Глава 15. Альфа и омега
21 июня 2026 г., 10:37
— Тебя это пугает? — голос Чонгука звучит тихо, хрипло, он всё ещё не до конца выбрался из липкой, тягучей пучины сна. Глаза полуприкрыты, дыхание глубокое, прерывистое, он пытается скрыть дискомфорт, но хмурые брови и напряжённые губы выдают его с потрохами. Каждое движение даётся через силу, каждое слово — маленькая победа над болью, которая, кажется, пульсирует в каждой клетке его тела.
— Нет, — Тэхён едва заметно улыбается, и эта улыбка, самая искренняя за последние дни, трогает уголки его губ, разгоняет тени на лице. Он теряет контроль над своими эмоциями с каждой секундой, позволяя себе чувствовать то, что так долго прятал за маской безразличия.
— Тогда мне всё равно, — Чонгук отвечает с той же лёгкой, почти неуловимой улыбкой, и в его красных глазах мелькает что-то тёплое.
Полумрак комнаты скрадывает углы, оставляя лишь их двоих в тесном, тёплом коконе одеял. Тэхён лежит на боку, подперев голову ладонью, и почти не дышит, боится нарушить хрупкое спокойствие, которое установилось между ними после бесконечного, кошмарного дня. Его взгляд медленно скользит по лицу Чонгука, очерчивает линию бровей, подмечает тень усталости под глазами и то, как расслабились наконец вечно напряжённые плечи. В груди разливается щемящее, до боли острое чувство облегчения.
— Я так переживал за тебя, — негромко признаётся Чонгук, и этот тихий, слегка охрипший голос звучит в ночной тишине как самая чистая исповедь.
Внутри у него всё переворачивается от этой несправедливой, отчаянной заботы. Он протягивает руку, едва ощутимо касаясь пальцами чужой щеки, словно проверяя, не растает ли этот момент, как морок.
— Ты за меня? — спрашивает он, и в его негромком голосе сквозит мягкая, укоризненная улыбка. — Это не я был при смерти сегодня утром.
Пальцы ласково очерчивают скулу, заправляют непослушную прядь волос за ухо. Ему хочется вобрать в себя всю ту боль, которую Чонгуку пришлось пережить, растворить их в этом неспешном прикосновении кожи к коже.
Чонгук перехватывает его ладонь, несильно сжимает трясущимися пальцами, прижимает к своим губам, не сводя тёмного, полного обожания и упрямства взгляда.
— Могу быть при смерти сколько угодно, лишь бы с тобой было все в порядке.
В этом признании столько глухой, пугающей жертвенности, что сердце пропускает удар. Ему до дрожи, до слабости в коленях страшно даже думать о том, что утро могло закончиться иначе. Он мягко высвобождает пальцы, только ради того, чтобы переплести их с пальцами Чонгука, сжимая так крепко, насколько хватает сил, удерживая в реальности.
— А если меня не устраивает такой расклад? — шепчет он, и в глазах на мгновение блестит тщательно скрываемая уязвимость. Это не просто вопрос, это мольба больше так не рисковать.
Чонгук едва заметно улыбается, слабо, но с той самой непоколебимой уверенностью, которая всегда и злила, и восхищала.
— Поэтому я тебя и не спрашивал.
В этом выдохе нет вызова, только абсолютная, безоговорочная капитуляция перед своими чувствами. И в этой тесной, почти осязаемой близости, под стук двух бьющихся в унисон сердец, приходит глубокое, умиротворяющее понимание, что в их отношениях что-то заискрило.
Время словно замедляет свой ход, превращаясь в густой, тягучий мёд. Тэхён не сводит глаз с Чонгука, жадно ловя каждое его движение. Чонгук то и дело прикрывает веки, и в эти секунды его лицо кажется пугающе бледным, но стоит ему снова распахнуть глаза, как он тут же косится на Тэхёна. В этом коротком, слабом взгляде читается одна и та же отчаянная, почти детская надежда, что его омега рядом. Тэхён отвечает ему едва заметным кивком и мягким нажатием переплетённых пальцев, безмолвно доказывая, что он — не сон.
Идиллия рушится, когда Чонгук вдруг тяжело вздыхает, откидывает край тёплого одеяла и делает слабую, но упрямую попытку сесть, упираясь ладонями в матрас.
