спугнуть, касается губами его губ. И в этом поцелуе мелькает нежность, о возможности которой не догадывались они оба. Такая хрупкая, что, кажется, рассыплется от одного резкого движения. Но Тэхён не хочет нежности. Не сейчас, когда тело горит, член пульсирует, а внутри так пусто, что хочется выть. Он обнимает Чонгука за шею, пальцы вплетаются в мокрые волосы, и он углубляет поцелуй, приоткрывает рот, прикусывает нижнюю губу, проводит языком.       По его инициативе нежный поцелуй извращается до животной похоти. С уголка губ стекает маленькая капля слюны, языки сплетаются, очерчивают ровный ряд зубов, проникают глубже, настойчивее. Тэхён чувствует привкус соли на языке и это только разжигает пламя внутри.       Чонгук двигает бедрами, раздвигая стенки ануса. Головка входит медленно, аккуратно, внутри становится тесно и горячо. Никто из них не стремится разорвать поцелуй, даже когда Чонгук входит глубже, даже когда член проскальзывает внутрь почти полностью, тогда Тэхён стонет в его рот от переполнения. Движения аккуратные, но Тэхён не нуждается в такой медлительности. Он поддается вперед, бедра сами собой двигаются навстречу, приподнимаются, насаживаются глубже, подгоняют Чонгука под свой ритм. И Чонгук подчиняется полностью, безоговорочно, ускоряется, входит резче, глубже, сильнее.       Поцелуй становится жадным и ненасытным. Воздуха не хватает, Тэхён задыхается, ловит ртом кислород между поцелуями, но не отстраняется, не прерывает. Он готов задохнуться, лишь бы ни на миллиметр не отрываться от Чонгука. Каким бы бесячим он ни был, а целуется он классно, чувственно, глубоко, с какой-то пугающей нежностью, которая не сочетается с его огромным телом и грубыми словами.       Остраняется Чонгук, спускается ниже, к шее, к ключицам, поцелуи превращаются в укусы. Острые, влажные, обжигающие. Зубы впиваются в кожу, язык зализывает следы, а на месте укусов разливается жар. Это только распаляет его, ещё больше, ещё сильнее, до дрожи в коленях.       — Останутся следы, — выдыхает Тэхён, и это звучит скорее как констатация факта, чем как предупреждение.       — Мне похуй.       Чонгук вдалбливается сильнее, входит полностью, до основания. Член давит на простату, внутри всё сжимается, пульсирует, требует ещё.       Кожа, покрытая потом. Тэхён сжимает зубы, потому что уже хочется громко, отчаянно кричать на весь дом.       Со стороны матраса звенит и вибрирует будильник, вырывая в их маленький мир. Чонгук останавливается. Тэхён чувствует, как напряжение уходит из его мышц, член внутри пульсирует, но не двигается. Чонгук выпрямляется, и он смотрит на него снизу вверх вопросительно и потерянно.       Чонгук дотягивается до телефона, выключает его и замирает. Стоит на коленях между раздвинутых ног, тяжело дышит, и не делает никаких движений ни внутрь, ни наружу. Смотрит на Тэхёна, что-то обдумывая.       — Что случилось? — голос дрожит от непонимания и от тревоги.       — Перевернись на живот, — просит Чонгук.       Тэхён тяжело дышит, не до конца понимая, что происходит. Хмурит брови, смотрит недоверчиво, ищет что-то, но видит только силуэт — широкие плечи, взъерошенные волосы. Он поворачивается не без помощи Чонгука, который приподнимает его бедра, разворачивает, опускает обратно. Движение плавное, почти невесомое, член внутри проворачивается, давит на стенки, и он стонет тихо, сдавленно, закусывая губу.       Живот касается простыни влажной от пота и смазки. Тэхён выгибается, как дикая кошка, поднимает таз выше, опускает голову на подушку, надеясь, что Чонгук поймет его намек и продолжит. Он сам насаживается на член, двигается назад и вперед, в своем ритме. Но Чонгук не поддается в его сторону. Не ускоряется, не входит глубже, не делает того, что нужно.       Он наклоняется, дыхание касается спины, губы — позвонков, один за другим, снизу вверх. Поцелуи мягкие, почти невесомые поднимаются к лопаткам, к шее, и Тэхён задерживает дыхание, ожидая продолжения. Но вместо этого Чонгук жестко закрывает ему рот ладонью, не оставляя ни малейшего зазора.       Страх острый, холодный, пронзает удовольствие, смешивается с ним, превращается в что-то новое, незнакомое, но пугающее.       — Может, наши запахи и не смогут почувствовать, — голос Чонгука звучит прямо над ухом. — Но услышать могут. Не смей кричать, Тэхён.       