Глава 14. Под белыми бинтами
13 июня 2026 г., 01:02
Чонгук сильнее прижимает Тэхёна к себе так, что между ними не остаётся ни воздуха, ни сомнений, ни пустоты, где мог бы поселиться страх. В награду — тяжёлое дыхание, лёгкий аромат, который Тэхён выделяет только для своего альфы. Он не даёт сил, не превращает проклятие в дар, но умоляюще просит защиты. И лес, такой мрачный, страшный, чужой, в один миг сужается до одного дерева, под которым они сидят. Трепещущее чувство завладевает разумом, где с самого начала не было сомнений.
— Ты должен бежать, — голос Чонгука глухой, почти неслышный. Слова пропитаны надеждой и отчаянием, но понятны лишь ему. Не пробудившемуся омеге, который признал своего альфу, но ещё не научился понимать его без слов. — К моему отцу и Чоне. Туда они точно не сунутся.
Так глупо и странно надеяться, что тот отпустит. Что бросит, оставит, сбежит, даже когда угроза смотрит в лицо. Бежать? Бросить? Это никогда не было заложено ни в проклятии, ни в инстинктах, ни в чувствах. Омега не просто следует за альфой. Он вверяет ему сердце и душу. И, приняв этот дар, Чонгук лишился права на слабость. За каждую каплю его нежности и доверия он обязан положить к его ногам весь этот огромный мир. В его омеге нет ни преданности, ни покорности — лишь великая, жертвенная магия, из-за которой он отдаёт себя без остатка, даже когда не понимает этого.
Оборотни срываются с места. Их цель — не Тэхён. Он лишь приз, главный трофей, который желает каждый бета, не удостоенный даже взгляда омеги в своей собственной стае. С пастей срываются капли слюны, глаза отражают алые небеса рассвета, холодные, пустые и такие голодные. Чонгук хватает Тэхёна за талию, переворачивает, поджимает под себя. Зубы всех троих впиваются в кожу, разрывают её на плечах и боку до лоскутов мяса. Но с его губ не срывается ни единого звука — только сильнее сжимает челюсти, до хруста и боли, лишь бы не пугать омегу.
Оборотни отступают. Нападают снова. Хватают лапами, режут острыми, как ножи, когтями. Их рык лишён здравого смысла, ни капли рассудка, только бешенство, дикая и неконтролируемая ярость. Как у зверей, которые не видят препятствий и не знают страха. Чонгук отталкивает их, не нападает, только защищается, но каждое движение раззадоривает хищников, делает их наглее, злее, быстрее. Солнце поднимается всё выше, сил становится всё меньше, и проклятый облик тает на глазах — шерсть исчезает, когти укорачиваются, мышцы уменьшаются, тело становится слабее, человечнее, беззащитнее.
— Прошу, — цедит он сквозь зубы, и голос срывается, превращается в хрип. — Беги отсюда. Я не прощу себе, если они что-то с тобой сделают.
Глаза омеги большие, как луна, и наивные, будто человеческие. В них можно утонуть, забыться, даже душу отдать не жалко. Но потерять этот золотой свет, который дороже любого металла и денег, сравнимо с собственной смертью. Только более мучительной и беспощадной.
Каждый нерв Чонгука натянут, как тетива. В груди клокочет не просто страх за собственную жизнь — им движет древний, первобытный инстинкт защитника. Того, кто должен заслонить своим телом от любой угрозы. Когда омега тянет морду вперёд, пытаясь загородить его шею, судорожно упираясь лапами в землю — не понимая, что делает, но делая это, — Чонгук на мгновение теряет себя. Делает то, чего не сделал бы никогда в жизни.
Он набирает в лёгкие больше воздуха и рычит, не на оборотней, а на него. В этом рыке нет ни злости, ни жестокости, только приказ, оглушительный, вибрирующий в воздухе, бьющий по той самой связи их душ. Он заставляет землю под ногами содрогнуться, а листья осыпаться с веток. И омега испуганно отползает. Жёлтые глаза расширяются, уши прижимаются к голове, и впервые за эту ночь в них появляется не вызов, не страх, не агрессия, а безоговорочное подчинение.
Тэхён медленно, неуверенно встаёт на ноги, будто учится ходить заново. Не спускает глаз с Чонгука, отступает сначала осторожно, противясь самому себе, каждым мускулом, каждой клеткой, каждой частицей волчьей сущности, которая кричит: не уходи, вернись, останься. Но приказ альфы тяжелее инстинктов. Он давит, подчиняет, стирает любое сопротивление. Тэхён делает шаг назад, второй, третий, и срывается на бег. Ветки хлещут по морде, корни путаются под лапами, но он не останавливается. Бежит прочь от запаха крови, прочь от рыка, прочь от места, где остался его альфа.
Оборотни ведут носом по ветру, сквозь железный привкус крови, сквозь прелую листву и влажную землю, пробивается сладкий, дурманящий аромат омеги. Они рвутся за ним, но ни шага сделать не могут. Тяжёлые лапы Чонгука держат крепко, зубы впиваются в мышцы, дробят кости, разрывают сухожилия. Зубы самого Чонгука ломаются, крошатся, как мел, но цена не велика, когда на кону жизнь того, кто дороже собственной.
Чонгук чувствует, как тело становится тяжелым, кости на руках и ногах трещат, перестраиваются, срастаются заново. Проклятие ненавидит его, решило отступить именно сейчас, когда каждая минута, каждая секунда дорога. Натиск оборотней становится сильнее, их рык откликается в груди паникой и липким, холодным страхом — тем самым, от которого раньше его отгораживала волчья сущность, принимая удар на себя. «Пожалуйста, только не сейчас, — молит он беззвучно, обращаясь к проклятой силе, к монстру, что заперт внутри уже долгие годы. — Ещё немного. Всего немного». Но они глухи и слепы. Никогда не слышали его, не услышат и сейчас.
Чонгук всегда был оборотнем с грязной кровью. С жизнью, наполненной одиночеством, которое не утолить ни стаей, ни людьми. Он чужой среди оборотней и чужой среди людей. Но у него есть семья — та, что заменила стаю и среди самых мрачных дней они — лучики, освещающие путь. А Тэхён — его солнце. Зовущее к себе так ласково, согревающее так бережно, что хочется выть от бессилия, потому что он не может защитить даже этого.
Оборотни становятся всё злее. Чонгук не намерен отпускать ни одного из них, как не намерен драться или побеждать — абсурдность этого замысла слишком очевидна. Он хочет задержать их подольше. Будь то минута или секунда — неважно. Этого достаточно, чтобы Тэхён убежал как можно дальше, ближе к окраине, ближе к людским территориям, туда, куда эти твари не посмеют сунуться.
Один из оборотней, обкусывающий плечо, хрипит ему на ухо, лает, словно бешеный пёс, и вцепляется в шею поверх ран, которые оставил Тэхён. Челюсти смыкаются, пробивают шерсть, кожу, мышцы. Чонгук чувствует, как зубы скрежещут о позвонки, как кровь заливает горло, каждый вдох становится пыткой. Тот сжимает челюсти сильнее, не отпускает.
Солнце поднимается всё выше, золотит верхушки деревьев, пробивается сквозь листву, но в глазах Чонгука темнеет. Картинка теряет чёткость, цвета блекнут, превращаются в размытые пятна. Силуэты оборотней сливаются с деревьями, с тенями, с темнотой, которая наваливается со всех сторон. Небо — последнее, что он запоминает. Бледное, утреннее, с розовыми прожилками облаков, прежде, чем сознание отключается.