— Куда ты? Тебе нельзя вставать, — тут же возмущается Тэхён, придерживая его за плечо и пытаясь уложить обратно. Внутри мгновенно вспыхивает прежний, ещё не утихший страх.
— В горле пересохло, — сипло отзывается Чонгук, но попыток подняться не прекращает.
— Я тебе принесу. Лежи.
— Лучше сходи со мной, — тихо, почти просительно произносит Чонгук, окончательно опуская босые ноги на прохладный пол.
Тэхён всматривается в его упрямое лицо и понимает, что спорить бесполезно — Чонгуку жизненно важно чувствовать себя живым, а не беспомощным узником этой постели. Тэхён не перечит. Он мягко подставляет своё плечо, позволяя Чонгуку опереться, но действует при этом с предельной осторожностью. Внутри всё сжимается от глухого ужаса, боится сделать лишнее движение, боится нажать сильнее, боится, что под слоями бинтов снова проступит кровь и свежие швы не выдержат.
Они медленно, шаг за шагом, преодолевают ступени деревянной лестницы. На кухне царит полумрак. Комнатный свет здесь не нужен, сквозь широкое окно льются потоки бледного лунного сияния, окрашивая дом в серебристо-стальные тона и придавая всему вокруг налёт какой-то мистической, звенящей отстранённости. Кажется, будто они остались совершенно одни на осколках замершего мира.
Чонгук с тихим вздохом опускается на небольшой диванчик у окна, устало прислонившись спиной к стене. Тэхён позволяет себе похозяйничать на чужой территории, наощупь находит в верхнем шкафчике стеклянный стакан и аккуратно, стараясь не шуметь, наливает чистую воду из графина.
— Держи, — шёпотом произносит он, протягивая стакан.
Чонгук принимает воду, его пальцы слегка подрагивают, когда он делает несколько жадных, торопливых глотков. Тэхён садится на стул напротив, не отрывая от него пристального взгляда, готовый в любую секунду перехватить стакан или подстраховать.
Внезапно Чонгук замирает. Опустив руку с водой на колено, он устремляет задумчивый, потерянный взгляд в окно. Там, в чернильной вышине, луна уже начала свой медленный исход, теряя округлость и сходя на убывание, а звёздное крошево всё так же неподвижно и холодно сияет, словно им не было дела до земных трагедий.
— Я не обратился, — негромко произносит Чонгук, и в его голосе звучит странное, ошеломлённое эхо. Он смотрит на свои ладони, словно сам не верит в то, что только что сказал.
Тэхён вздрагивает, и его глаза удивлённо округляются. За всей этой утренней суматохой, за запахом крови и леденящим страхом потери, он совершенно забыл о времени. Он глупо, непростительно упустил из виду главное: сейчас глубокая ночь, а Чонгук всё ещё сидит перед ним в теле человека, а не дикого оборотня. Никакой шерсти, никаких когтей, никакого безумия в глазах. Только бледная человеческая кожа и усталость.
— Да... — Тэхён чувствует, как с его души сваливается огромный, давивший камень, и по телу разливается долгожданное, почти блаженное успокоение. Он слабо кивает, и на его губах впервые за сутки появляется искренняя, облегчённая улыбка. — Да, Чонгук. Может, ты наконец-то подчинил это проклятье.
Чонгук переводит на него взгляд, в котором затаённая боль пополам мешается с робким, едва зародившимся предчувствием свободы.
— Надеюсь, что ты прав, — выдыхает он, и в этом тихом выдохе, затерявшемся в серебряном лунном свете, впервые звучит что-то похожее на веру в себя и их общее завтра.
Тишина кухни снова смыкается вокруг них, нарушаемая лишь тихим тиканьем часов на стене. Тэхён неотрывно смотрит на Чонгука, и в его голове крутится вопрос, который он не решался озвучить.
— Ты помнишь, что было прошлой ночью? — робко спрашивает Тэхён.
Внутри него борются два противоположных чувства, он и сам не знает, как было бы лучше — чтобы Чонгук забыл, что было, как страшный сон, или чтобы помнил всё до единой секунды.
— Смутно, — признаётся Чонгук, слегка нахмурившись, словно пытаясь выудить из темноты собственной памяти ускользающие образы. — Я пошёл за тобой в лес... Помню, как мы наткнулись на оборотней из чужой стаи. Они хотели напасть на тебя. А потом… Ничего.