Тэхён не понимает, к чему это. Эти слова откровенно пугают, выбивают из того сладкого, горячего состояния, в котором не было мыслей, только они и кровать. Он хочет обернуться, посмотреть на Чонгука, понять, что происходит, почему голос стал таким жестким и напряженным.       Чонгук сильнее зажимает ему рот, и это всё меньше похоже на страсть и желание, которые были минуту назад. Всё больше на контроль. Дыхание Чонгука становится рваным и тяжелым, но не от возбуждения.       Он хочет обернуться, посмотреть, спросить. Но рука до боли сжимает его подбородок, не давая повернуть голову. И Тэхён замирает, осознав, что сейчас глубокая ночь. А ночь — это проклятье Чонгука.       Паника накатывает холодной волной. Тэхён хочет отстраниться, дергает бедрами, пытается вытащить член. Но Чонгук не позволяет. Рука, которая держит его за подбородок, только крепче сжимается, а вторая прижимает его талию к простыне, не давая пошевелиться. Чонгук входит до конца резко, глубоко, и Тэхён стонет в чужую ладонь, чувствуя, как член давит на простату, раздвигает стенки, увеличивается и заполняет всё пространство внутри. Он хватается за его руку, впивается ногтями, мычит что-то недовольное, испуганное, отчаянное, потому что понимает, сейчас Чонгук обратится. В этот момент. Внутри него.       Свет луны исчезает. Огромная тень накрывает его, комната погружается в непроглядную темноту, и Тэхён чувствует, как рука, которая сжимает его лицо, будто ломается под его пальцами. Кости перестраиваются, становятся толще, кожа натягивается, трескается, из-под нее пробивается густая, черная шерсть. Она прорастает сквозь поры, покрывает предплечье, запястье, пальцы. Когти впиваются в щеку, но не царапают, только угрожающе давят, закрывая не только рот, но и нос.       Тэхён не может дышать. Воздух не проходит, легкие сжимаются, кислород заканчивается, перед глазами начинают плясать черные пятна. Член внутри увеличивается, растягиваются стенки, становится тесно, почти больно, органы выдавливаются к желудку. Тошнота подкатывает к горлу, голова кружится, мир переворачивается, и Тэхён на секунду теряет понятие пространства, где верх, где низ, где он, где Чонгук. Глаза закатываются от уже забытого, давящего на всё внутренности ощущения, как в амбаре, когда он впервые почувствовал внутри эту огромную, пугающую, чужую плоть.       Секунда, две, три, кислород не поступает, крик не выходит наружу, застревает в глотке, рассыпается в закрытом рту, превращаясь в отчаянное мычание. Слишком большой. Слишком неожиданно. Слишком откровенно. Всё здесь и сейчас — слишком. Это сводит с ума, выкручивает наизнанку, переворачивает мир.       По лицу стекают слезы, капают на лапу Чонгука. Глаза краснеют от напряжения, от удушья, от страха, который смешивается с удовольствием в невыносимый, запредельный коктейль. Длинная шерсть щекочет кожу на спине, Тэхён чувствует каждое прикосновение, каждое движение, когда Чонгук нависает над ним, как гора. Он не может отделаться от мысли, что парень, который так страстно целовал его и этот оборотень — один и то же человек. Его альфа.       — Всё в порядке? — голос над головой тихий, грубый, но в нём слышится тревога.       Тэхён поворачивает голову набок, и Чонгук наконец убирает руку. Воздух врывается в легкие жадными, судорожными глотками, Тэхён кашляет, давится, хватает ртом кислород, как рыба, выброшенная на берег. Чонгук проводит шершавым языком по его щеке, слизывает слезы. Гладит спину широкой ладонью, осторожно, почти нежно успокаивает, гладит, показывает, он всё еще здесь, всё еще Чонгук.       Дыхание Тэхёна глубокое, неровное, рваными глотками, рывками, всхлипами. Он шмыгает носом, утыкается лицом в подушку, внутри пульсирует член, огромный и горячий. Сжимает стенки ануса и не чувствует ни боли, ни ран. Только давление с напряжением.       — Н-не делай т-так, — шепчет он, и голос срывается, превращается в сбивчивое, жалобное мычание. — Не делай так больше. Это страшно.       Чонгук прижимается лбом к его затылку, будто пытается оставить свой запах на коже. Трется, как зверь, метящий территорию. Шерсть щекочет шею, когти осторожно касаются спины.       — Если бы я вышел, было бы сложнее вставить обратно. Ты же не хотел так резко всё прекратить?       — Не х-хотел, — выдыхает Тэхён, чувствуя, как внутри всё сжимается от одного только воспоминания о том, как пусто было без него.       — Тебе больно?       — Мне… — он замолкает, подбирает слова, которые не описывают и половины того, что чувствует. — Странно.       Тэхён слегка двигает бедрами, проверяет, как член скользит внутри, стенки сжимаются, разжимаются. Сдавленно стонет, закусывает губу, удовольствие накатывает яркой волной. Он берет Чонгука за лапу, подносит к своим губам. Не доверяет ни своему телу, которое вот-вот закричит, ни разуму.       — Чонгук, — медленно тянет он, обводя языком коготь, чувствуя его гладкость и остроту. — Если не хочешь, чтобы нас услышали, придется закрыть мой рот.       Каждое из этих слов врывается в мозг, сносит все границы, все запреты, все «нельзя», которые он выстраивал весь вечер. Нет сил больше сдерживаться, когда Тэхён под ним такой раскованный, податливый, горячий, мокрый. Когда он сам тянет его лапу к своему лицу, закрывает глаза, открывается перед ним, ждет.       Чонгук рычит. Низко, глухо, как настоящий дикий волк. Рука снова крепко и собственнически закрывает ему рот.       Движения Чонгука становятся резкими, глубокими, он вдалбливается в Тэхёна так, что каждый толчок выбивает воздух из легких. Тэхён забывает, как дышать, только хватает воздух через нос, сдавленно, прерывисто, потому что рот закрыт, и крик застревает в горле, вырываясь отчаянным мычанием. Пальцы впиваются в одеяло, комкают ткань, ищут опору, но опоры нет, есть только толчки, которые пронзают тело до самых кончиков пальцев.       Комната наполняется влажными хлюпаньями, когда член скользит в смазке, тяжелыми шлепками, когда бедра Чонгука ударяются о его ягодицы. Тэхён перестает ощущать себя человеком. Он становится игрушкой, животным, которого ведет инстинкт. Ему хочется секса. Хочется большого члена в заднице. Хочется, чтобы эта ночь никогда не заканчивалась, чтобы продолжалась бесконечно, чтобы Чонгук входил в него снова и снова, пока мир не рухнет и не останется ничего, кроме них двоих.       Тэхён сжимает лапу Чонгука из последних сил, чтобы заглушить крик, который рвется наружу. Член касается его органов, мочевого пузыря, простаты и каждое движение пронзает до нервов, как разряд тока, которые бьют изнутри. Он выгибается, закатывает глаза, и оргазм накрывает его неожиданно ярко, он кончает на простыню, тело содрогается в сладкой агонии. Но Чонгук не останавливается, только ускоряется, переходит на сумасшедший, бешеный ритм, вдалбливается так глубоко, что Тэхёну кажется, его сейчас разорвут на части, сотрут как личность.       Чонгук делает последние резкие, глубокие толчки, выходит и кончает на простыню. Смазка и сперма смешиваются на ткани, и Тэхён чувствует, как всё внутри переворачивается, опускается, пульсирует, хочет еще, но больше нет сил.       — Дай мне шанс, — голос Чонгука срывается, он не отдышался, слова выходят рваные, хриплые. — Всего один. Докажу, что я для тебя — лучший альфа.       До Тэхёна не сразу доходит смысл слов, он уже на грани сознания, если бы не Чонгук сверху, тяжелый, горячий, он давно потерял бы его и рухнул без сил.       — Всего один, — повторяет он расплывчато. Слова вплывают в туманное сознание и исчезают также быстро, не оставляя следа.       Чонгук аккуратно поднимает Тэхёна, садится на матрас, устраивается поудобнее и усаживает Тэхёна к себе лицом. Тот не сопротивляется, сил нет, да и желания тоже. Он сразу кладет голову Чонгуку на грудь, лениво обнимает за талию, пальцы слегка сжимаются на черной шерсти.       Так тепло и так мягко. Жар страсти медленно исчезает, сменяясь спокойствием и тишиной, которые накрывают их, как тяжелое одеяло. За окном всё так же ухает сова, луна светит ярче, и ее холодный свет проникает в комнату, освещая их тела, переплетенные в полусне. Дыхания выравниваются, становятся глубже, ровнее. Сердца бьются всё медленнее, возвращаются в обычный ритм, успокаиваются.       Тэхён зевает, не открывая глаз, удобнее устраивается на оборотне, тяжелые лапы обнимают его за талию и бедра, но без пошлости, наоборот, осторожно, поддерживая, не давая упасть.       — Завтра мы идем на свидание, — он не терпит возражений. Это не вопрос и вряд ли Чонгуку требуется ответ.       Тэхён не отвечает, молча кивает, проваливаясь в сон, не в силах сопротивляться этой усталости. И в последний момент, когда сознание уже почти отключилось, он слышит тихий шепот:       — Ты только мой. И я никогда тебя не отпущу.