«Нет. Нельзя. Нужно помочь Тэхёну. Спасти омегу. Если они доберутся до него раньше…»
Мысли обрываются, тонут в темноте, которая смыкается над сознанием тяжёлой, непроглядной волной. Но оказавшись в этой темноте, когда глаза не видят даже силуэтов и контуров, Чонгук начинает слышать больше, чем когда-либо прежде. Щебетание птиц — отрывистое, тревожное. Шуршание листвы — тысяча маленьких шагов, которые сливаются в один непрерывный, пульсирующий шум. Дуновение ветра — оно проносится сквозь кроны, заставляя старые деревья скрипеть, жаловаться, стонать.
И тяжёлую, быструю поступь оборотней, стремительно удаляющуюся от него.
Каждый шаг отзывается по земле глухим ударом, содрогается, дрожит, пульсирует. Вибрация проходит по спине, сквозь кости, кожу, органы, собирается в сердце, ускоряя его, разгоняя кровь по венам, разжигая огонь там, где минуту назад было только холодное, липкое оцепенение. Раны не срастаются, они кровоточат только сильнее, будто тело само выталкивает из себя чужую боль, слабость и смерть. Мышцы наливаются, набухают, твердеют, как камень, и в этом окаменении нет ничего человеческого, только сила и ярость, только древний, животный гнев.
Проклятие пожирает душу кусок за куском. Глотает всё, что в Чонгуке было человеческим — сомнения, страхи, воспоминания, слабость. Но возвращает взамен волчий облик. Лапы становятся мощнее, огромнее, рвут землю, оставляя глубокие борозды. Тело зверя набирается сил, мышцы перекатываются под шерстью. Жёлтые, бледные глаза наливаются кровью — её жаждой, её сладостью, её властью над теми, кто посмел поднять лапу на его омегу.
Альфа поднимается тяжело, развязно, будто впервые делает шаги в этом теле. Задирает морду к верхушкам деревьев, к небу, которое становится всё светлее, но ему нет дела до рассвета. Зрачки узкие — не волчьи, не человеческие. Из самых жутких кошмаров, которые насылают демоны, ведьмы и колдуны, желающие, чтобы живые познали настоящий страх. По зубам, по губам стекает пена слюны, капает на дыбом стоящую шерсть, на траву, на землю, пропитанную его собственной кровью. Он идёт на запах, не за оборотнями, за омегой. За тем, с кем запечатлён. За тем, кто является его единственной точкой опоры в этом мире Эта связь сильнее любого проклятия, сильнее судьбы, сильнее смерти.
Звери разбегаются, как от огня. Птицы смолкают, даже ветер затихает, боясь выдать своё присутствие. Лес погружается в тишину, которая никогда не должна наступать в лесу — мёртвую, неестественную, будто сама природа затаила дыхание, наблюдая за тем, кто вышел на охоту.
Оставляя глубокие следы, монстр идёт всё быстрее, будто распробовав вкус силы, которая теперь дана ему, когда от Чонгука не осталось ничего, кроме жажды защищать, мстить, уничтожать. Он слишком быстро понимает, как устроена иерархия на этих землях, находя своё место на самой вершине. Останавливается, принюхивается, берёт точный след. Задирает голову и воет не по-звериному, вопит не по-человечески. Грязно и жадно, обезумевшее чудовище из потустороннего мира, вырвавшееся на свободу после долгого, мучительного сна.
Ветки ломаются, когда он бежит на запах, не сворачивая с невидимой тропы. Перепрыгивает буреломы и покорёженные стволы, оставляет рваные раны на деревьях, которые не выдерживают и падают следом.
Чудовище не церемонится. Не ждёт внимания, не даёт времени на подготовку. С разбега впивается одному из оборотней в бока, поднимает над головой, сжимает лапами и рёбра ломаются с хрустом, который разносится по лесу, заглушая даже собственное дыхание. Лёгкие рвутся, кровь заливает горло, и даже отчаянного предсмертного крика не слышно — только булькающий, захлёбывающийся хрип, который стихает так же быстро, как и начался.
Двое других, загнавшие омегу к отвесной земляной стене глубокого оврага, оборачиваются. Злобно скалятся, рычат, пытаются запугать, но замечают поздно, не успевают среагировать, когда труп товарища летит в них, сбивая с ног, путая все карты, уничтожая последнюю надежду на победу.
Омега скулит, отодвигается от мёртвого тела. Аура монстра давит, душит, пригвождает к земле. Сквозь эту тьму, сквозь этот ужас, сквозь кровавую пелену, застилающую взгляд, трудно понять, принадлежит ли этот альфа всё ещё ему.
Оборотни встают на четвереньки, обходят монстра с двух сторон — глупая, бессмысленная попытка окружить то, что нельзя окружить. Будто позабыв о добыче, не чувствуя опасности, их жалкий инстинкт самосохранения отказал в самый ответственный момент. Но этот наивный шаг заканчивается, даже не начавшись.
Монстр выпрямляется, становясь выше любого из них. Хватает за горло того, кто рискнул подбежать ближе, и бьёт о дерево. Раз. Два. Три. Кора пропитывается кровью, а оборотень перестаёт сопротивляться, лапы повисают, как верёвки, голова запрокидывается, глаза закатываются. Ещё удар. Ещё. Ещё. Брызги только распаляют монстра, дразнят, упиваются безграничными возможностями и силой, которая наконец-то вырвалась на свободу.
Адреналин выплёскивается громогласным рёвом. Подняв добычу над головой, монстр раскрывает пасть и тянет в разные стороны, разрывая оборотня до живота на две части. Кровь течёт рекой, впитывается в землю, оставляет уродливые следы на камнях, на листве, на шерсти самого чудовища. Последний из тройки пятится, пользуется моментом, пока монстр занят расправой. Сбегает глубоко в лес, на территорию стаи, туда, где, возможно, будет в безопасности.
Порыва догнать его нет. Монстр отбрасывает труп, как ненужную куклу, и поворачивается к омеге.
Он пахнет так знакомо, будто он уже чувствовал этот запах раньше, но не помнит когда. Волк, запечатанный и скрытый от мира долгие годы, наконец-то проснулся и готов забрать своё. Тот, кто принадлежит ему по праву крови, по праву судьбы, по праву той самой связи, которую не разорвать даже смертью.
Омега не спешит подходить. Он замирает на месте, вздрагивая всем телом, когда ветер доносит запах чужой, свежей, ещё тёплой крови. Аккуратно наклоняется к земле, касаясь её передними лапами, будто готовясь сорваться в бег в любую секунду. Уши двигаются в разные стороны, прислушиваясь к звукам леса, но не обнаружив ничего — ни шороха, ни шагов, ни дыхания, кроме этого тяжёлого, прерывистого, — прижимаются к голове. Он медленно подползает ближе, неуверенно, будто проверяя, опасно это или нет. Сомневаясь, колеблясь, снова рискуя. Веря, что вопреки всему, вопреки инстинктам, вопреки виду этого существа, которое даже оборотнем теперь сложно назвать, — что он не станет его смертью.
Но тот не ждёт. Монстр преодолевает расстояние за несколько широких шагов, хватает омегу за лапы, бросает резко, грубо на спину. Скалит клыки острые, как осколки стекла. Нависает сверху, огромной, неподвижной скалой, закрывая собой сиреневое небо. Из ран всё ещё сочится тёмная, густая кровь.
Наклоняется, обнюхивает, водит носом по плечам, груди и животу. И чем больше в воздухе сгущаются феромоны омеги, тем охотнее расслабляются мышцы, тем тише становится рык и спокойнее бьётся сердце. Монстр утыкается носом в шею омеги, где бьётся пульс. Тяжело ложится рядом. Выдыхает так глубоко, что поднимается пыль, сухая листва слегка взлетает и медленно оседает обратно.