Чонгук опускает голову и смотрит на свои ладони. Тэхён замечает, как их пробивает мелкая, едва заметная дрожь от глубокого физического истощения. Каждое движение даётся Чонгуку с трудом, израненное тело ноет, кожу неприятно стягивает под бинтами. Повязки прилегают к груди настолько плотно, что ему тяжело сделать даже самый обычный, глубокий вздох.
— А ты? — Чонгук резко поднимает взгляд на Тэхёна, и в его глазах мелькает секундное замешательство. Он трясёт голой, словно пытаясь прогнать туман. — А... Прости, я... Мозги вообще не работают. С чего бы тебе помнить.
Тэхён не удерживается от мягкой, тёплой улыбки. Он подпирает подбородок ладонью, с откровенным умилением глядя на этого насупившегося, уставшего альфу. В груди разливается такое концентрированное счастье, что дышать становится трудно. Ему безумно, до экстаза приятно снова видеть Чонгука живым, слышать его хрипловатый голос и вдыхать этот едва уловимый, запах сладких и таких вкусных ягод.
— Давай вернёмся в кровать, — ласково произносит Тэхён, поднимаясь со стула. — На сегодня тебе точно хватит похождений.
У Чонгука нет ни единого шанса, да и желания отказаться. Он подчиняется с тихой, покорной безвольностью, принимая эту редкую, заботу, от которой его сердце трепещет и заходится в неровном ритме.
Прежде чем подняться, Чонгук осторожно протягивает руку и находит ладонь Тэхёна. Их пальцы медленно переплетаются. Тэхён не медлит ни секунды, он сжимает чужую ладонь чуть крепче, делясь своим жаром и безмолвно признаваясь самому себе — эту ночь он просто не сможет пережить без Чонгука. Ему жизненно необходимо чувствовать этот пульс под своими пальцами, чтобы окончательно поверить, что всё позади.
***
Утро Тэхёна началось в тот тягучий час, когда солнце уже перевалило за зенит, а голова наполнилась болью от переизбытка сна. Он проснулся от собственного голодного урчания и долго не мог сообразить, как вообще удержался на кровати — всю ночь он провёл на самом краю, боясь ненароком задеть Чонгука, и теперь затёкшая поясница ныла, напоминает, что одно неловкое движение во сне могло закончиться падением. Чонгук спал ещё дольше. Он не пошевелился, даже когда солнце бесцеремонно залило комнату светом, и пропустил поздний завтрак, который Шарлотта заботливо оставила на столе, накрыв полотенцем. Тэхён спустился вниз и теперь сидит на кухне, медленно потягивая сок. В гостиной негромко бормочет телевизор, Шарлотта смотрит очередную серию сериала, пока гладит гору свежевыстиранного белья. В доме царит тот особенный покой, который бывает только после большой беды. Воздух наполнен ароматами сушёных трав, висящими под потолком, и свежим, чуть пудровым запахом порошка. Слышится лишь мерное пыхтение утюга и негромкое, едва различимое напевание Шарлотты под нос. Жара, проникающая сквозь стёкла, кажется уютным одеялом, убаюкивающим и дарящим чувство безопасности. Когда время перевалило за два часа, на лестнице слышатся тяжёлые, но ритмичные шаги. Чонгук выглядит заметно бодрее, хотя на свежих бинтах в паре мест всё же проступают крохотные, как бусины, капли крови. — Доброе утро, — негромко произносит он, проходя в гостиную. Шарлотта тут же отставляет утюг. Чонгук подходит к ней и крепко, насколько позволяли раны, обнимает. Она спрячет лицо у него на груди, украдкой вытирая слёзы краем рукава, и они замирают так на несколько долгих минут. Никто не хочет отпускать первым, мать проверяла, действительно ли её сын выжил, а сын впитывал исцеляющее ощущение материнских объятий. — Покушай, тебе нужно набираться сил, — попросит она, нежно гладя его по щеке и заглядывая в глаза. — Спасибо, мам, — Чонгук накрывает её ладонь своей, на мгновение прикрыв веки. Он отстраняется первым, но направляется не к обеденному столу. Чонгук подходит к Тэхёну. Не говоря ни слова, он мягко цепляет пальцами его подбородок, заставляя поднять голову, и накрывает его губы своими. Это был неспешный, глубокий и невероятно