Глава 10. О больших семьях
7 июня 2026 г., 16:13
Страшно представить, как выглядит дом Чонгука. В мыслях возникает угрюмая хижина из грубых, почерневших бревен, земляной пол и ветхие шкуры на стенах — что-то первобытное, дикое, под стать самому хозяину. Или, быть может, глухое волчье логово, вырытое глубоко в земле, где воздух пропитан сыростью, кровью и тяжелым запахом шерсти? От этих образов внутренности сжимаются в тугой узел, и Тэхён отчетливо понимает, что не сделает туда ни шага по своей воле.
— Чонгук, — Тэхён пытается придать голосу убедительность, но связки предательски подводят, срываясь на жалобную, просящую ноту. — Чонгук, пожалуйста, остановись. Я всё понял. Обещаю больше не заходить так далеко в лес и не подвергать себя опасности. Просто отпусти меня обратно на ферму, умоляю.
Чонгук хранит молчание. Он продолжает уверенно шагать вперед, не сбавляя стремительного темпа и полностью игнорируя чужие мольбы. Тэхён безвольно висит на его плече, чувствуя, как прилив крови окрашивает щеки в пунцовый цвет, а голова начинает кружиться еще сильнее, однако он цепляется за последний аргумент.
— Там ведь животные, — выговаривает он, отчаянно хватаясь за эту мысль. — Они со вчерашнего дня не кормлены, я не успел ничего сделать. Если я не вернусь прямо сейчас, они останутся голодными до самого утра. Ты ведь понимаешь это? Ты сам прекрасно знаешь, каково им. Они будут страдать по моей вине.
— Я всё сделал, — Чонгук отзывается на удивление спокойно, словно речь идет о какой-то пустяковой будничной задаче. — Пока ты спал, по инструкции всех покормил. И собаке твоей насыпал. Он долго не подходил, но потом съел.
Тэхён представляет, как коровы шарахаются от него, овцы сбиваются в кучу, а Руди прячется в будке и дрожит. И почему-то эта картинка вызывает не благодарность, а новую волну злости.
— Это абсолютно ничего не меняет, — жестко обрывает он. — Ты не имел ни малейшего права соваться туда. Это исключительно моя ферма, мои животные и моя личная ответственность.
— Твоя главная ответственность сейчас — остаться в живых и не сойти с ума, — безжалостно парирует Чонгук, и в его голосе вновь проступают стальные, властные нотки. — А не шататься в полуобморочном состоянии по диким зарослям.
— Но меня ведь ждут, — уже значительно тише произносит Тэхён, чувствуя, как силы покидают его. — Там остался Руди. Он привык, что я всегда возвращаюсь домой. Если я не приду…
— Ты вернешься, — Чонгук бесцеремонно перебивает его, и в его тоне сквозит сильная усталость. — Завтра или послезавтра обязательно вернешься, никто тебя под замком держать не собирается. Я лишь хочу, чтобы тебя осмотрели знающие люди.
— Я не хочу быть у тебя дома, — Тэхён выплевывает эти слова, вкладывая в них всю накопившуюся ненависть, страх и удушающую обиду. — Слышишь? Не заставляй меня.
Чонгук несколько секунд молчит. Тэхён отчетливо чувствует, как под майкой каменеют и натягиваются мощные мышцы спины.
— Чона тоже живет там, — наконец глухо роняет Чонгук, и в его манере проскальзывает странная, почти осязаемая неловкость. — Она обещала закрыть магазин пораньше и приехать.
Тэхён резко замирает, переставая брыкаться. Осознание того, что он не останется один на один с ним, приносит колоссальное облегчение.
— Дома? — переспрашивает он, и в хриплом голосе вопреки воле зарождается слабая надежда.
— Да, — Чонгук едва заметно кивает, что Тэхён угадывает лишь по мимолетному движению широкого плеча. — Сказала, что сильно переживает за тебя. Новообращенные — это всегда большой риск, и она опасается, что без ее присмотра мы просто переубиваем друг друга.
Тэхёну хочется язвительно заявить, что виновником любого конфликта является исключительно сам Чонгук, и если кого-то здесь и стоит прикончить, то только его, но слова застревают в горле. Где-то глубоко под слоем из ужаса и злости шевелится непривычное, обезоруживающее чувство. Благодарность или глупая надежда на спасение — он пока не может определить.
Чонгук идёт сквозь чащу на удивление уверенно, не сбиваясь с тропы, которая для Тэхёна остается абсолютно невидимой под плотным слоем изумрудного мха и прелой хвои. Хлесткие еловые ветви то и дело бьют его по лицу, заставляя зажмуривать глаза и сильнее утыкаться носом в чужую спину. Трикотажная майка пахнет грозовым лесом, немного потом и той самой дурманящей ягодной сладостью, от которой начинает томно кружиться голова. Тэхён судорожно задерживает дыхание, но природа берет свое.
Внезапно воздух резко меняется, наполняясь совершенно иными ароматами. Этот новый запах — свежий, искрящийся, невероятно насыщенный. Пахнет цветами, цветущими растениями, какими-то особенными, медовыми травами, растущими плотным ковром. К ним подмешивается густой шлейф спелых садовых фруктов — яблок и налившихся соком груш, от которого рот моментально наполняется слюной. Наконец, до слуха доносится едва различимое, мирное копошение: шорох кроличьих лап, кряканье уток и кудахтанье кур. Этот до боли знакомая, деревенский атмосфера заставляет сердце Тэхёна пропустить удар.
Он отчаянно пытается извернуться и рассмотреть это место, но видит лишь мелькающие кроссовки Чонгука и землю.
— Любопытство заиграло? — в низком голосе Чонгука слышится едва уловимая, беззлобная усмешка, и в следующую секунду Тэхён чувствует, как его аккуратно ставят на ноги.
Ступни касаются мягкого, прохладного дерна. Кровь бьёт в голову и земля мгновенно уходит из-под ног, в глазах сгущается темная пелена, и Тэхён инстинктивно хватается за крепкое плечо Чонгука. Он отдергивает руку почти сразу, словно обжегшись, но этого короткого жеста хватает, чтобы ощутить колоссальный жар и плотность чужого тела.
Тэхён медленно поднимает взгляд и застывает в немом изумлении.
Перед ним стоит дом. Никаких сырых нор, землянок или старых хижин. Двухэтажный деревянный дом. Окна украшены цветными витражами, широкое крыльцо бережно обвито лозами дикого винограда, а аккуратный палисадник ломится от пышных бутонов пионов и роз. Ухоженный двор утопает в сочной зелени: ровные овощные грядки соседствуют с ветвистыми кустами смородины и крыжовника. Под просторным навесом — светлые вольеры с кроликами, в огороженном пруду возятся утки, а поодаль важно вышагивают породистые куры. Вся территория в идеальном порядке и наполнена искренней заботой.
Тэхён безотрывно рассматривает, отказываясь верить собственным глазам. Он подсознательно готовился увидеть запустение, разруху и грязь, но реальность встречает его невероятным, почти сказочным уютом.
Чонгук мягко касается ладонью его поясницы, побуждая пройти вперед, но Тэхён продолжает стоять на месте как вкопанный, приоткрыв рот от удивления, словно ребенок перед витриной магазина игрушек. Чонгук тихо вздыхает и осторожно, едва ощутимо берет его за руку, словно боясь спугнуть дикого зверька. На этот раз Тэхён даже не находит в себе сил для сопротивления.
Они неторопливо идут по мощеной дорожке, и Тэхён безостановочно вертит головой, пытаясь уловить каждую деталь. Окружающий пейзаж кажется нереальным, слишком гармоничным, будто сошедшим с полотна талантливого художника, который не пожалел ярких красок. От обилия цветовых пятен начинает слегка рябить в глазах: алые, лимонные, лазурные и кипенно-белые соцветия буйствуют вдоль изгороди, на фигурных клумбах и в подвесных кашпо под вылетом крыши. Концентрация запахов настолько высока, что Тэхён невольно делает глубокий, жадный вдох, позволяя легким напитаться этой чистотой.