Солнце поднимается над верхушками деревьев. Лучи пока ещё не тёплые, но они уже касаются шерсти Тэхёна и она начинает плавиться, сгорать под утренним светом. Кости уменьшаются, перестраиваются, возвращают человеческий облик. Холодный утренний воздух ласкает обнажённую кожу, каждая клеточка ноет, болит, будто его пропустили через мясорубку, а потом собрали заново, перепутав детали. Усталость, накопленная за всю жизнь, обрушивается внезапно, клонит в сон.
Последнее, что он видит перед тем, как закрыть глаза, — кроваво-красные глаза, пристально наблюдающие за ним.
***
Здесь пахнет конфетами и сливовыми духами. Тэхён слегка морщится, но открывать глаза не спешит. Он точно знает, что лежит на мягкой кровати, его обнимают так крепко, что тяжело вдохнуть. Короткие волосы щекочут щеку, ровное, спокойное сопение над ухом снова усыпляет, убаюкивает, заставляет забыть обо всём на свете. Сквозь веки всё равно пробивается настойчивое, яркое солнце, оно намекает, что утро давно наступило, а спать дальше — не имеет смысла. Тэхён отворачивается в сторону, открывает глаза, щурится от света, который бьёт прямо в лицо. Поднимает руку, обнимает в ответ за плечо и слегка тормошит, не сильно, только чтобы привлечь внимание. — Чона, просыпайся. Она в ответ мычит что-то нечленораздельное, обнимает сильнее, закидывает на него ногу, прижимается всем телом, как кошка, которая нашла самое тёплое место в доме. — Ещё рано, — голос у неё сонный, тягучий, она даже глаз не открывает. — Даже будильник не прозвенел. — Тогда меня отпусти. — Не отпущу, — Чона вздыхает, утыкается носом ему в плечо. — Теперь ты мой омега. Тэхён закатывает глаза, несколько раз беззлобно хлопает её по плечу, почти по-дружески. Но оставаться в кровати нет ни сил, ни желания. Он осматривается, крутит головой, пытаясь понять, где находится. Комната похожа на ту, где живёт Чонгук. Даже слишком похожа — такой же творческий бардак, который кажется почти семейной нормой. Плакаты на стенах, но не с музыкантами, а с фильмами и актёрами — старыми, новыми, в чёрно-белых тонах и ярких, кислотных красках. Несколько автографов в рамках, гирлянды из дисков, которые свисают с потолка и переливаются при каждом движении воздуха. Картины без рамок, нарисованные, скорее всего, ею самой — абстракции, цветы, несколько портретов, в которых с трудом, но угадываются знакомые черты. На столе — пара горшков с растениями, загибающийся кактус, который явно просит помощи, и стопка книг с цветными обрезами, аккуратно сложенных друг на друга. Потолок кажется сказочным, его нужно видеть ночью, потому что есть ощущение, что нарисованные белые звёзды на тёмно-синем фоне на самом деле светятся. — Помнишь эту ночь? — голос Чоны звучит тихо, почти неслышно, но Тэхён напрягается, пытаясь вспомнить хоть что-то. Последние воспоминания обрываются там, где Чонгук и Чона ведут его по лесу. Помнит смутно — черные узоры на теле, яркий костер, который разгонял темноту вокруг. А дальше — огромная дыра, которая не затягивается, оставляя ощущение чего-то незавершённого, упущенного, очень важного. — Нет, — его голос звучит глухо, почти виновато. — Совсем ничего. — И хорошо, — Чона сладко причмокивает, обнимает ещё сильнее, и Тэхён издаёт хриплый, сдавленный стон. — Ладно, давай вставать. Я так понимаю, ты не уснёшь больше. — Она вздыхает, потягивается, нехотя отпуская его. — А сколько времени прошло? Чона находит телефон под подушкой, не с первой попытки, пальцы скользят по простыне, нащупывают холодный корпус. Всматривается, прищурив сонные глаза. — Сейчас семь сорок, — она трёт переносицу, пытаясь проснуться окончательно. — Нашли мы вас три с лишним часа назад. — Нас? — Тэхён садится на кровати, комкает в пальцах край одеяла. — Кого нас? — М-м-м… — Чона нехотя отлипает от него, поправляет одеяло, укутывая его плечи, будто он может замёрзнуть в такую жару. — Тебя и Чонгука. Когда ты обратился, он побежал за тобой в лес. Вы там погуляли немного, а с рассветом мы с папой притащили вас в дом. Вот и всё. — Она пожимает плечами, будто речь идёт о чём-то обыденном, но Тэхён замечает, как дрожит её рука. Тэхён приподнимается, разглядывает своё тело — на нём только шорты, трусов под ними не чувствуется. Ни ран, ни синяков, даже маленькой царапины нет, только гладкая, кожа, на которой даже признаков нет, что несколько часов назад был разорван и собран заново. — А почему я сплю здесь? — голос тихий, почти невесомый. Чона молчит. Слишком долго для человека, который любит поболтать. И только сейчас, в этой затянувшейся паузе, Тэхён замечает на её лице усталость — глубокую, въевшуюся, как старая грязь под ногтями. Помятость, мешки под глазами, неестественно бледную кожу, которая никогда не была такой раньше. Она поправляет волосы, облизывает пересохшие губы и неестественно, почти наигранно, пытается казаться равнодушной. — Наверное, Чонгук с кем-то подрался, — Чона пожимает плечами, её улыбка выходит кривой, натянутой, как старая резинка. — Ну, знаешь, альфаческие замашки всякие. Ничего серьёзного — плюнули на подорожник и заклеили пластырем. — Она показывает ему большой палец. — Всё с ним классно. Пусть восстановится и отоспится. А сегодня я беру тебя со мной в магазин, мне нужна мужская помощь. — А на мне почему нет ран? — Так ты умный и не дрался, — Чона отводит взгляд. — Что за странные вопросы? Чона встаёт, потягивается, стараясь расслабить затекшие мышцы. Для неё сон даже не начинался. Вряд ли этой ночью вообще кто-то спал, кроме тройняшек, которых Шарлотта насильно уложила в кровати, не объясняя, почему нельзя выходить из комнаты. С рассветом отец взял её в лес, когда не дождался ни Чонгука, ни Тэхёна. Если со вторым, только обращённым, это было в порядке вещей, то долгое отсутствие сына напрягало. Лес был странным, затаившимся, испуганным, неестественно тихим. По дороге не попалось ни одного зверя, птицы молчали, ветер боялся колыхать листву. Шли по запахам, сначала по сладкому и незнакомому, который точно принадлежал Тэхёну, а потом по запаху крови. И казалось, время играло с ними нечестно, считало слишком быстро, не позволяя до конца осознать произошедшее и надеяться, что эта кровь не принадлежит дорогим ей людям. Её семье. У оврага воняло особенно остро и мерзко — разлагающейся плотью, внутренностями, чем-то таким, от чего желудок сворачивается в тугой, болезненный узел. Пришлось закрыть нос рукой, чтобы не задохнуться. Части тел, куски мяса, окровавленная земля — последнее, что она хотела увидеть в своей жизни. И то, что никогда не сможет забыть. Чона спустилась первой, зацепившись за склон, соскользнула в обрыв. А там, внизу, среди сломанных веток и примятой травы, лежали двое. Обращённые в людей — Тэхён и Чонгук рядом с ним, почти не дыша и не шевелясь. Его тело было измазано кровью и, к сожалению, самые страшные догадки оправдались сразу же. Кровь была его. Она вытекала из рваных ран на плечах и горле, где-то кожа висела лоскутами, где-то была содрана вовсе, обнажая розоватые, влажные мышцы, которые пульсировали в такт сердцу. — Так что, — Чона обращает внимание Тэхёна на себя, голос её бодрый, почти весёлый, но глаза выдают усталость. — Давай вкусно позавтракаем, пока тройняшки не проснулись. А то они