чувственный поцелуй без требования, без жажды обладания, лишь с тихой благодарностью за то, что Тэхён был с ним всё это время. Слегка сжав его губы напоследок, Чонгук наконец отходит и садится рядом. Он ест с завидным, почти волчьим аппетитом. Тэхён наблюдал за ним, и в голове мелькает успокаивающая мысль: «Значит, скоро совсем поправится». Но следом за ней его внезапно окатывает ледяной волной осознания — ферма. Он не был там больше суток. Животные, уход, присмотр, всё было брошено на произвол судьбы. — Вижу, тебе уже лучше, — обращается Тэхён к Чонгуку, стараясь скрыть возникшую тревогу. — Сегодня я вернусь на ферму. Нужно проверить, как там всё без меня. Чонгук, увлечённо расправлявшийся с беконом, кивает и отвечает подозрительно быстро: — Хорошо. Тэхён замирает с занесённым стаканом. Это краткое согласие вызывает целый рой подозрений. До странности непривычно, что Чонгук, тот самый Чонгук, который всегда отчаянно цеплялся за его руку и не хотел отпускать ни на шаг, теперь так легко и спокойно позволяет ему уйти. Никаких условий, никаких ультиматумов или вытянутых обещаний вернуться. Эта внезапная покорность кажется Тэхёну затишьем перед какой-то новой, ещё не ясной ему бурей. И эта буря не заставляет себя долго ждать. Когда Тэхён уже прощается с Шарлоттой, искренне благодаря её за тепло и гостеприимство, на пороге дома внезапно появляется Чонгук. Он морщится от боли, но упрямо накидывает на забинтованные плечи широкую отцовскую рубашку в клетку. — Чонгук, ты куда? — тут же принимается суетиться Шарлотта, всплескивая руками. — Тебе нельзя вставать! А если швы разойдутся? Назад в постель! — Не разойдутся, мам, всё хорошо, — глухо, но непреклонно отзывается он. Он медленно спускается по деревянным ступенькам крыльца и останавливается около Тэхёна, обдавая его едва уловимыми ароматами мятной пасты и апельсинового сока. — Идем? — спрашивает Чонгук, как ни в чём не бывало засовывая руки в карманы потёртых джинсов. Тэхён на секунду лишается дара речи, переводя взгляд с его бледного лица на полностью расстёгнутую рубашку, из-под которой виднеются белые полосы бинтов. — Ты никуда не идёшь. Совсем с ума сошёл? — наконец возмущается он, пытаясь разглядеть в этих красных, упрямых глазах хотя бы грамм здравомыслия. Но не находит и намека. Вот почему он так легко согласился отпустить его на ферму — потому что изначально собирался потащиться следом. Чонгук недовольно цыкает, закатывая глаза, и, не сказав больше ни слова, просто отворачивается. Он уходит со двора первым, слегка прихрамывая, но удерживая спину прямой. Тэхён устало трёт переносицу, чувствуя, как внутри закипает глухое раздражение вперемешку с обречённым умилением. Спорить с этим упрямцем сейчас — только зря тратить нервы и силы. Чонгук всё равно сделает так, как хочет, даже если ему придётся ползти. — Я присмотрю за ним, — оборачиваясь к застывшей на крыльце матери, негромко сообщает он. — Спасибо тебе, Тэхён, — тихо, со слезами на глазах отвечает Шарлотта, прижимая ладонь к груди. — За всё спасибо. Тэхён коротко машет ей на прощание и быстрым, размашистым шагом догоняет Чонгука, чья упрямая фигура уже маячит на границе леса.***
Первое впечатление о Чонгуке оказалось настолько странным и отталкивающим, что поначалу вызывало лишь глухую ярость, раздражение и подступающую к горлу тошноту. Тэхён до сих пор не может понять, как в одном человеке уживаются пугающая грубость и абсолютная уязвимость, железобетонная самоуверенность и неуклюжая, ломаная забота. Однако со временем это сокрушительное чувство переросло в какую-то нелепую неловкость. Каждое слово Чонгука, его размашистые действия и даже его отсутствие одновременно выводят из себя и разжигают жгучее любопытство. Тэхён ловит себя на мысли, что начинает привыкать к этому хаосу, к постоянному присутствию, к дурацким просьбам, которые то и дело вырывают его из собственных мыслей. И как раз в тот момент, когда он