В какой-то момент он теряет бдительность, позволяя Чонгуку отвести себя к крыльцу. Их ладони соприкасаются, и пальцы Чонгука сжимаются чуть плотнее, оказывая молчаливую поддержку. Тэхён слишком поглощен нахлынувшими ощущениями — теплом, внезапно заполнившим грудную клетку, и тем самым, давно позабытым чувством безопасности, которое поднимается со дна души.
У самой калитки магия первого впечатления окончательно рассеивается. Тэхён испуганно моргает, опускает взгляд на их переплетенные пальцы и с силой выдергивает свою руку. Отступив на шаг, он поспешно прячет ладонь за спину и смотрит на Чонгука растерянно и дико. Внутри зарождается новый страх, но это не прежний ужас перед болью, а щемящая, стыдливая неловкость. Стеснение парализует его, появляется стойкое ощущение, что он бесцеремонно вторгся на чужую, глубоко личную территорию, и теперь совершенно не понимает правил игры.
Чонгук изучает его долгим, нечитаемым взглядом, его губы сжимаются в сухую линию. Голос вновь обретает твердость и непреклонность.
— Иди за мной, — чеканит он, и в этой фразе нет места компромиссам или уговорам.
Тэхён покорно опускает голову, сдерживая внутренний протест, но ноги уже подчиняются чужой воле, послушно следуя по пятам. Он переступает порог калитки и оказывается во дворе.
Территория перед домом напоминает рукотворный оазис. По левую руку журчит чистейший естественный ручей, чьи воды весело искрятся в лучах заката и спадают в небольшой, выложенный крупными плитками пруд. В прозрачной глубине лениво и плавно плавают золотые рыбки. По правую сторону раскинулся старый фруктовый сад. Тяжелые ветви яблонь и вишен гнутся к земле под весом спелых плодов. Плотный сладкий аромат висит в воздухе, заставляя нутро трепетать.
Грядки ровные, аккуратные, ухоженные.Тэхён подмечает, что каждый сантиметр земли здесь обработан с колоссальной любовью: почва тщательно разрыхлена, сорняки безжалостно уничтожены, а каждый хрупкий стебель бережно подвязан к колышку. И повсюду масса трогательных рукотворных деталей: бордюры клумб расписаны причудливыми узорами, невысокие ограждения вырезаны в форме кленовых листьев, деревянные несущие столбы украшены тонкой резьбой, а плетеные кресла на веранде выкрашены в сочные пастельные тона и закиданы мягкими вышитыми подушками. Здесь отчетливо прослеживается незримое присутствие хозяйки, которая ежедневно создает этот уют. Тэхён догадывается, что в этом доме явно живет кто-то еще, помимо Чонгука и его сестры.
Они шагают по дорожке, вымощенной плоскими камнями, где каждый из них идеально подогнан по размеру и намертво заглублен в грунте. Поднявшись по массивным ступеням на террасу, Тэхён улавливает нежную тонкую мелодию.
Десятки маленьких колокольчиков едва слышно звенят от малейшего дуновения ветра. Закрепленные под потолком ловцы солнца ловят уходящие лучи, и их граненые стеклянные бусины взрываются мириадами разноцветных радужных бликов. Эти яркие световые зайчики мечутся по деревянному настилу, стенам и по фигуре самого Чонгука, окрашивая его плечи и строгое лицо в мягкие тона. В этом сказочном антураже он на мгновение кажется обычным, привлекательным парнем. Музыка ветра издает глубокий, певучий аккорд, гармонично сливающийся с журчанием воды.
А затем до Тэхёна доносится новый, сокрушительный запах — аромат свежей, только что вынутой из печи выпечки с корицей и ванилью. Пустой желудок немедленно отзывается болезненным спазмом. Тэхён судорожно сглатывает скопившуюся слюну, чувствуя, как к горлу подступает удушливый ком. Он был лишен нормального человеческого тепла так долго, что почти позабыл, каково это — находиться в абсолютной безопасности.
Чонгук оборачивается, и в его тёмных глазах на долю секунды мелькает нечто похожее на молчаливое удовлетворение.
— Заходи, — негромко произносит он.
Старый деревянный порог издает протяжный скрип, и Тэхён замирает в дверях, ощущая, как его мягко обволакивает домашнее тепло. Внутри пахнет сухой древесиной, выпечкой и тем неуловимым уютом, который заставляет плечи расслабиться, а дыхание — стать ровным.
— Мам, мы вернулись, — негромко объявляет Чонгук, запирая за ними массивную дверь.
Тэхён удивленно вскидывает брови, переводя взгляд на женщину, которая стремительно выходит из глубины коридора, на ходу вытирая руки о фартук. Вопреки его ожиданиям, она выглядит невероятно молодо — практически ровесница самого Тэхёна. Ее густые русые кудри небрежным узлом завязаны под легкой ситцевой косынкой. Светлое платье в мелкий цветочек частично скрыто накрахмаленным фартуком с рюшами, слегка испачканным мукой. От неё исходит такое мощное сияние и тепло, что она кажется сказочной принцессой. Возникает стойкое ощущение, что стоит ей издать хоть звук, как со всего леса слетятся певчие птицы.
— Здравствуйте, — Тэхён робко улыбается, внезапно почувствовав себя неуклюжим и излишне массивным для этого хрупкого дома. — Миссис…
— Ой, прекрати, — женщина заливисто смеется, и этот звук в точности повторяет звон колокольчиков на террасе. — Никакая я не миссис, упаси бог. Зови меня просто Шарлоттой, так гораздо удобнее.
— Шарлотта, — послушно повторяет Тэхён. Это имя идеально гармонирует с ее образом — такое же нежное, слегка винтажное, вызывающее ассоциации с кружевными скатертями и тонким фарфором.
Женщина подходит вплотную, изучая его снизу вверх. Из-за разницы в росте Тэхёну приходится опустить голову. В ее теплых карих глазах, окруженных лучиками мелких морщинок, он неожиданно улавливает нечто до боли знакомое. Какая-то мимолетная черта в ее улыбке мгновенно бередит самые ранние, практически стертые из памяти детские воспоминания.
— Как же ты вырос, — тихо, с налетом легкой грусти произносит она. — Если бы не подсказка близнецов, я бы ни за что не узнала тебя, столкнись мы случайно в городе. А ведь я помню тебя совсем крохой. Ты часто приезжал на ферму к дедушке — такой серьезный мальчик с огромными, внимательными глазами. Ты меня, конечно, вряд ли помнишь, я в те годы практически не выходила к людям. Но тебя я запомнила.
Тэхёну хочется вежливо подтвердить, что он действительно её не помнит, и принести свои извинения, но нужные слова никак не находятся. Шарлотта смотрит на него с такой неподдельной родительской теплотой и искренней радостью, что ему становится неловко, словно он без спроса присвоил ценный подарок.
— Я безгранично рада нашей встрече, — добавляет она и ласково сжимает его ладонь своими теплыми, мягкими пальцами, оставив на его коже едва заметный след от муки.
Внезапно она испуганно вскрикивает, вспомнив про оставленный в духовке пирог. Подхватив пышную юбку, Шарлотта стремительно убегает обратно в сторону кухни, звонко бросив через плечо:
— Мальчики, живее за стол! Сейчас всё организую!