самое вкусное отберут. — Мне нужно его увидеть, — Тэхён говорит чётко, холодно, не допуская возражений. — А смысл? — Чона пожимает плечами, стараясь сохранить маску безразличия. — Он спит, Тэхён. Давай дадим ему отдохнуть. Но та чёрная дыра внутри него разрастается, становится всё больше и глубже, будто он упускает что-то важное, без чего не сможет жить дальше. От того на душе неспокойно, и на месте не сидится. — Я не буду его будить, — бросает он, откидывает одеяло и вскакивает на ноги, игнорируя слабость, которая разливается по телу тяжёлой, свинцовой волной. — Подожди, не надо! — Чона хватает его за руку, но он вырывается. Босиком, не чувствуя холода, он вылетает в коридор. Пол жалит как змея, подгоняет, заставляет идти быстрее. Тэхён останавливается только у знакомой двери. Открывает не раздумывая, не дожидаясь, когда Чона догонит его, не прислушиваясь к её шёпоту за спиной. Окна в комнате Чонгука зашторены. Плотная ткань почти не пропускает свет, превращая утро в сумерки. Старый матрас сдвинут к стене, на полу стоят тазы с водой и коробка с чистыми тряпками. В воздухе висит запах крови, перекиси, лекарств. Крепкий и тошнотворный, как в больнице. Воздух выбивает из лёгких так резко, словно в грудь прилетел страшный, сокрушительный удар. Когда-то уютная комната кажется дном ледяного океана. Но увидев перебинтованного Чонгука на кровати, Тэхён чувствует, как время окончательно останавливается. Чонгук всегда был воплощением силы. Тот, кто так рьяно хвастался, что родился альфой, тот, чей голос заставлял подчиняться, тот, чьи руки держали его так крепко, будто он боялся потерять, сейчас лежит неподвижно. Пугающе бледный, почти серый, почти мёртвый в тусклом утреннем свете. Всё мироощущение сужается до размера этой постели. Внутри немеет душа, покрывается коркой звенящего, парализующего шока. Тэхён отказывается это понимать. Сознание отчаянно цепляется за тот образ дерзкого, то забавного, то пугающего Чонгука, к которому даже при всём желании невозможно относиться равнодушно. «Это не он. Это какая-то ошибка». Но родной, пусть и едва уловимый, перебитый запахом крови и лекарств аромат ягод не даёт обмануться. Самое страшное — это бинты. Ими перемотана почти вся верхняя часть тела — грудь, плечи, шея. Белоснежная ткань выглядит чужеродно и жутко в этой комнате, но ещё страшнее то, что они не справляются. По горлу, от центра груди к плечам, неумолимо расползаются влажные, багровые пятна. Они кажутся криком о помощи, который застыл где-то в глубине его. Чонгук и вправду спит, дышит тяжело, прерывисто, со стоном. Тэхёну не кажется, но всё больше впадает в пограничное беспамятство и уже отказывается верить глазам. Руки мелко трясутся, нарастающий гул в ушах заглушает голос Чоны, которая что-то говорит за спиной, пытается отвлечь. Хочется броситься к нему, сжать его руку, почувствовать тепло, забрать всю эту боль себе. Но дикий, суеверный страх удерживает на месте, около кровати, на расстоянии вытянутой руки. Разрешает только опуститься на колени перед ним. «Вдруг я сделаю только хуже? Вдруг от моего прикосновения эти раны откроются ещё сильнее?» Дрожащими пальцами почти невесомо касается его кисти, боясь надавить, не чувствуя даже гладкости кожи. Губами пытается произнести его имя, но вырывается только рваный, задушенный хрип. — Ты говорила, что ничего страшного, — Тэхён оборачивается к Чоне, что стоит, опершись плечом о косяк, и смотрит на него такими же красными, уставшими глазами. — Это по-твоему «ничего»? — Голос срывается на крик, но звучит тихо, почти шепотом. — Его будто стая голодных собак разодрала. Чона молчит. Опускает голову, прячет лицо, сжимает кулаки так, что костяшки белеют. Тэхён смотрит на её поникшие плечи, дрожащие губы, на наворачивающиеся слёзы на глазах, которые она успевает вытереть. Переводит взгляд на Чонгука и внутри снова обрывается что-то важное. То, что не знает, как назвать. Любовь. Привязанность. Или просто страх потерять того, без кого этот мир перестаёт иметь смысл. — Я не знаю, что произошло, — Чона трёт глаза, голос её срывается, становится тише, почти неслышным. — Пожалуйста, давай оставим его в покое. Я не хочу, чтобы он чувствовал боль и мучился. Тэхён, ну же. — Она смотрит на него жалобно, почти умоляет. В её глазах такая бесконечная, беспомощная просьба, что отказать невозможно. Он где-то слышал, что больные и раненые спят чутко, не так, как здоровые. Они проваливаются в темноту, но каждое прикосновение, каждый звук, каждая вибрация воздуха отзывается в их теле, заставляет сердце биться быстрее, раны — ныть, мышцы — напрягаться. Может, если они уйдут, оставят его одного и перестанут давить своим присутствием, ему станет легче? Не уверен, но Чона смотрит на него так, будто от его решения зависит жизнь брата. Тэхён поднимается на ноги, выходит за ней, тихо закрывая дверь. Она молча ведёт его на кухню, где за столом Шарлотта. Перед ней — стакан, на дне которого явно не остатки чая. Тэхён не знает, сколько она уже здесь сидит и смотрит в одну точку, сколько не спит. Но её лицо бледное, осунувшееся, с красными, воспалёнными веками — говорит о том, что ночь была длиннее, чем обычно и, как у Чоны, бессонная. — Мам, — Чона обнимает её со спины, прижимается щекой к макушке. — Что кушать будем? Чего бы съесть самого вкусного, за что меня возненавидят тройняшки? Тэхён садится на стул, где сидел всегда. Шарлотта натягивает улыбку, но в отличие от Чоны, она кажется искренней и очень несчастной. Рукава её льняной кофты закатаны до локтей, пропитаны водой, и кое-где видны бледно-розовые пятна — следы крови сына, которую она оттирала. — Садитесь, — голос Шарлотты ровный, спокойный, но в нём нет той живости, которая была раньше. — Я сделаю сэндвичи, могу яичницу пожарить с беконом. Есть остатки варёной рыбы с ужина. Что хотите? — Я буду сок, — Чона ставит упаковку на стол, садится рядом, поджимает под себя ногу. — И тосты. Нашла клубничный джем в холодильнике. Уверена, его Тим заныкал. Он всегда всё вкусное в угол на нижней полке прячет, выше пока не достаётся. Такой смешной, будто я не узнаю. — Она улыбается, но улыбка выходит кривой, натянутой, и Тэхён видит, как ей тяжело поддерживать этот разговор. — Тэхён, что будешь? — Шарлотта смотрит на него, и её глаза, такие же, как у Чонгука, тёмные, глубокие, просят хоть о чём-то, единственной причине отвлечься. — Мне не сложно. Я люблю готовить. В этом утверждении Тэхён не сомневается. Но даже самая вкусная еда Шарлотты сейчас встала бы комом в горле. Перед глазами — Чонгук. — У меня нет аппетита, — голос звучит глухо, почти безжизненно. — Что ж… — Шарлотта отходит к плите, ставит чайник. — Тогда, может, составишь мне компанию за чаем? Он кивает, откидывается на спинку стула, облокачивается, чувствуя, как дерево впивается в лопатки. Время течёт медленно, слишком медленно для утра, которое должно было быть спокойным и суетливым, но превратилось в бесконечное, томительное ожидание. Темы для разговоров не находятся. Чона рассказывает о том, как Тим постоянно прячет конфеты за шкафом и думает, что никто этого не знает. А Чонгук за этим же шкафом прятал алкоголь, когда был подростком. И при каждом упоминании его имени на кухне сгущается