окончательно забывает о прежней вражде, Чонгук упрямо напоминает о ней снова капризами и беспомощностью, которая заставляет Тэхёна одновременно и злиться, и бросаться на помощь. — Принеси другую подушку, — ноет Чонгук, с трудом ворочаясь на диване в гостиной. Его голос требовательный доносится через открытое окно. — Тэхён, мне на этой неудобно. Тэхё-ё-ё-ён! Тэхён замирает посреди двора, крепче сжимая в руках пустой железный таз. Солнце нещадно печёт макушку, тёплый ветер треплет волосы, и на секунду ему безумно хочется спрятаться среди развешанных на верёвках влажных простыней, сделать вид, будто он оглох или его здесь вовсе нет. Но бельё не скроет его целиком, а Чонгук, кажется, обладает сверхъестественной способностью находить его везде. После их возвращения, на ферме всё выглядит куда спокойнее, чем обычно. Даже Руди мирно спит на солнышке, не поднимая головы. Старый флюгер лениво крутится на крыше, издавая едва слышный скрип. Лишь петух изредка кукарекает, напоминая, что жизнь на ферме продолжается, несмотря ни на что. Чонгук сразу же занял диван и это кажется Тэхёну вполне логичным, даже выгодным решением. Так он не будет постоянно мелькать перед глазами, отвлекать и требовать внимания. По крайней мере, именно так Тэхён думал изначально. Но реальность оказывается куда более изнурительной. Занявшись скотом, Тэхён то и дело разрывается между загонами и домом, без конца бегая к дивану ради мелких, абсурдных просьб. То Чонгуку солнце бьёт прямо в глаза, и нужно задёрнуть шторы. То он не может отыскать пульт от телевизора, который лежит на столике перед ним. То вода кажется слишком холодной, и её необходимо подогреть, но не до кипятка, а ровно до такой температуры, чтобы «язык не обжигало». Тэхён и сам был рад помочь, порой делая даже больше, чем от него требуют. Он без сожаления отдаёт Чонгуку завалявшуюся пачку чипсов. Отдаёт последний в холодильнике клубничный йогурт. Отдаёт песочное печенье, которое он, кстати, тоже любит. Двигает ближе экран телевизора и шире распахивает окно, запуская в комнату прохладу, потому что Чонгук жалуется на духоту. Но Чонгуку всё это будто и не нужно. Он продолжает капризничать, сыпать дурацкими поручениями и намеренно действовать на нервы, словно избалованный ребёнок, впервые оставшийся без присмотра. — Ну, Тэхён, поменяй подушку, чего тебе стоит! — голос Чонгука становится жалобным, почти плаксивым, и Тэхён закатывает глаза, чувствуя, как внутри закипает раздражение. — Я вообще-то ранен! У меня всё болит! — Ничего у тебя, блять, не болит, — тихо ругается Тэхён под нос, поправляя на плече полотенце. — Придурок. В этот момент Тэхён готов задушить его этим самым полотенцем. Шагнув в дом, он громко хлопает дверью так, что звенят стёкла в кухонном шкафу, и раздражённым, уверенным шагом направляется в собственную спальню. Схватив подушку, на которой спал всё это время, он на секунду замирает. Она хранит его запах, тепло, сны и страхи. — Держи, — бросает он подушку прямо в Чонгука, почти не глядя. Она падает точно на колени и Тэхён чувствует секундное удовлетворение от того, что не промахнулся. — Ещё капризы будут, или я могу наконец-то заняться делами? Чонгук крепко прижимает к груди подушку, и на его лице расцветает что-то похожее на искреннюю благодарность. Но Тэхён уже научен горьким опытом — он знает, что это ненадолго. Что через пять минут последует новая просьба. — Да, будут, — Чонгук решительно отбрасывает в сторону плед и садится на диване, закусив губу, сдерживая стон от тянущей боли. — Нужно потуже затянуть повязки. Сам я никак не справлюсь. Он смотрит на Тэхёна снизу вверх и в этом взгляде столько жалости, что Тэхён на секунду теряет дар речи. В этот миг Чонгук становится похож на побитого щенка, на чьи плечи обрушились все страдания этого мира. И Тэхён, который ещё минуту назад готов был придушить его, чувствует, как всё переворачивается от острой, непереносимой