Тэхён неторопливо идёт следом, с интересом разглядывая комнаты. Стены коридора сплошь завешаны многочисленными фотографиями в состаренных деревянных рамках, явно сделанных вручную. На одних кадрах запечатлены живописные пейзажи: дремучие леса, бескрайние поля и огромная луна, отражающаяся в зеркальной глади озера. На других — лица. На одном из фото Тэхён без труда узнает совсем еще маленькую Чону с забавными косичками и без единого намека на пирсинг. Рядом висит портрет хмурого Чонгука со взъерошенной шевелюрой. На следующем снимке запечатлены пятеро детей, выстроившихся строго по росту. На самом большом фото молодая Шарлотта заснята в обнимку с высоким коренастым мужчиной, а в ее руках покоятся крохотные младенцы.
Прямо под потолком буйствуют живые вьющиеся растения, они оплетают угловые стыки, живописно свисают с массивных балок и переплетаются с электрическими проводами, создавая стойкое ощущение, что дом постепенно поглощается лесом. Лестница, ведущая на второй этаж, искусно облицована глянцевой керамической плиткой с яркими растительными орнаментами. Каждая ступень уникальна, и Тэхён на мгновение задерживается, завороженно изучая рисунки.
Повсюду расставлены глиняные вазы причудливых форм — от вытянутых изящных кувшинов до пузатых крынок с узкими горлышками. На стенах красуются огромные тканые гобелены ручной работы с дикой природой. Тэхён подолгу рассматривает один из них: крупный волк застыл на вершине скалы, запрокинув морду к небу, а вышитая луна выглядит настолько объемной и яркой, что кажется, будто она вот-вот сойдет с полотна.
Тэхён делает осторожную попытку уловить запах Шарлотты, действуя как можно незаметно, но он чувствует лишь общую атмосферу жилища. Под потолком повсюду развешаны плотные пучки сухих трав, а на полках расставлены плетеные корзины со свежими соцветиями. Этот мощный травяной концентрат надежно перебивает и маскирует запах оборотней. Тэхён незаметно принюхивается к стоящему рядом Чонгуку и с удивлением понимает, что даже его обычно агрессивный запах полностью растворился в этом буйстве.
Шарлотта суетится у обеденного стола, расставляя фарфоровую посуду. Тэхён послушно опускается на стул с мягкой подушкой, на который ему указал Чонгук. Место оказывается прямо у большого окна, откуда открывается чудесный вид на террасу и искусственный пруд с золотыми рыбками. Заходящее солнце окрашивает комнату в янтарные тона, его лучи прорезают стекло и ложатся на деревянную столешницу золотистыми полосами.
Шарлотта с гордостью ставит в центр стола пышный пирог с румяной глянцевой корочкой, щедро припорошенный сахарной пудрой. Сквозь надрезы в золотистом тесте соблазнительно поблескивают дольки карамельных яблок, и кухня мгновенно заполняется густым ароматом корицы.
— Чонгук, — обращается она, поправляя фартук. — Возьми нож, разрежь и разложи как следует. Нехорошо, если гость станет себе накладывать.
Чонгук молча подчиняется. Тэхён замирает, невольно цепляясь взглядом за его руки. Крупные, сильные пальцы уверенно сжимают рукоять ножа, аккуратно и точно разделяя пирог на равные части. И почему-то на этом простом, бытовом действии взгляд застревает, не может оторваться.
Он ловит себя на том, что рассматривает Чонгука с особым, несвойственным ему ранее вниманием. В этом доме, среди кружевных салфеток и расписных цветочных горшков, Чонгук кажется чужеродным, слишком большим, угловатым и суровым. Он выглядит мрачным, тяжелым пятном, которое явно выбивается из общей картины, словно художник нанес его на холст в самый последний момент.
Закатное солнце падает на его профиль, позволяя Тэхёну разглядеть то, чего он упорно не замечал раньше. Глаза Чонгука сейчас вовсе не черные и не дикие, в теплом солнечном свете в них отчетливо проступает глубокий карий оттенок, делая их прозрачными, точно чистый застывший янтарь. Густые, пушистые ресницы бросают длинные тени на четко очерченные скулы. Губы расслаблены и слегка приоткрыты.
Тэхён медленно скользит взглядом ниже, изучая плавный изгиб шеи, отчетливо выступающий кадык и резкую тень под подбородком. Смуглую кожу украшают две линии ключиц. В момент, когда Чонгук наклоняется над столом, чтобы переложить очередной кусок пирога, ворот его майки слегка съезжает в сторону, обнажая рельефную часть широкой груди, где под кожей при каждом мизерном движении плавно перекатываются плотные мышцы.
Тэхён резко отдергивает взгляд, переводя его на окно. Он упрямо смотрит на зеркальную гладь пруда, где лениво шевелят плавниками рыбки. Щеки начинает жечь огнем, а пульс испуганно ускоряется. Тэхён до глубины души презирает себя за эту внезапную слабость и за то, что посмел так откровенно любоваться своим врагом.
Шарлотта аккуратно ставит перед ним изящную фарфоровую чашку с ручной росписью. Над настоем поднимается плотная струйка пара. Тэхён наклоняется ближе, собираясь сделать глоток, но тут же непроизвольно морщится. Запах оказывается резким, концентрированно-травяным, с отчетливыми горькими, едкими нотами, которые мгновенно щиплют слизистую носа и заставляют глаза слезиться. Он поспешно отодвигает от себя чашку.
— Это не чай, — Шарлотта ласково улыбается, мягким движением поправляя ситцевую косынку. — Это целебный отвар. Он восстанавливает силы, которые сейчас жизненно необходимы твоему организму для предстоящего обращения.
Ее слова падают в звенящую кухонную тишину, словно тяжелые могильные камни. Тэхён каменеет на месте, чувствуя, как вдоль позвоночника разливается мертвенный холод. Эта женщина знает абсолютно всё. Впрочем, глупо было надеяться на иное, она ведь мать Чонгука, мать оборотня, которая долгие годы живет в глухой лесной чаще, внутри того самого пугающего мира, о существовании которого Тэхён узнал лишь пару дней назад. Ей известно о проклятии ликантропии, о мучительных трансформациях и фазах полнолуния. Значит, и его незавидная участь для нее не секрет. Она видит насквозь, кем он стал, через какой ад проходит и что неизбежно случится с его телом в ближайшее время.
Тэхён переламывает внутреннее оцепенение, молча берет чашку обеими руками, подносит к губам и делает первый осторожный глоток.
На вкус отвар оказывается столь же отвратительной, сколь и на запах — обжигающе-горькой, вяжущей, со стойким концентрированным привкусом прелой травы, который мгновенно оседает на корне языка и не желает исчезать. Тэхён болезненно морщится, пытаясь проглотить, но горло судорожно сжимается. Он надрывно кашляет, пока к глазам от явного отвращения подступают жгучие слёзы.
— Знаешь, — негромкий голос Чонгука раздается совсем рядом, и в нём впервые сквозит непривычная мягкость.
Тэхён сквозь пелену слёз поднимает взгляд и видит, как он пододвигает к нему небольшую тарелку с куском пирога.
— Закуси сладким, так привкус уйдет гораздо быстрее.
Тэхён растерянно переводит взгляд с румяной выпечки на лицо Чонгука, а затем обратно. В поведении Чонгука нет ни тени издевки, глумления или привычного давления. Тэхён поспешно отворачивается, отламывает вилкой край пирога и кладёт в рот. Нежная яблочная мякоть обволакивает язык, заглушая едкую горечь, и дышать становится ощутимо легче.
— Пей дальше, — настойчиво повторяет Шарлотта, двигая чашку обратно к его ладоням. — Не нужно всё разом, делай крошечные глотки. Но допить необходимо до самого дна.
Тэхён покорно кивает. Тепло от горячего пирога и отвара постепенно растекается по венам, согревая изнутри. Он по-прежнему понятия не имеет, стоит ли верить этим людям, и можно ли в принципе доверять тому, кто лишил его прежней жизни. Однако интуиция подсказывают, что рискнуть стоит.