атмосфера, солнце скрывается за облаками, и даже чай в чашках остывает быстрее. Он мягкий на вкус, приятный, ненавязчивый. Немного успокаивает, усыпляет, заставляет веки тяжелеть, но Тэхён не закрывает глаза, боится увидеть то, что не хочет. Пьёт по чуть-чуть, уткнувшись взглядом в одну точку на стене, и не прекращает нервно, навязчиво качать ногой, будто это единственное движение, которое удерживает его от того, чтобы сорваться и бежать обратно. — И вы представляете? — Чона ярко жестикулирует, жуёт тост, слизывая с губ джем. — Он сбежал, оставив меня одну разбираться с охранником. А я реально ничего не крала, в отличие от него. Чонгук каждый день воровал жвачки и шоколадки на кассе. Прихожу я потом домой, а он знаете что говорит? — Разве это не секрет Чонгука? — Шарлотта ставит чашку на стол, опускает взгляд, пальцы её дрожат. — Зачем ты его рассказываешь? Он же тебе доверяет свою жизнь… — Голос срывается, становится тоньше, беспомощнее. — Так что… Она не заканчивает предложение. Глубоко, рвано вздыхает, закрывает лицо ладонями. Плечи её трясутся, и даже сквозь пальцы видно, как она борется с собой, старается сдержать слёзы и проигрывает эту битву. — Простите, — шепчет она, поднимается со стула и стремительно скрывается за дверью ванной. Но даже сквозь шум воды слышны громкие всхлипы и судорожный, рвущий душу кашель. — Так, всё, — Чона отодвигает тарелку, встаёт, и голос её звучит твёрже, чем она сама себя чувствует. — Заебало. Пойдём в магаз. Может, это и разумно — уйти из дома, потому что обстановка давит. А как ей не давить, когда Чонгук не жив и не мёртв, и неизвестно, когда очнётся? Будь Тэхён на месте Шарлотты, наверное, сидел бы у его кровати безвылазно. Честно говоря, не имея с ним даже кровного родства, он бы там и сидел. Плевать на запреты, на уговоры, на «ему нужно спокойствие». Но Чона слишком настойчива. И, наверное, права, Чонгуку действительно нужен покой, которым в остальной части дома даже не пахнет.***
Стиллуотер ранним утром кажется совсем заброшенным и всеми забытым, будто люди, которые населяли его ещё вчера, растворились в воздухе, оставив после себя только лёгкую, почти невесомую пыль. На подоконниках и клумбах всё ещё пестреют цветы, а старые деревья бросают густые, почти чёрные тени на асфальт, который нагревается с каждой минутой, обещая жаркий, душный день. Чона старается идти вровень с Тэхёном, но то и дело ускоряет шаг, хотя спешить некуда, словно боится, что если остановится, то мысли настигнут её и она не сможет сбежать. По дороге, сделав большой крюк, они зашли на ферму. Тэхён переоделся, натянул чистые джинсы, первую попавшуюся футболку, наушники сунул в карман, телефон положил туда же, и ему показалось, что всё стало чужим. Оставаться на ферме или в доме без Чоны совсем не хотелось. Будто всё позитивное, что было там, держалось на крепких плечах Чоны, а с её уходом разрушилось, возвращаясь в ту меланхоличную, давящую атмосферу. Одиночество сейчас было подобно смертному приговору. На ферме, только зайдя на террасу, оставшись в тишине, он начал заживо сжирать сам себя, подкидывая самые жуткие сценарии, перебирая страхи, которые становились всё реальнее с каждой минутой. Поэтому он ещё увереннее ухватился за Чону и магазин, как за спасательный круг. Ему нужна рутина. Любая, даже самая монотонная работа, лишь бы заглушить звенящий в ушах ужас, который грозился разорвать его изнутри. Колокольчик над дверью звякнул. Табличка «Закрыто» так и осталась висеть неподвижно, и никто не потрудился её перевернуть. В торговом зале темно, лишь тусклый, молочный свет пробивается сквозь плотные шторы, ложится на пол длинными, причудливыми полосами. На полках ровно расставлены статуэтки — деревянные, керамические, покрытые патиной, будто им сотни лет. Травяные наборы в коробках с сургучными печатями. Кажется, это единственная стабильность, которая не изменилась с прошлого раза — те же предметы, те же картины, те же запахи. Всё так же пахнет пылью и полынью, над кассовой стойкой на чёрной стене — рисунок танцующих волков под полной луной, те самые символы, которые он видел на камнях у озера. Тэхён смотрит на них и чувствует, как внутри всё сжимается. Воспоминания с пляжа — обрывки, осколки, ничего целого, они бьются где-то на границе сознания, но не прорываются. — Поможешь разложить товар по полкам? — Чона уже возится с замком подсобки, роняет ключи, поднимает, ругается. — Хорошо, — Тэхён отходит к двери, ожидая. — Ты уверена, что можно было оставлять Шарлотту в таком состоянии? — Каком? — голос Чоны холодный, отстранённый, будто она отгородилась от всего мира стеной, которую не пробить. — Она переживает и боится за Чонгука. — Тэхён, — Чона резко захлопывает дверь перед его носом, и он вздрагивает от неожиданности. — С Чонгуком всё будет в порядке. Я не понимаю, почему все себя так ведут, будто он… — она запинается, сглатывает, и Тэхён видит, как дрожит её рука на ручке двери. — Умирает. Он ранен, да. Выспится — и придёт в себя. Поэтому давай закроем эту тему и будем работать. Она заходит в подсобку, включает одинокую лампочку под потолком. Свет тусклый, желтоватый, он выхватывает из темноты горы картонных коробок, пыльные стеллажи, старые полки, которые давно просятся на выброс, но всё ещё служат верой и правдой. — Прости, — Тэхён опускает голову, чувствуя себя виноватым за то, что не смолчал. Они разбирают коробки. Статуэтки — очередные, из дерева и керамики, он ставит их на полки, стараясь не смотреть на лица волков, которые смотрят на него стеклянными, холодными глазами. Множество талисманов на верёвках — с камнями, с серебряными подвесками, состаренные, будто их носили ещё в прошлом веке. Их хочется рассматривать, ведь одинаковых среди них просто нет, каждая вещь хранит свою историю, свою магию, свою душу. Цельные куски камней на бархатных подушках — лазурит, малахит, янтарь, — они переливаются в тусклом свете, притягивают взгляд, заставляют забыть, где ты и зачем ты здесь. Пара чучел зайцев и сов с мёртвыми глазами, и Тэхён отворачивается, чувствуя, как по спине пробегает холодок. Когда казалось, что коробки уже закончились, Чона достала ещё одну. — Эта последняя, — она вытирает лоб тыльной стороной ладони. — Не вздыхай так. В коробке — чёрные и красные свечи, скрученные в спираль. Тэхён раскладывает их по подсвечникам, расставленным по всему магазину — большим и маленьким, старым и новым, простым и богато украшенным. Попутно заглядывает в самые дальние углы, куда даже покупатели редко доходят, и взгляд цепляется за ритуальные кинжалы. Некоторые с прямыми лезвиями, некоторые с волнистыми, как пламя, но все инкрустированы полудрагоценными камнями — рубинами, сапфирами, аметистами. На ценнике столько нулей, что кажется, их случайно нарисовали, когда Чона устала считать. Рутина хоть как-то спасает от навязчивых мыслей, отгораживает от реального мира, погружая в самую настоящую магию. Тэхён перебирает статуэтки, раскладывает камни, протирает пыль с полок, и на несколько минут, на полчаса, ему удаётся забыть. Но лишь моментами, когда заходят посетители и Чона отвлекается на них, он снова мысленно возвращается в ту комнату. Видит перед собой не стеллажи с товарами, а бледного, перевязанного, почти