нежности. — Ладно, — выдыхает он, демонстративно сложив руки на груди. — Но потом ты мне дашь спокойно заниматься делами. Мне ещё кучу всего нужно сделать. — Обещаю, — Чонгук серьезно протягивает ему мизинец, и в глубине его глаз вспыхивает едва заметный, хитрый огонёк. Тэхён скептически смотрит на их маленькую клятву, колеблется секунду, но всё же скрепляет её, крепко сжав чужой палец своим. Прежде чем отпустить, Чонгук слегка ведёт подушечкой пальца по его ладони, заставляя Тэхёна незаметно сглотнуть. Чонгук устраивается удобнее, двигается к самому краю дивана и в ожидании замирает. Тэхён подходит ближе. Его руки, тёплые и пахнущие стиральным порошком и мылом, касаются широкого плеча Чонгука. Кожа Тэхёна немного грубая от жёсткой воды на ферме, но Чонгук этого словно не замечает, он лишь шумно выдыхает через нос, когда Тэхён аккуратно, слой за слоем разматывает бинты на его шее. Ему приходится наклониться ниже, почти вплотную к чужому лицу, плавно переходя на грудь. Чонгук сидит неподвижно, но Тэхён кожей чувствует, какой от него исходит плотный, лихорадочный жар. «Останутся жуткие шрамы», — думает Тэхён, стараясь не рассматривать грубые швы на ранах, но на удивление нет никаких покраснений или воспалений, что не может не радовать. Хотя по лицу Тэхёна этого не видно, оно отражает лишь предельную сосредоточенность и тяжёлые мысли о той безумной ночи, когда эти раны появились. Он до сих пор уверен, что виноват в этом только он один. — Надо обработать швы, — слишком быстро тараторит он, отчаянно нуждаясь в том, чтобы разорвать эту душную близость. Тэхён поспешно скрывается за поворотом в ванную. Там он находит универсальный антисептик и слишком долго рассматривает флакон, выискивая срок годности. Вернувшись, он смачивает прохладным средством ватку и прикладывает её к шву, еле касаясь, не зная, что именно сейчас почувствует Чонгук. Но тот мгновенно хмурится и резко шипит сквозь зубы, подаваясь назад. Тэхён тут же отдёргивает руку, виновато опуская глаза. — Больно? Прости, я не хотел, — говорит Тэхён, собираясь убрать ватку, но Чонгук перехватывает его запястье. Хватка, несмотря на ранения, остаётся горячей и сильной. — Больно, — соглашается Чонгук низким голосом. Он смотрит на Тэхёна снизу вверх, и этот взгляд уже совсем не похож на щенячий. — В детстве, когда у меня что-то болело, мама целовала это место, и всё сразу проходило. Может, и ты попробуешь? Прежде чем Тэхён успевает возмутиться, Чонгук уверенным движением тянет его на себя, усаживая на колени лицом к лицу. Тэхён оказывается в ловушке, слишком остро ощущая чужие крепкие бёдра под собой и горячее дыхание на своей шее. Ему остаётся лишь мысленно корить себя за то, что так глупо поверил в чужую слабость, пока им так нагло и красиво воспользовались. — Вот пусть мама тебя и целует! — Тэхён пытается вырвать руку из цепкой хватки, но ладони Чонгука тут же скользят вверх и плотно ложатся на его талию, слегка сжимая её сквозь ткань футболки. — Отпусти, ты обещал, что отстанешь от меня. — Ты начал обрабатывать швы. Так и продолжай, чего остановился? — Чонгук говорит это почти в самые губы Тэхёна, заставляя того замереть. Взгляд Чонгука намеренно опускается ниже, останавливаясь на приоткрытых губах Тэхёна. — Тогда дай мне встать. — Не дам, — Чонгук едва заметно улыбается, и его ладони на талии Тэхёна сдвигаются чуть ниже, притягивая его к себе ещё плотнее. — Так тебе не придётся наклоняться и лишний раз напрягаться. — Ты обо мне так заботишься? — ухмыляется Тэхён, делая последнюю, чисто символическую и абсолютно бесполезную попытку вырваться. — А о ком ещё? — Чонгук придвигается ещё на какой-то непозволительный миллиметр ближе, так что их кончики носов почти соприкасаются. — Да с такой заботой лучше вообще ни о ком, — фыркает Тэхён, чувствуя, как лицо обдаёт румянцем от этой удушающей близости. — Сиди и молчи тогда, пока не обработаю. Чонгук и вправду сидит молча, беспрекословно