Чонгук доедает первым. Он небрежным движением отодвигает пустую тарелку, упирается локтем в столешницу и подпирает подбородок ладонью, уставившись куда-то в окно. Взгляд рассеянный, тяжелый, будто он видит что-то далекое, до чего не дотянуться. Тэхён краем глаза рассматривает его неподвижный профиль — резко очерченные линии скул, безупречно ровную спинку носа. Чонгук не смотрит на него, но его колоссальная, давящая энергия всё равно заполняет собой каждый сантиметр кухни.
— Чонгук, — голос матери звучит мягко, однако в нем отчетливо слышится настойчивость. — Дождей не было уже целую вечность, газон перед верандой совсем высох. Нужно полить.
Чонгук не двигается несколько секунд, будто не расслышал. Затем он неторопливо поворачивает голову сначала на Шарлотту, затем на Тэхёна, и вновь на нее. В его потемневших глазах вспыхивает почти детское упрямство.
— Чонгук, — повторяет Шарлотта, и в голосе появляются стальные нотки, которые иногда мелькают в тоне Чонгука.
Он обреченно вздыхает и поднимается со своего места. Медленно идёт к выходу, обувает стоящие у порога резиновые сапоги, сдергивает с настенного крючка плотные рабочие перчатки и выходит на террасу. Входная дверь закрывается за его спиной.
Шарлотта глубоко выдыхает, словно она непрерывно задерживала дыхание всё то время, пока ее сын сидел за столом. Ее напряженные плечи опускаются, черты лица разглаживаются, и Тэхён отчетливо замечает, как сквозь приветливую улыбку наружу проступает колоссальная усталость.
Сам же Тэхён, напротив, напрягается. Без Чонгука в комнате становится пусто и одновременно тесно, будто стены сдвинулись и воздух стал плотнее, он остался один на один с женщиной, которую не знает, но которая знает о нем.
Шарлотта неторопливо подходит к кухонному окну над раковиной и плотно задёргивает шторы. После этого возвращается к обеденному столу, плавно опускается на стул прямо напротив Тэхёна, спокойно складывает ладони перед собой и поднимает на него долгий, наполненный состраданием взгляд.
— Чонгук всё рассказал, — тихо произносит она, и в ее мягком тоне нет ни капли осуждения, лишь бездонная, застарелая печаль. — И мне, и отцу. Я даже представить не могу, как тебе сейчас сложно.
Тэхёну безумно хочется язвительно оборвать ее, заявить, что она не имеет права рассуждать о его боли, поскольку никогда не бывала в шкуре бесправной жертвы. Однако Шарлотта продолжает говорить, и ее последующие слова намертво застревают у него в груди.
— Потому что когда-то я была на твоем месте, — делится она, и в глубине ее зрачков на секунду вспыхивает воспоминание о чем-то бесконечно далеком. — Пусть я не оборотень. Но я тоже обычный человек, который случайно узнал о проклятии. И об оборотнях и о том, что мир не такой, каким кажется.
Тэхён ошеломленно смотрит на неё, отказываясь верить собственным ушам. Эта цветущая женщина, спокойно проживающая в самом сердце лесной глуши — обычный человек?
— Вы… вы не оборотень? — переспрашивает он, и его голос срывается на удивленные, почти наивно.
— Нет, — Шарлотта грустно, понимающе улыбается. — Не оборотень. По законам стаи, супругами могут становиться только оборотни, но мой муж… Он отказался обращать меня. Сказал, что не хочет лишать меня выбора, что я должна сама решить, хочу ли я такой жизни. Он покинул стаю, и мы поселились здесь. Далеко от всех. Чтобы я могла оставаться человеком, а он мог быть собой.
Тэхён слушает ее, затаив дыхание и напрочь забыв про еду. Он периодически делает маленькие глотки, заедает их пирогом и иногда задает робкие вопросы, боясь показаться излишне навязчивым.
— Как вы отреагировали, когда узнали про оборотней? — с замиранием сердца спрашивает он, и в этом вопросе кроется всё его личное смятение, безумная надежда встретить того, кто прошел через такой же кошмар.
Шарлотта тихо, тепло смеется, будто вспоминает что-то очень хорошее.
— Я сначала влюбилась, — простодушно признается она. — До беспамятства. До такой степени, что даже конец света не убедил бы меня отступиться от того, кого я так люблю. А потом уже узнала, кто он. И когда узнала, было поздно отступать. Я уже была его. Полностью, без остатка.
— Это было запечатление? — едва слышно шепчет Тэхён, чувствуя, как сердце пропускает удар.
— Любовь, а потом запечатление, — подтверждает Шарлотта мягким кивком. — И свадьба, и дети, и этот дом, и вся жизнь, которая была бы невозможна, если бы я сказала «нет» в самом начале.
Тэхён удрученно опускает взгляд на дно чашки. Отвар практически закончился, оставив на фарфоровых стенках лишь мутную гущу. Он невольно задумывается о том, что произошло бы, явись Чонгук в его жизнь не в обличье монстра, а обычным парнем. Если бы их случайная встреча состоялась в оживленном городском баре за чашкой кофе или бокалом виски. Если бы он сразу узнал в этом статном парне того серьезного мальчишку из далекого детства. Отпугнула бы его звериная сущность Чонгука в таком случае? Захотел бы Тэхён остаться рядом, узнай он правду? И если бы их чувства вспыхнули добровольно, без принуждения, согласился бы он быть с ним?
Все эти вопросы зависают в воздухе без ответов, порождая в душе горькое, удушающее чувство тотальной несправедливости. У него, в отличие от Шарлотты, не было ни единого шанса выбрать свою судьбу. Его никто не спрашивал, не приглашал на романтические свидания и не дарил цветов. Его просто укусили, лишив выбора, и теперь он вынужден сидеть за столом с женщиной, которой этот выбор был дан.
— Тэхён, — Шарлотта тактично замечает, что чашка опустела, и аккуратно заменяет на обычный черный чай с тонким ароматом бергамота. — То, что случилось с тобой, — это неправильно, — ее голос моментально утрачивает былую мягкость, становясь серьезным. — Я знаю, понимаю. Но как бы мне ни было жаль тебя, я не могу осудить своего сына. Прости меня за это, если сможешь.
Тэхён пристально вглядывается в ее теплые карие глаза, которые своей формой и разрезом так поразительно напоминают глаза Чонгука. В ее взгляде нет слепой агрессии или попытки оправдать сына любой ценой. Это жертвенная любовь матери, не требующая оправданий.
— Я знаю про запечатление, — продолжает Шарлотта. — И про то, что вы теперь связаны. Ни я, ни отец Чонгука не против того, чтобы ты стал частью нашей семьи. Даже если для этого потребуется время. Даже если это будет долгий путь, мы подождем.
Тэхён хранит молчание, безотрывно наблюдая за тем, как чаинки медленно кружатся на поверхности.
За плотно закрытым окном раздается шум садового шланга — Чонгук поливает газон. Струи воды бьют по сухой почве, листьям кустарников и стеклам. Тэхён отрешенно вслушивается в этот мерный шум, не зная, что сказать в ответ. Он лишь продолжает сидеть неподвижно, крепко обхватив чашку ладонями.
Но отвечать и не приходится.
Входная дверь с оглушительным грохотом распахивается, и на кухню врывается мокрая с головы до ног Чона. Ее темные волосы облепляют лицо и шею, с куртки стекает вода, оставляя на деревянных половицах темные лужи, а черные кеды противно хлюпают при каждом шаге. Она напоминает взъерошенного, разъяренного котёнка, которого бесцеремонно окатили из ведра и от этого её злость кажется забавной, немного нелепой, если бы не горящие желтым огнем глаза, которые выдают в ней альфу, готовую рвать и метать.