неживого Чонгука. И снова чувствует, как внутри обрывается что-то важное. То, без чего он, кажется, больше не сможет жить. Стрелки на часах идут неумолимо, отсчитывая секунды, минуты, часы в душном полумраке магазина. Тэхён то и дело ловит себя на том, что смотрит на Чону — она сидит за кассой, уронив голову на сложенные руки, и тихонько посапывает. Усталость взяла своё, организм требует отдыха, и Чона не может ему отказать после бессонной ночи. Тэхён не будит её. С этой задачей каждый раз справляется колокольчик над дверью, который звенит слишком громко, заставляя её вздрагивать, выпрямляться и натягивать дежурную улыбку. А он в перерывах между посетителями не находит себе дела — постоит у окна, посмотрит на пустую улицу, посидит на старом диване у стены, слушая музыку и листая новости в телефоне, которые кажутся бесконечными и одинаково бесполезными. В городе наконец-то началась настоящая жара. Воздух дрожит над асфальтом, тени становятся короткими, будто их кто-то подрезал, и даже лёгкий ветерок не приносит прохлады, только сухость и пыль, которая оседает на зубах. В магазине спасает кондиционер, он гудит где-то под потолком, разгоняя спёртый воздух, но всё равно пришлось помучиться, когда он бегал за обедом в супермаркет напротив. Теперь Тэхён почти лежит на бархатном диване, подложив под спину декоративную подушку. Диван старый, продавленный, пахнет пылью и чем-то сладким — может, диффузором с ладаном, который почти закончился. Весь этот день кажется самым скучным из тех, что были, но он ни разу не пожалел, что согласился прийти сюда. Здесь он хотя бы держит себя в руках, может, не ради себя, а ради репутации магазина, чтобы не пришлось краснеть и возиться с ним. Он может притворяться, что всё нормально, что Чонгук просто спит, раны затягиваются, страхи — это просто страхи, а не предчувствия. На телефон приходит уведомление о новом сообщении. Тэхён щурится от яркого света экрана, мельком замечает короткий текст от друга и коллеги по работе: «Когда возвращаешься?». Он открывает диалог, печатает что-то вроде «Скоро», стирает, начинает заново с «Не знаю» и всё же отправляет: «Через три дня». Устало вздыхает. У него осталось так мало времени. Колокольчик звенит. Чона испуганно подпрыгивает на стуле, как от выстрела, и тараторит заученное приветствие: — Добро пожаловать! Могу я вам чем-то помочь? Но тут же тушуется, хмурится и Тэхён понимает, что что-то не так. В магазин заходит высокая девушка в белоснежном костюме. Ткань переливается на свету, облегает фигуру, подчёркивает каждое движение. Рукава рубашки закатаны до локтей, широкие штаны мягко струятся при ходьбе, а пиджак неаккуратно накинут на одно плечо, добавляя образу лёгкости, небрежности, почти неземной красоты. Она стягивает с носа очки с тёмными стёклами, не без брезгливости осматривает зал, иногда морщит нос, будто чувствует запах, который ей не нравится. — Ты здесь ремонт вообще делала? — её голос низкий, с лёгкой хрипотцой, разносится по магазину, заставляет воздух дрожать. — На что вы вообще заработанные деньги тратите? Ходите в тряпках каких-то, ничего красивого нет. Тэхён замирает от неожиданности, вытаскивает наушник, садится ровно, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее. — Что вам надо? — Чона встаёт из-за кассы, голос её звучит серьёзно, почти угрожающе. — Мне надо? — девушка удивлённо вскидывает бровь, будто услышала что-то смешное. — Это тебе надо, моя маленькая волчица. Не мой брат разорвал двух оборотней и сейчас при смерти. — Что? — Тэхён подскакивает, не понимая, не веря, отказываясь верить. Девушка подходит к нему всё ближе и ближе, не останавливаясь, нарушая все мыслимые личные границы. Тэхён снова опускается на диван, ноги не держат, потому что её энергия давит, как пресс, не даёт дышать и стоять. Запах малины и свежей розы — яркий, неукротимый, почти агрессивный, заполняет лёгкие, перебивает всё вокруг, заставляет голову кружиться. Она поправляет светлые волосы, собранные в высокий хвост на макушке, и не стесняясь наклоняется к Тэхёну. Золотые серьги бренчат, ворот рубашки отгибается, открывая вид на грудь. — Значит, это ты у нас новообращённый? — её голос становится мягче, почти ласковым, но в нём слышится угроза. — И как тебе первое полнолуние? Дикое, не правда ли? Она треплет его волосы, не касаясь острыми ногтями, только подушечками пальцев, и это прикосновение обжигает, оставляет след, которого он не видит, но чувствует. — Я вот только понять не могу, — она выпрямляется, отходит, и Тэхён снова может дышать, — зачем ты с этой грязнокровной семейкой связался? Ведь тут есть стая. Самая настоящая, не поддельная. — Она говорит нарочито громко, косясь на Чону. — Не трогай его, — Чона делает шаг вперёд, её голос звенит от напряжения. — И не подходи. Он — омега моего брата. — Ну, если твой брат умрёт, — девушка пожимает плечами, будто речь идёт о погоде или о том, что съесть на завтрак, — то и омега свободен, получается. Она выпрямляется, наконец отходит от Тэхёна. Он облегчённо выдыхает, глотая ком в горле, и чувствует, как дрожат руки, пот стекает по спине, сердце колотится где-то в горле. Воздух в магазине густеет — его можно потрогать, разрезать, раздвинуть руками. Девушка подходит к кассе, опирается боком о стойку, достаёт из кармана пачку сигарет. — Мой брат не умрёт, — Чона сжимает кулаки, сама делает шаг к ней, заглядывает в лицо. Её глаза наливаются жёлтым гневом, яростью, болью, и в этом свете она еще больше становится похожей на Чонгука. — И не тебе решать, где должен быть Тэхён. — Конечно, не мне, — девушка зажимает сигарету между губ, щёлкает зажигалкой, и огонь на секунду освещает её лицо — красивое, холодное, почти кукольное. — Я в отличие от вас даю право выбора. Вот только в стае он будет сильнее. Здоровее физически и ментально. Знаешь почему? — Потому что у стаи сильный альфа, — тихо говорит Чона, и в её голосе нет уверенности, только обречённость. — А кто альфа стаи? — девушка выпускает дым в потолок, разглядывает его. — Вы, — после долгой паузы отвечает Чона, опуская голову. Девушка улыбается широко, хищно, и каждый раз, когда её взгляд падает на мебель и антураж магазина, в нём появляется пренебрежение, почти брезгливость. — Но твой брат не умрёт, — она затягивается, выдыхает, и дым рассеивается по комнате, оставляя после себя сладкий, приторный запах. — Хоть он и убил двух моих бет, они сами нарвались. Возомнили себя альфами и загнали чужого омегу. При всей моей нелюбви к вашей странной семейке, я справедливо оцениваю ситуацию. Она снова затягивается, на секунду прерываясь, и Тэхён замечает, как блестят её глаза — жёлтовато-белые, волчьи, но холоднее, бездушнее. — Врач уже должен был прийти и оказать помощь. Платить не надо, лучше купи на эти деньги нормальную одежду. А то реально, как из леса вышла. Чона молчит. Её лицо ничего не выражает — пустота, шок, непонимание того, что только что произошло. Слова звучат как полный бред, который даже с температурой не приснится, который не укладывается в голове, который невозможно принять. — Вы серьёзно? — её голос срывается на шёпот. — Намекаешь, что я вру? Ты не забыла своё место, м? — Девушка скептически выгибает бровь, и в этом жесте