подчинившись приказу. Его ладони остаются на талии Тэхёна, едва заметно, лениво поглаживая кожу сквозь тонкую ткань, но этого короткого, размеренного движения достаточно, чтобы внутри у Тэхёна всё натянулось, как струна. Самое невыносимое — это взгляд. Чонгук не отводит глаз ни на секунду. Он слишком пристальный, внимательный, изучающий. Пробирает Тэхёна до самых внутренностей и зажигает в них медленный, тягучий пожар. Раньше Тэхёну казалось, что глаза Чонгука — цвета свежей крови, цвета её жажды и дикой страсти, но теперь, в этой светлой гостиной, он уже совершенно в этом не уверен. Сейчас они кажутся ему цвета дикой земляники или спелой красной смородины — самые сочные, налитые солнцем ягоды, которые прячутся в густой чаще и которые далеко не каждому дано отыскать. И Тэхён, вопреки здравому смыслу, считает их красивыми до безумия. Ватка, пропитанная антисептиком, мягко скользит по чужой коже. Тэхён тщательно обрабатывает каждый сантиметр возле швов, и, как и ожидалось, Чонгук больше не подаёт вида, что ему больно. Он даже не морщится. Тэхён мысленно усмехается собственной глупости, он ведь до смешного доверчив, стоит только Чонгуку включить эту свою раненую, беззащитную харизму. — На моей шее много ран? — негромко спрашивает Чонгук, нарушая тишину. Его низкий голос вибрирует прямо в грудь Тэхёна. Тэхён на секунду замирает, судорожно соображая, как бы помягче объяснить, что его шею и плечи словно разодрала дикая стая собак, как какую-то плюшевую игрушку. Вряд ли для этого найдутся подходящие, деликатные слова, а если они и найдутся, то выговорить их сейчас, сидя у Чонгука на коленях, он точно не сможет. — Достаточно, — увиливает он от прямого ответа, пытаясь сосредоточиться. — Не все они оставлены оборотнями из чужой стаи, — многозначительно тянет Чонгук. Его ладони на талии Тэхёна сжимаются чуть плотнее, властно прижимая его к себе, так что между их телами практически не остаётся свободного пространства. — В каком смысле? — Тэхён хмурится. Сначала это кажется ему очередной глупой шуткой, попыткой развести на эмоции или новой порцией флирта, но непривычно серьёзный тон Чонгука мгновенно рассеивает все сомнения, отзываясь лёгкой дрожью в руках. — Одну из этих ран оставил ты. Когда укусил меня. Тэхён на мгновение полностью цепенеет. Пальцы с ватным диском замирают в паре сантиметров от чужой ключицы. Это состояние шока оглушает сильнее, чем если бы на ферме прямо сейчас рухнула крыша. В следующую секунду Тэхёна с головой накрывает лавина удушающей, ядовитой вины. Он сам доставил Чонгуку эту боль. Он, собственными зубами, заставил пройти через это мучение, прекрасно зная насколько он Чонгуку небезразличен. И даже то упрямое оправдание, что в ту ночь Тэхён был совершенно не в своём уме, сейчас кажется ему жалким, ничтожным лепетом. Вина проедает в груди огромную дыру. — Давишь на жалость? — сквозь зубы цедит Тэхён. Его голос звучит резко, почти грубо, но это лишь попытка защититься. Груз вины в эту секунду тяжелеет ровно вдвое, сдавливая сердце так, что становится трудно дышать. — Нет, — Чонгук смотрит прямо в его мечущиеся глаза, и на его губах играет едва заметная, мягкая усмешка. — Пока только на совесть. — Извини. Если бы я мог себя контролировать в тот момент... — Мне не нужны твои извинения, — жёстко перебивает Чонгук, и его ладонь на мгновение перемещается на затылок Тэхёна, слегка перебирая волосы, успокаивая. — Тем более за такие пустяки. — Тогда зачем ты мне вообще это рассказал? — Тэхён растерянно моргает, чувствуя себя абсолютно обезоруженным. Чонгук ничего не отвечает. Он лишь слегка наклоняет голову вбок, натягивая кожу и подставляя под солнечный свет свою шею. Тэхён видит, как его крепкие мышцы едва заметно сводит от напряжения, как бьётся пульс на сонной артерии под свежим рубцом. — Поцелуй там, где болит. От абсолютной, чистейшей абсурдности этой ситуации Тэхён не выдерживает и слабо, горько улыбается. Надавить