Тэхён застывает на месте, так и не донеся до рта кусок пирога. Шарлотта удивленно приподнимает бровь, возвращая чайник на плиту.
— Мам, — голос Чоны дрожит от напряжения, срываясь на утробный звериный рык, однако в нем нет подлинной жажды убийства — лишь крайняя степень возмущения и обида. — Ты сильно расстроишься, если у тебя станет на одного сына меньше?
Шарлотта издает короткий смешок, будто не уверена, шутка это или нет, и переводит взгляд на дверь.
— Что случилось на этот раз? — устало, но с неизменной нежностью интересуется она. Подобные бурные сцены разыгрываются с завидной регулярностью и давно перестали быть чем-то из ряда вон выходящим.
— Он меня облил! — Чона яростно жестикулирует, во все стороны летят крупные холодные брызги. — — Представляешь? Стоит, поливает газон, я подхожу спросить, где ты, а он разворачивает шланг и — фьююю! Всё на меня! Специально!
— А она меня обозвала, — доносится из коридора невозмутимый, слегка ироничный голос, и в помещение заходит Чонгук.
Он абсолютно сухой, и в этом, кажется, заключается главная несправедливость происходящего. В одной руке он держит шланг, в другой — перчатки, и выглядит таким невозмутимым, будто только что не он окатил родную сестру водой.
— Потому что ты — огромный мудак! — выкрикивает Чона, продолжая сверкать пожелтевшими глазами.
— А ты — коротконожка, — Чонгук равнодушно приподнимает плечи. — Я ничего не выдумываю.
— Мам! — Чона резко разворачивается к Шарлотте, и в ее тоне проступают обида.— Он меня ростом дразнит! Скажи ему что-нибудь!
— Ты сама начала меня бесить, — Чонгук садится на свое прежнее место.
— Ага, конечно, — фыркает Чона, плюхаясь на стул рядом с Тэхёном. — У тебя чувство юмора отсутствует напрочь!
— А тебе не кажется, что ты слишком громкая для такой мелочи?
— Чонгук, я тебя убью!
— Дети, — Шарлотта поднимает руки, призывая к тишине, но в голосе ее нет ни капли настоящего недовольства. Только усталое веселье. — Прекратите. У нас гость.
Чона и Чонгук замолкают одновременно, будто по команде. Она продолжает уничтожать Чонгука взглядом, полным самых кровожадных обещаний. Чонгук же смотрит на нее с едва заметной, снисходительной усмешкой, за которой скрывается раздражение.
Тэхён молча ест пирог, аккуратно отламывая маленькие кусочки, и краем глаза внимательно наблюдает за семейной драмой. Иногда невольно тихонько усмехается, реагируя на очередную колкую фразу или откровенно нелепый аргумент. Это происходит почти незаметно, но уголки его губ сами собой тянутся вверх, и глубоко в груди впервые за долгое время зарождается мимолетное чувство комфорта.
Если бы ему прямо сейчас пришлось выбирать, чью сторону занять в этом глупом конфликте, он без колебаний поддержал бы Чону. И дело вовсе не в том, кто из них прав в истории со шлангом. Просто она первой протянула ему руку помощи, когда он сидел на деревянной скамье возле магазина. Чона без лишних расспросов обняла его, когда он заходился в беззвучных слезах.
Кроме того, Тэхён ловит себя на искреннем удивлении. Он пристально разглядывает лицо Чонгука, которое за какие-то пять минут успело отразить с десяток эмоций, и совершенно не узнает в нем того леденящего, неприступного монстра, который часами караулил его под окном. Тот Чонгук казался бездушной статуей — пугающе красивым, далеким и безжалостным. Этот же Чонгук — абсолютно живой.
На его лице сменяются удивление, мимолетное недовольство и легкая тень искреннего гнева, когда сестра переходит на личности. И счастье без улыбки, почти незаметное, но оно чувствуется в каждом слове, в блестящих глазах, в открытой позе, с которой Чонгук сидит за столом, расслабленно откинувшись на спинку стула. Тэхён подмечает, как его пальцы мерно барабанят по столешнице в такт какому-то внутреннему мотиву, как он заправляет отросшую прядь волос за ухо и как смотрит на сестру с раздражением, сквозь которое отчетливо видна безусловная любовь.
В кругу семьи Чонгук говорит удивительно много. Он азартно спорит, перебивает, находит аргументы и искренне смеется. Тэхён совершенно не ожидал увидеть его таким. За последние дни он привык к образу молчаливого сталкера, к пугающим теням в огороде и тяжелым, сверлящим взглядам. А нынешний Чонгук улыбается уголками губ, когда Чона в сердцах обзывает его неповоротливым бегемотом. Он демонстративно закатывает глаза на материнские нравоучения, преспокойно подливает себе и ему свежий чай, громко отхлебывает его, полностью игнорируя свирепый взгляд сестры.
— Ты бы хоть причесалась, — мимоходом бросает он, окинув Чону оценивающим взглядом. — На дворника похожа.
— А ты бы хоть не был таким засранцем, — парирует Чона, выжимая челку.
— Дети, прекратите, — вздыхает Шарлотта, но в ее голосе слышится улыбка.
Тэхён переводит взгляд с одного лица на другое, подмечая их поразительное сходство при абсолютно разных характерах, и чувствует, как внутри него что-то начинает медленно, едва заметно подтаивать. Это еще не прощение за содеянное и далеко не смирение перед навязанной участью. А разлившееся по кухне тепло, ненавязчивый аромат свежей выпечки и голоса людей, увлеченно спорящих о сущих пустяках. Пускай эта иллюзия мимолетна, но прямо сейчас, сидя за этим столом, он впервые перестает испытывать страх перед будущим.
Чона встает, стягивает с себя мокрую куртку и вешает на спинку стула. Футболка под ней тоже мокрая, и она ежится, но не уходит переодеваться, садится обратно, берет чашку, которую ставит перед ней Шарлотта, и делает большой глоток.
— Ну, — она поворачивает голову к Тэхёну, весело прищурив глаза. — Как тебе наш семейный хаос? Это еще мелких нет, с ними вообще дом превращается в дурдом.
Тэхён внимательно смотрит на нее, затем переводит взгляд на Чонгука, который демонстративно отвернулся к окну, делая вид, что семейные сплетни его совершенно не касаются. В последнюю очередь он встречает взгляд Шарлотты, которая прячет добрую усмешку за краем чашки.
— Странно, — отвечает он абсолютно искренне. — Но приятно.
Чона удовлетворенно хмыкает, а напряженные плечи Чонгука едва заметно расслабляются после его слов. Шарлотта ставит перед ним новую тарелку с пирогом — третью за вечер.
— Ешь, — говорит она. — Силы нужны. Завтра я приготовлю что-нибудь мясное.
Тэхён послушно берет вилку и молча слушает, как Чона с новыми силами начинает ругаться с Чонгуком, на сей раз обвиняя его в том, что он втихаря уничтожил последний кусок пирога. Он не вмешивается, не выбирает сторону. Медленно жует и завороженно наблюдает за тем, как пугающий Чонгук на глазах превращается в обычного старшего брата, который беззлобно подкалывает сестру и ловко уворачивается от летящей в его голову скомканной бумажной салфетки.