столько высокомерия, что хочется провалиться сквозь землю. — Впрочем, мне все равно. В этой барахолке оставаться больше не хочу. Она выпрямляется, поправляет пиджак, поворачивается к двери. Игнорирует Тэхёна, будто его не существует, он — пустое место, которое недостойно даже взгляда. Но Чона её окликает, когда нога уже на пороге. — Кэндал, — привлекает её внимание. Девушка оборачивается полубоком, ждёт. — Спасибо, — Чона говорит это тихо, почти неслышно, и Тэхён чувствует, как ей тяжело даются эти слова. — И здесь нельзя курить. — Хах, — усмехается Кэндал, выпуская последнюю струйку дыма в потолок. — Проветришь. Дверь закрывается и в магазине снова становится тихо, только сердце Тэхёна колотится где-то в ушах, а Чона продолжает смотрит на дверь, не двигаясь, не дыша, боясь, что если моргнёт — всё это окажется сном. — Слава богу, — выдыхает Чона, на дрожащих ногах подходит к Тэхёну и падает на диван рядом, закрывая лицо ладонями. Её плечи трясутся, дыхание сбивается, и Тэхён не знает плачет она или просто не может поверить в то, что только что случилось. — Слава богу, — повторяет она, будто пытаясь убедить себя. — Это альфа стаи? — Тэхён смотрит на дверь, за которой скрылась Кэндал, и чувствует, как внутри всё ещё колотится испуганное сердце. — Что она имела в виду, когда сказала, что Чонгук кого-то убил? Чона откидывается на спинку дивана, немного сползает, выпрямив ноги. Устало, но облегчённо смотрит в потолок, потом опускает руки, поворачивает голову к Тэхёну и в её взгляде столько боли, что он хочет отвести глаза, но не может. Она смотрит на него так, будто он узнал страшный секрет, который не должен был знать. Между ними что-то изменилось, и это что-то нельзя исправить. — Мы нашли вас в овраге, глубоко в лесу, — голос Чоны звучит глухо, почти безжизненно. — Рядом было два изуродованных трупа оборотней. Мы не знали точно, что произошло, только догадывались. И догадки оказались правдой. Она замолкает, проводит рукой по лицу, будто пытаясь стереть с него то, что увидела там, в траве на рассвете. — Мой брат — убийца, — говорит она обречённо, ставя точку в деле и одновременно клеймо. — Он меня защищал, — Тэхён говорит это тихо, но уверенно. Сам не знает, откуда в нём столько уверенности. — А как иначе? — Чона усмехается, и в этой усмешке столько горечи, что хочется закричать. — Ты же его омега. Земля уходит из-под ног. Привычная, понятная реальность трещит по швам и осыпается острыми осколками, которые впиваются в кожу, оставляя невидимые раны. Первые несколько секунд сознание просто отказывается это понимать. Мозг выстраивает глухую психологическую защиту: «Это шутка. Ошибка. Клевета». Но неопровержимость фактов пробивает эту броню, и на Тэхёна обрушивается лавина противоречивых, разрывающих на части чувств. В голове никак не срастаются два факта. Альфа, которому он принадлежит — тот, кто так отчаянно пытается завоевать его доверие. И убийца Чонгук, переступивший черту. Этот контраст вызывает почти физическую тошноту. Накатывает дикий ужас, не от того, что рядом находится опасный человек, а от осознания, на какую страшную, тёмную глубину способен пойти он ради него. А виноватым он всё равно считает себя. Если бы не он, если бы не его уязвимость, не его глупость, не его неспособность защитить себя, Чонгук никогда бы не совершил этого греха. Чужая смерть теперь кажется клеймом, выжженным на его собственной совести, хотя когти выпускал не он. Тэхён сжимает кулаки, впивается ногтями в ладони, чувствует, как боль возвращает его в реальность, не даёт утонуть в панике. — Я уеду через три дня, — говорит он, глядя в пол. — И всё вернётся на свои места. Чона надорванно усмехается и двигается ближе, почти касаясь плечом его плеча. — Ты не виноват, — её голос становится мягче, и в нём слышится что-то сестринское, почти нежное. — Есть человеческие законы, а есть законы оборотней. И если руководствоваться ими, то Чонгук не сделал ничего плохого. — Он убил двоих, Чона, — Тэхён поднимает голову, смотрит ей в глаза. — Не ранил, не покалечил. Убил. — Они сами виноваты, — Чона не отводит взгляд, и в её голосе уверенность. — Полезли на тебя. Что ему ещё оставалось? Думаешь, отношения между оборотнями как-то по-другому выясняются? Словесными перепалками? Чашкой чая? Он защищал свою пару. И он имел на это полное право. Тэхён не знает, как устроен этот мир. Не знает правил, границ, исключений. Но всё ещё не верит, что кто-то способен убить ради него. Даже не так — способен убить ради кого-то. И под «кто-то» в последнюю очередь хотелось видеть Чонгука. За эти дни, которые похожи на американские горки — то взлёты, то падения, то разочарования, то восторг, то страх, то трепет, он привык к нему. Привык к его запаху, его голосу, его неуклюжим попыткам быть нежным. И всё это выводит на эмоции, которые теперь ассоциируются только с Чонгуком, ведь только с ним он чувствовал себя живым. И, как ни странно, человеком. — Я не знаю, — шепчет он, опуская голову. — Не бери ответственность и вину на себя, — Чона касается его руки, сжимает пальцы. — Не руби с плеча. Обдумай. Оставайся здесь столько, сколько хочешь. Тэхён молчит. Язык не поворачивается сказать, что он решил это давно. Отсчитывает дни и ночи. Всё ещё не знает, как сказать, что этот мир — новый, дикий, магический, его пугает и вызывает отторжение. У него есть дом, работа, друзья, прошлое. И ничего из этого нельзя просто так вычеркнуть. И даже если бы можно было стереть память, он бы отказался не задумываясь. Настоящий Тэхён там, в городе. Среди бетонных домов, небольших квартир, асфальтовых дорог и вечно занятых людей. Он всё больше убеждается, что близнецам этого не понять. Поэтому даже не будет пытаться объяснить. Но молча уезжать, будто сбегать — тоже неправильно. Особенно после того, что произошло ночью. Его совесть душит так, что хочется выть, рвать на себе волосы. — Давай вернёмся к работе, — Тэхён встаёт, чувствуя, как ноги дрожат. — Я могу постоять на кассе. Он проходит за стойку, садится на высокий стул, оставляя Чону в торговом зале.***
Как только стрелка на часах перевалила за десять вечера, они вышли из магазина, не задерживаясь ни на секунду. Чона торопливо накинула джинсовку, хотя на улице было тепло. В его мыслях ни разу не промелькнула мысль о том, что нужно вернуться на ферму. Вместо этого хотелось только одного — быстрее увидеть Чонгука. Убедиться, что он дышит. А страх, который грыз изнутри весь день, был всего лишь игрой воображения. Дорога до дома была странной. Она всегда такой была — извилистой, петляющей между полями и лесом, но Тэхён задумался об этом только сейчас. Сначала через город, где горели редкие фонари и изредка проезжали машины, потом по дороге через поле, где темнота казалась гуще, а небо ближе. А дальше — по насыпной дороге через лес, где уже стемнело окончательно. Их встретил Джахён. Он стоял на крыльце, скрестив руки на груди, и Тэхён впервые заметил, как он устал за эту ночь. Морщины стали глубже, плечи опустились, взгляд потускнел. Он взял на себя заботу о тройняшках, пока Шарлотта отдыхала. В гостиной были разбросаны листы бумаги, карандаши и краски — беспорядок творческий, хаотичный, но в нём Тэхён уже привык видеть что-то родное, что