***
Шарлотта моет посуду, стоя у раковины спиной к гостиной, и неторопливо готовится к позднему ужину. Тэхён уже начинает понимать, что в этом доме не принято привязываться к строгим часам, вся семья садится за стол исключительно тогда, когда под одной крышей собираются абсолютно все. Из кухни доносится мерный плеск воды, звон тарелок и тихое, едва различимое пение. Шарлотта напевает что-то старое, мелодичное, похожее на колыбельную, и этот звук смешивается с шумом ручья за окном. Сам Тэхён устроился в гостиной. Старый бархатный диван оказывается удивительно мягким и глубоко продавленным, точно таким же, какой стоит в доме дедушки.На журнальном столике стопка книг, чашка с недопитым чаем и пульт. Телевизор работает на минимальной громкости, транслируя какой-то черно-белый фильм. Тэхён практически не вникает в сюжет, лишь отрешенно наблюдает краем глаза за мельканием силуэтов на экране. Перед ним, по мягкому ковру, мерно выхаживает Чона. Ее волосы всё ещё влажные, однако она успела переодеться в сухую домашнюю одежду. Она ходит туда-сюда, туда-сюда, как маятник, и Тэхён провожает ее взглядом. — Так, — говорит она, потирая подбородок. — Нужно понять, как тебя подготовить к обращению. Чонгук сидит на ковре, прислонившись спиной к дивану прямо у колен Тэхёна. Ноги расслабленно вытянуты вперед, ладони сжаты, от него исходит тяжелое, почти медвежье умиротворение. Тэхён вопреки воле то и дело опускает взгляд на его макушку. Чёрные, слегка влажные волосы в теплом свете кажутся настолько пушистыми и мягкими, что в душе зарождается странное желание прикоснуться. Он судорожно одергивает себя каждый раз, стоит поймать себя на этой мысли, и поспешно переводит взгляд на экран телевизора. — Во-первых, — Чона загибает палец. — Тебе надо очень много есть. Понял? Много. Не как обычно, а так, чтобы чувствовать себя сытым и чуть-чуть переполненным. Обращение тратит бешеное количество калорий. Если ты будешь голодать, то будешь падать в обмороки, как сегодня. Или хуже. Тэхён кивает, вспоминая, как кружилась голова и мир плыл перед глазами. Есть не хотелось до того момента, пока Шарлотта не поставила перед ним тарелку с пирогом. Теперь желудок все чаще урчит, напоминая о себе. — Во-вторых, — Чона загибает второй палец. — Видения. Ты говорил, что видел лапы и морду в отражении. Это бывает не у всех, но бывает. Особенно когда оборотень надолго остается один. Когда вокруг нет своей стаи и своей семьи. Она внезапно спотыкается на слове «семья» и бросает быстрый, настороженный взгляд на брата, однако Чонгук даже не шевелится. Тэхён замечает, как под плотной тканью футболки альфы на секунду напрягаются плечи, и в его собственной груди испуганно екает сердце. — Ликантропия — это проклятие, которое объединяет людей узами, — Чона садится на корточки, чтобы быть на одном уровне с Тэхёном. — Семьями. Стаями. Внутри стаи оборотни быстрее учатся, быстрее заживляют раны, быстрее восстанавливаются после обращений. А одиночки сходят с ума, впадают в бешенство. Их часто убивают другие оборотни, чтобы обезопасить себя и защитить секрет. Тэхён сглатывает. Слова падают тяжелым грузом, и внутри становится холодно. Одиночка. Он был один все эти дни на ферме, без стаи, без семьи. И видения начались, обмороки и страх, который разъедает изнутри. — Не пугай его, — голос Чонгука звучит глухо, и Тэхён чувствует вибрацию через спинку дивана. — Рано ему еще про бешенство. — А что, врать? — Чона вскидывает бровь. — Пусть знает правду. И знает, что одному ему нельзя. Ни сейчас, ни потом. Никогда. Тэхён вновь опускает взгляд на пушистую макушку Чонгука, которая так и манят прикоснуться. Чонгук упорно молчит, но он чувствует, как тот сейчас предельно сосредоточен. Он смотрит куда-то перед собой, на стену, однако думает ровно о том же — о невозможности Тэхёна существовать одному. И этим единственным спасением по праву крови, закону и велению древней магии является исключительно сам Чонгук. — В свое время с первыми трансформациями нам помогал справляться отец, — спокойно произносит Чонгук, по-прежнему не оборачиваясь к собеседникам. — Думаю, он без проблем возьмет на себя руководство и в случае с Тэхёном. У него в любом случае опыта в этих делах на порядок больше, чем у тебя. — Чего? — Чона подскакивает, как ужаленная. — Ты хочешь сказать, что я не справлюсь? — Я хочу сказать, что ты мелкая и глупая, — Чонгук поворачивает голову, и в его глазах мелькает усмешка. — И что папа знает о превращениях больше, чем ты, потому что он превращался тысячи раз, а ты — без малого сто. — Сто двадцать семь, — поправляет Чона, сверкая глазами. — И я не такая глупая, как ты думаешь. — Ты до сих пор сопли вытираешь о рукав. — А ты до сих пор ведешь себя как придурок, даже омегу к себе расположить не можешь! — У тебя вообще омеги никогда не было, так что молчала бы. Чона делает шаг вперед, нависая над братом, и Тэхён отчетливо видит, как ее тонкие пальцы с силой сжимаются в кулаки. Однако в этой бурной вспышке ярости по-прежнему отсутствует угроза — это лишь привычное раздражение, напоминающее скорее игру, нежели реальную семейную ссору. — Знаешь что, — Чона наклоняется к самому уху Чонгука и говорит громким шепотом, так, чтобы слышал и Тэхён. — Ты не встречаешься с Тэхёном, поэтому у меня есть шанс. В отличие от тебя. Чонгук замирает. Тело его становится каменным, плечи напрягаются, пальцы впиваются в колени. Он медленно поворачивает голову, смотрит на сестру широко раскрытыми глазами, в которых шок смешивается с яростью, может быть, с паникой. Он открывает рот, чтобы что-то сказать, но не произносит ни звука. Только смотрит, как будто Чона ударила его ножом в живот. — Что? — Чона улыбается невинно, но в глазах пляшут черти. — Не нравится? А ты ничего не можешь сделать. Потому что он — сво-бод-ный че-ло-век. И сам решает, с кем ему быть. Запечатление это еще не приговор. Тем более в наше время. Чонгук растерянно переводит взгляд на Тэхёна. Тэхён тоже пристально смотрит на него в ответ, подсознательно ожидая хоть какой-то внятной реакции: веского слова, логичного объяснения или хотя бы бурного собственнического протеста. Однако тот продолжает упорно молчать. Он лишь сильнее сжимает челюсти до хруста, резко отворачивается обратно к стене. — Тэхён, — Чона поворачивается к нему, и её голос становится мягким, почти нежным. — Приглашаю тебя на свидание. Завтра. Куда захочешь. Хочешь — в кафе, хочешь — в кино, хочешь — просто погуляем. Что скажешь? Тэхён смотрит на Чону, чья открытая, теплая и дружелюбная улыбка располагает к себе. Затем вновь косится на Чонгука, который сжался на ковре в тугой, напряженный комок и молчит настолько выразительно, что от этой гнетущей тишины начинает неприятно звенеть в ушах. — Нет, — голос Чонгука срывается с хрипотцой. Он складывает руки перед грудью. Чонгук не вскакивает с места, не устраивает бурных сцен и не пытается оттащить сестру. Он продолжает сверлить взглядом деревянный пол, но в этом единственном коротком слове концентрируется вся его удушающая злость. Больше он не произносит ни звука, даже когда Тэхён продолжает выжидающе смотреть на него, надеясь на продолжение, но тот молчит. Тэхён разочарованно отводит глаза в сторону. В груди разливается тяжёлая тихая, невыносимая тоска. Он и сам до конца не понимает, на какую именно реакцию рассчитывал. Возможно, ему подсознательно хотелось увидеть банальную ревность или услышать то самое эгоистичное, собственническое «ты принадлежишь мне», которое он всегда искренне ненавидел, но которое конкретно сейчас, в эту странную секунду, почему-то отчаянно требовалось его эго. Ему просто жизненно необходим был хоть какой-то явный намек на то, что Чонгук способен на глубокие человеческие переживания. — Расскажите лучше, — говорит он, и голос звучит ровно, но в нем слышится усталость. — Что со мной будет в полнолуние. Чего бояться. Чона кивает, садится на ковер рядом с братом почти вплотную, касаясь плечом его плеча. Чонгук даже не думает отодвигаться. — В полнолуние ты обратишься в оборотня, — Чона говорит спокойно, деловито, как врач, объясняющий пациенту ход операции. — В первый раз это будет страшно. Больно, непонятно, твое тело будет ломаться, перестраиваться, кости трещать, кожа гореть, но это быстро. Несколько минут — и ты уже в новой форме.И вишенка на торте — на утро ты ничего из этого не вспомнишь. А потом ты просто будешь волком. С инстинктами, с запахами, с желаниями. Важно — не бороться. Не сопротивляться. Не пытаться остаться человеком. Потому что это невозможно. И чем сильнее ты будешь сопротивляться, тем больнее будет. — И дольше, — добавляет Чонгук тихо. — Папа говорил, что если не бояться и доверять телу, то всё проходит быстрее. Если бояться, можно застрять на полпути, где-то между обличиями. Тэхён испуганно сглатывает. Застрять где-то посередине, превратившись в страдающее чудовище — этот сценарий кажется ему вершиной ужаса. — Мы будем рядом, — Чона касается его колена. — Я, Чонгук, папа. Не оставим тебя одного. Обещаю. — Спасибо, — говорит он тихо и кивает. — Я постараюсь не бояться, но ничего не обещаю. Чонгук медленно поднимает голову. Их взгляды пересекаются на секунду, на две, на три. В глубине потемневших карих зрачков Тэхён неожиданно улавливает нечто бесконечно теплое и бережное, отчего его сердце вновь останавливается. Однако в следующее мгновение Чонгук резко отворачивается в сторону, и этот хрупкий момент близости бесследно растворяется, точно утренний туман под первыми лучами солнца. Из окна доносится звонкий, заливистый детский смех. Громкие визги, беспорядочные крики и отчетливый топот множества маленьких ног стремительно приближаются к входной двери. Близнецы страдальчески вздыхают и практически одновременно запрокидывают головы на диван, зажмуривая глаза, словно безмолвно моля высшие силы о немедленном спасении. — Прятаться? — предлагает Чона шепотом. — Поздно, — Чонгук мотает головой, не открывая глаз. — Они уже слышали, что я здесь. Чуют запах за версту. — Может, уйдем через черный ход? — Чона приоткрывает один глаз, стреляет взглядом в сторону кухни. — Пока мама не уложила их спать, есть шанс. — А Тэхён? — Чонгук поворачивает голову к Тэхёну, в его глазах мелькает что-то — то ли насмешка, то ли сожаление. — Его бросишь на растерзание? Чона закусывает губу и в ее взгляде читается виноватое: «Прости, но спасайся сам» Тэхён вспоминает фотографии в коридоре. Помимо близнецов и Шарлотты с мужем, там были еще трое мальчишек — совсем еще крохотные, которые, судя по грохоту на улице, за эти годы успели превратиться в неуправляемый ураган. Тэхён нервничает. Он не умеет общаться с детьми. У его друзей их нет, у парочки знакомых есть, но видел он их только на фотографиях в телефоне — милые улыбающиеся лица, которые никогда не задавали ему вопросов и не лезли в душу. — Это ваши братья…. — начинает он, но не успевает договорить. Дверь распахивается с таким оглушительным треском, словно в нее с разбегу ударили тараном, и в прихожую бурной лавиной влетают трое мальчишек. На вид им всем около десяти лет, хотя Тэхён никогда не отличался умением безошибочно определять возраст детей по внешности. Их помятая одежда сплошь покрыта сухими листьями, в растрёпанных волосах застряли мелкие древесные опилки, а на чумазых щеках грязь смешалась со следами пота. Они оглушительно смеются, бесцеремонно толкают друг друга и перекрикиваются наперебой, отчего в тихом до этого доме мгновенно воцаряется хаос. Тэхёну кажется, будто его голова сейчас лопнет от этого детского гвалта. — Мам, а Тим упал с дерева! — А я выше всех залез! — А я нашел гнездо, там яйца, пойдём покажу! — А я… — А я… — Тихо! — голос Шарлотты перекрывает шум, и мальчишки замолкают на секунду, но только на секунду. — Ничего в доме не трогать! Быстро в ванную! Мыть руки, лица и переодеваться! — Их из шланга в огороде проще помыть, чем в ванной, — бубнит Чонгук себе под нос, но достаточно громко, чтобы Тэхён услышал. — Все равно грязи меньше не станет. Мальчишки замечают Тэхёна. Замирают на мгновение, будто увидели инопланетянина, а потом на их лицах расцветают такие же теплые, как у Шарлотты, такие же открытые, как у Чоны улыбки. — А это кто? — Ты к нам в гости пришел? — Хочешь посмотреть на гнездо с яйцами? — А ты друг Чоны? Вопросы начинают сыпаться на Тэхёна сплошным плотным градом, он не успевает даже приоткрыть рот, чтобы ответить. В груди стремительно нарастает паническая волна, он не понимает, как правильно реагировать на этот натиск, нужно ли вежливо улыбаться, здороваться или представляться? А может, разумнее просто замереть и безмолвно дожидаться помощи? И помощь приходит. Чонгук неторопливо поднимается с ковра и всего в два размашистых шага оказывается прямо перед притихшими братьями. Его огромные, тяжелые ладони опускаются на плечи двоих мальчишек, заставляя их мгновенно замереть, точно испуганные кролики перед удавом. Чона тут же ловко перехватывает третьего, намертво прижимая его к себе, несмотря на его вялые попытки вырваться. — В ванную, — рычит Чонгук, и в его голосе нет той мягкости, которая была минуту назад. — Живо. Иначе завтра будете под домашним арестом. — Ну и кому ты хуже сделаешь, придурок? — возмущается Чона. — Но мы хотим познакомиться! — вопит тот, кого держит Чонгук, брыкаясь в воздухе. — Познакомитесь позже, — отрезает Чона, таща брата к лестнице. — А сейчас — мыться. И если я увижу хоть одну грязную руку за столом… — Ма-а-ам! — хором орут мальчишки, но Шарлотта только качает головой с улыбкой и показывает на лестницу. — Не спорьте. Они уходят, Чонгук и Чона впереди, таща сопротивляющихся братьев. Оглушительный гвалт постепенно стихает, перемещаясь вглубь второго этажа и Тэхён наконец остается в абсолютном одиночестве посреди гостиной. Он делает глубокий, судорожный выдох, только сейчас осознавая, что всё это время практически не дышал, и чувствует, как сильное напряжение постепенно отпускает. А в следующий миг в дверном проеме появляется высокий мужчина. Тэхён замечает его не сразу, сначала только чувствует. В комнате мгновенно повисает тяжелая аура, а волоски на затылке встают дыбом, испуганное сердце начинает бешено колотиться где-то в районе горла. Он медленно поднимает глаза и каменеет на месте. Этот мужчина оказывается значительно выше Чонгука, или, возможно, такое впечатление складывается из-за его безупречной, властной осанки и манеры держать себя. На нем надета простая рабочая одежда, заметно потертая от времени, однако даже сквозь комбинезон и выцветшую красную клетчатую рубашку отчетливо видно, как мышцы плавно перекатываются при каждом движении. Ткань натягивается на рельефной груди и плечах настолько сильно, что кажется, будто швы вот-вот лопнут под давлением. Черты лица мужчины