ассоциировалось только с этой семьей. Ужин Шарлотты, как всегда, был на высоте. Хотелось даже облизать тарелку, но напоминал себе, что он в гостях, что нельзя, что нужно держать себя в руках. За столом молчали взрослые — Джахён нарезал мяту в тарелке, Шарлотта то и дело смотрела в сторону лестницы, ведущей на второй этаж. В основном тараторили мальчишки — они что-то рассказывали только Тэхёну, плевались жеваной салфеткой в Чону, спорили, кто быстрее бегает, и ни строгий взгляд отца, ни слова матери не работали. Тэхён кивал, иногда вставлял пару нейтральных или восхищённых фраз, но мысленно не был за столом. Хотелось бросить всё и подняться в комнату, но замечание Шарлотты — «Чонгук всё ещё спит» приземлило его. Всё, что им оставалось — ждать. После ужина дом погрузился в полумрак и спокойствие. Родители уложили тройняшек — долго уговаривали, читали сказки, пели колыбельные, и сами ушли спать. Чона потащила Тэхёна в свою комнату, твердо уверяя, что им лучше спать на одной кровати, потому что так удобнее. Кому из них удобнее — он так и не понял. — Значит, варианта принести матрас нет? — спросил он, стоя на пороге её комнаты, где все так же пахло сливами. — Нет, — Чона залезла под одеяло, похлопала по свободному месту рядом. — Вообще нет. Я хочу спать с тобой. Тэхён закатил глаза на свою последнюю неудачную попытку переубедить её, но всё равно лёг с краю кровати, натянул одеяло до подбородка и уставился в потолок, где мерцали нарисованные звёзды. Чона выключила свет, перепрыгнула через него и прижалась спиной к стене. По привычке закинула на него руку и ногу, прижалась щекой к плечу и затихла. Тэхён не думал об удобстве. Он вообще не рассчитывал спать с Чоной. Когда её дыхание выровнялось, стало глубоким и ровным, он понял, что не сможет просто лежать и ждать. Осторожно, почти невесомо, он вылез из её объятий, придерживая одеяло, чтобы не скрипеть пружинами. Вышел из комнаты, притворив дверь за собой, и замер в коридоре. Коридор казался слишком мрачным. Вьющиеся растения, ползущие по стене, отбрасывали крючковатые, странные тени похожие на лапы. Но сейчас страха не было, только потребность и тихая, почти отчаянная надежда. Дверь поддалась с едва слышным, робким щелчком. Тэхён замер на пороге, едва дыша, боясь нарушить покой. Он стоял в полумраке, не решаясь переступить невидимую черту между надеждой внешнего мира и этой пугающей тишиной реальности. Сердце глухо, панически колотилось где-то в горле. Одно дело — знать, что Чонгук лежит у себя в комнате, окружённый комфортом и заботой, и совсем другое — оказаться здесь лицом к лицу со своим главным страхом. Увидеть его бледным, неподвижным, почти неживым. И осознать, что если бы не он, Чонгук не лежал бы сейчас с перевязанными ранами и не мучался от боли, а, наверное, сидел с ним, разговаривал, возможно, целовал… Но осознание того, что Чонгук совсем близко, перевесило панику. Сделав глубокий, дрожащий вдох, Тэхён переступил порог. Каждый шаг по паркету казался оглушительным, хотя он шёл на цыпочках, почти невесомо, боясь, что даже шорох одежды может разбудить. Подойдя ближе к кровати, он остановился. Взгляд лихорадочно, с замиранием сердца пробежал по лицу Чонгука — бледному, осунувшемуся, но спокойному. И в груди наконец ослабла та тугая, удушающая хватка, которая держала его весь день. Первое, что он заметил — совершенно чистые бинты. Белоснежные, свежие, без единого пятнышка крови. Они показались Тэхёну самым прекрасным зрелищем за последние дни. Наверное, немало усилий приложил тот врач, чтобы залечить такие глубокие, рваные раны. Тэхён протянул дрожащую руку и очень мягко, едва касаясь, зарылся пальцами в растрёпанные волосы. Чонгук не пошевелился, только дыхание стало чуть глубже, будто он чувствовал это прикосновение даже сквозь сон. Тэхён аккуратно, с невыразимой нежностью поправил запутавшиеся, слипшиеся пряди, убирая их со лба. Волосы были мягкими, тёплыми, и это осязаемое ощущение живого тепла окончательно растопило ледяной шок внутри. Он осторожно, стараясь не издать ни звука, опустился на край кровати. Внезапная потребность быть ещё ближе, почувствовать ритм чужого сердца, услышать его дыхание, ощутить пульс под кожей — стала невыносимой. Тэхён лёг на самый край, вытянувшись в струнку, занимая лишь крошечную полоску матраса, чтобы ни в коем случае не потревожить, не задеть раненые плечи или грудь. Он замер, почти не дыша, превратившись в безмолвную тень рядом с Чонгуком. Стоило его голове опуститься на подушку рядом, как навалилась свинцовая, изнуряющая усталость всех последних дней и особенно последней ночи. Но вместе с ней пришло и абсолютное, глухое умиротворение. Тот самый, едва уловимый из-за запаха антисептиков аромат ягод окутал его, даря такое необходимое сейчас чувство безопасности. Тэхён закрывает глаза, вслушиваясь в ровное, тихое дыхание рядом. Ему было плевать, что будет утром, когда их застанет Шарлотта или Чона. Сейчас существует только этот момент. Тепло Чонгука под боком и тихий, размеренный стук двух сердец. В этот момент время окончательно завязалось в узел. Когда ресницы Чонгука дрогнули и веки медленно, с явным трудом приоткрылись, у Тэхёна внутри будто оборвалась натянутая до предела струна. В глубине этих затуманенных, сонных, но таких знакомых глаз отразился он сам — растрёпанный, бледный от пережитого ужаса. Это спасение от удушья. Тьма безвестности, державшая Тэхёна в заложниках все эти часы, разом отступает, разбиваясь о мягкий свет глаз. В груди щемит с новой, почти невыносимой силой. Ему хотелось одновременно разрыдаться, уткнувшись в плечо, и попросить прощения за то, что ему пришлось пройти через этот ад из-за него. Когда сухие, бледные губы шевельнулись, и в тишине комнаты раздалось это тихое, чуть хриплое: — Привет. Мир вокруг окончательно встал на свои места. В этом простом, обыденном слове для Тэхёна заключается всё: и «я выжил», и «я с тобой», и «не бойся». Это голос его личной вселенной, пускай сейчас и звучащий слабо. На мгновение кажется, что если он ответит слишком громко, то всё исчезнет, окажется галлюцинацией его истощённого разума. — Привет, — он отвечает самым тихим, сокровенным шёпотом, который только мог из себя выдавить. Это слово вылетело почти беззвучно, одними губами. Тэхён слабо улыбается сквозь подступающие горячие слёзы облегчения. Они жгут, мешают смотреть, но он не вытирает их. Пусть смывают этот страх, эту боль, эту бесконечную ночь, которая наконец-то закончилась. Он впервые за долгое время по-настоящему выдохнул — глубоко, свободно, без этой противной дрожи в груди. Но улыбка сразу же пропадает, тает, как утренний туман под лучами солнца, когда Чонгук через боль и силу поворачивает голову к нему. Движение медленное тяжёлое, каждое сокращение мышц отдаётся напряжением на лице. Нет привычной глубокой чёрной радужки, в которую он смотрел каждый раз, когда Чонгук был в человеческом облике. И не было мистической, пугающей желтизны, которая появлялась, когда в нём просыпался зверь. Вместо этого — глубокий, насыщенный, почти кровавый оттенок, который залил радужку, превратив её в два тёмных, мерцающих рубина. — Твои глаза… — Тэхён сглатывает, слова застревают где-то на полпути. — Они красные.