суровые, обветренные, прорезанные глубокими мимическими морщинами в уголках глаз и рта. Тэхён без малейшего труда узнает в нем черты Чонгука: тот же разрез глаз, та же резкая линия скул и острая, волевая челюсть. Однако если Чонгук порой пугал своей глухой отстраненностью, то от этого мужчины веет настолько сокрушительной, первобытной силой, что внутри зарождается дикое желание немедленно опустить голову и беспрекословно подчиниться его воле. Тэхён мгновенно напрягается. Каждая клеточка в его теле судорожно сжимается, подсознательно готовясь к немедленному бегству или защите, хотя здравый смысл отчетливо подсказывает, что бежать из этого дома некуда, а сопротивляться такому противнику — чистейшее самоубийство. Он не представляет, чего именно стоит ожидать от главы семьи. Шарлотта встретила Тэхёна с распростертыми объятиями, Чона оказалась удивительно открытой, и даже суровый Чонгук после долгих препирательств проявил человеческие черты. Но этот зрелый мужчина… Тэхён всматривается в его темные, практически черные зрачки и не находит там ничего, кроме абсолютного арктического холода и оценивающего расчета. Одно дело слышать «всё хорошо» от доброй и открытой Шарлотты. Другое — стоять перед альфой, чей взгляд, кажется, проникает сквозь кожу, читает мысли, взвешивает душу на невидимых весах. Тэхён не выдерживает напряжения. Он встает с дивана слишком резко и поспешно, чуть не опрокинув чашку с недопитым чаем. Выпрямляется, сглатывает и говорит: — Здравствуйте, мистер Чон. Я Тэхён. Спасибо, что пригласили. Его голос звучит на удивление ровно и четко, однако сам он чувствует, как отчаянно дрожит каждая часть его тела. Он изображает на лице дружелюбную и открытую улыбку, которая не выглядела бы вызывающе или трусливо. Получается несколько криво и натянуто, но это выглядит гораздо лучше, чем ничего. Мужчина отвечает коротким, едва заметным и предельно сдержанным кивком. Выражение его сурового лица остается неизменным, однако в глубине темных глаз на долю секунды мелькает нечто похожее на одобрение или простое принятие очевидного факта. — Садись, — говорит он, и голос низкий, тяжелый. Тэхён послушно садится на диван. Мужчина неторопливо проходит вглубь гостиной и садится в кресло из темной кожи, которое глухо скрипит под его весом. Он смотрит долго, молча, и Тэхён в эти мгновения чувствует себя под прицелом. — Меня зовут Чон Джахён, — говорит он наконец. — Я отец того недоразумения, что тебя обратило. Тэхён теряется, не зная, как правильно отреагировать на подобное заявление. Слово «недоразумение» применительно к грозному Чонгуку звучит из его уст странно, в нем нет открытой злости, но отсутствует и привычное тепло. Это похоже на сухую констатацию факта. — Не время сейчас думать о том, что произошло, — продолжает Джахён, и голос его становится жестче. — У нас мало времени. Полнолуние послезавтра. Первое превращение — самое важное. Чаще всего оно решает судьбу оборотня. Тэхён испуганно сглатывает, чувствуя, как внутри всё окончательно леденеет от этой фразы. Определяет судьбу — это звучит как окончательный приговор. — Моя дочь, — Джахён кивает в сторону лестницы, где всё еще слышны детские голоса и плеск воды. — Чона. Она полностью контролирует проклятие. Может обращаться когда захочет, в любую фазу луны, в любое время суток. Никакой зависимости. Это редкий дар, и она им пользуется. Он замолкает, будто обдумывая следующие слова. Тэхён ждет, затаив дыхание. — Чонгук, — Джахён произносит имя сына с какой-то странной интонацией — не боль, не разочарование, а что-то среднее между принятием и горечью. — Он, в отличие от сестры, полностью зависим от луны. Каждую ночь он обращается против воли. Каждое утро возвращается в человеческое тело. Он не может контролировать превращение, не может выбирать. Тэхён вспоминает желтые глаза в темноте, тяжелые шаги за окном, фигуру, стоящую у забора. — Я не буду приукрашивать реальность, — голос Джахёна становится тише, но от этого не легче. — Бывали случаи, когда обращенные не могли вернуть человеческий облик. Проклятие превращало их в обычных волков. Навсегда. Эти слова жгучим клеймом отпечатываются в сознании. Тэхён отчетливо видит в этом рассказе свой потаенный, дикий страх. Ему до безумия хочется спросить каковы его собственные шансы на выживание. Хочется узнать, существует ли у него хоть минимальная надежда остаться человеком. Однако язык намертво прилипает к нёбу, и он лишь крепче сжимает пальцами подлокотник дивана. — Но мы не допустим этого, — Джахён подается вперед, и его голос становится тверже, как сталь. — Ты не один. У тебя теперь есть стая. Даже если ты не просил и не хочешь этого. Ты под нашей защитой. И мы сделаем всё, чтобы ты справился. Тэхён лишь кивает, будучи совершенно не в состоянии говорить. Внутри него бушует смесь из звенящей пустоты и парализующего страха, но где-то на самом дне испуганной души вопреки логике начинает зарождаться слабая, хрупкая надежда. — Спасибо, — выдыхает он, и голос срывается на шепот. — Спасибо, что не бросили. Джахён удовлетворенно кивает и плавно откидывается на кожаную спинку кресла. — Ты теперь часть семьи, — говорит он просто. — Хочешь ты этого или нет. А семью не бросают. Джахён бросает мимолетный взгляд на массивные настенные часы и недовольно хмурится. Тэхён прослеживает за его взглядом, стрелки уже перевалили за девять часов вечера. За окном окончательно воцарились густые летние сумерки, в которых вековой лес практически сливается с темным небом. — Ты остаешься с нами на ужин, — говорит Джахён, и это звучит не как приглашение, а как утверждение, которое не предполагает возражений. — А после — до утра. На улице темно. Ночью по лесу лучше не гулять. Тэхён сглатывает, чувствуя, как внутри снова поднимается паника. Остаться в этом доме до самого утра? Под одной крышей с Чонгуком, где абсолютно всё кажется чужим, и где на каждом шагу напоминание о том, что отныне он — часть этого пугающего, потустороннего мира. Ему безумно хочется ответить категорическим отказом, заявить, что ему необходимо срочно вернуться к себе на ферму, что голодные животные ждут его прихода, и что он еще совершенно не готов к такому радикальному шагу. — Я не хочу… — начинает он, запинаясь. — Не хочу приносить неудобства. Вы и так меня приняли, накормили, напоили этим отваром… Я не могу злоупотреблять вашей добротой. Я лучше пойду. Дорогу я запомнил, не заблужусь. Тэхён уже начинает мысленно выстраивать путь через лес. При свете луны кажется вполне светло, и он обязательно справится с этой дорогой в одиночку — точно так же, как справлялся со всеми жизненными трудностями до этого момента. — На одного человека больше, на одного меньше — в моей семье не имеет значения, — Джахён трет переносицу, отгоняя усталость. Не сегодняшнюю, за много лет. От постоянного шума, от вечных споров, от бесконечных «пап, а можно…», от того, что его дом никогда не бывает пустым. — Ужин уже готов. Место за столом найдется. Кровать тоже. Тэхён улыбается — довольно невесело, но абсолютно искренне. В этой усталости, в смирении есть что-то такое, от чего внутри становится теплее. Джахён не делает ему одолжения, он принимает как данность, потому что для него Тэхён теперь — свой. Даже если он сам еще не привык к этой мысли. — Спасибо, — говорит Тэхён, и голос уже не дрожит. — Я останусь. Джахён кивает и поднимается с кресла, разминая спину.