на его совесть, прекрасно зная, как эта самая совесть заживо сжирает его мозг каждый раз, когда он смотрит на эти проклятые бинты, — это, конечно, верх эгоизма и по настоящему удачный расчёт. Настоящий манипулятор. Но то, что Чонгук не держит на него зла, что в его действиях нет ни капли обиды или упрёка, даёт Тэхёну какой-то внутренний, непреодолимый толчок. Тэхён наклоняется вперёд. Его дыхание обжигает чужую шею, и он трепетно, едва весомо оставляет мягкий, долгий поцелуй на горячей коже, в паре миллиметров от рваного шва. Чонгук под ним шумно вздыхает, и его пальцы до боли сильно впиваются в талию. Тэхён робко касается губами его горячей кожи вновь и вновь, почти невесомо, вдыхая этот одуряюще сладкий, ни на что не похожий запах. И на секунду в его сознании дикой вспышкой мелькает мысль: если Чонгук так же умопомрачительно пах и тогда, в полнолуние, то он слишком хорошо понимает своего внутреннего волка. Этого зверя, этого мужчину перед ним и впрямь хочется съесть, без остатка, подчиняясь какому-то голодному, первобытному инстинкту. Каждый новый поцелуй распаляет кожу Чонгука, точно тлеющие угли. Воздух в гостиной сгущается, становится липким и душным. Эти ласки больше не кажутся невинными, заботливыми извинениями, грань пройдена, и Тэхён это прекрасно осознаёт. Чонгук дышит глубже, его широкая грудь высоко вздымается, но он по-прежнему ни на чём не настаивает. Крепче сжимает ладони на талии, полностью отдавая себя в его власть и разрешая делать со своим телом всё, что тот пожелает. Тэхён медленно поднимается выше. Его губы скользят по чувствительной коже прямо под ухом, очерчивают чёткую линию челюсти, заставляя судорожно сглотнуть. — Теперь не болит? — едва слышно шепчет Тэхён. Чонгук не отвечает сразу. На его губах играет едва заметная, дразнящая улыбка, которая заводит Тэхёна ещё сильнее. Сквозь приоткрытое окно доносится ленивый скрип флюгера, но здесь, внутри, время словно закипает. Чонгук медленно, намеренно проводит ладонями вверх, скользя под край футболки, поглаживая чувствительную кожу ребер. Тэхён вздрагивает, но не отстраняется, напротив, подаётся вперёд, упираясь ладонями в спинку дивана. Его бедра, прижаты к чужим слишком плотно, настолько, что чувствуется возбуждение. Напряжение между ними становится почти осязаемым, густым, как предгрозовой воздух. Тэхён смотрит на него с вызовом и закипающим раздражением от того, как легко Чонгук контролирует ситуацию и манипулирует им, а Чонгук — с ленивым, уверенным превосходством хищника, который точно знает, что омега не остановится. Чонгук слегка приподнимает бёдра, заставляя Тэхёна ещё острее почувствовать твердый член через плотную ткань джинсов. Это движение — чистая провокация. — Не болит, — Чонгук скалится, и в его улыбке мелькает тень прежней насмешки, но глаза остаются серьёзными. — Но профилактика не помешает. Его пальцы очерчивают рёбра и плавно переходят на грудь. Короткие ногти, намеренно задевают чувствительные, ставшие твёрдыми соски. Тэхён резко выгибается в пояснице, сжимая спинку дивана, и до белизны в костяшках пальцев, закусывая губу, чтобы не издать ни единого звука. — Даже в таком положении наглеешь? — выдыхает Тэхён. — А кто мне запретит? Чонгук тихо смеётся. Этот мягкий звук спускается горячей волной в самый низ живота и завязывается в тугой, болезненный узел. Чонгук опускает потяжелевший взгляд на губы Тэхёна. Они влажные, слегка приоткрытые, которые словно дразнят и откровенно испытывают его терпение. А терпением Чонгук от природы не наделён. Но сейчас, когда Тэхён сидит сверху и так жадно пожирает его глазами, он находит в себе силы не растерять остатки контроля. Из принципа. Из чистого желания поставить на место и показать, как на самом деле тяжело сдерживаться рядом с человеком, с которым связана судьба. Чонгук вновь приподнимает бёдра, заставляя ещё острее, до дрожи в коленях почувствовать твёрдую плоть. Но Тэхён не намерен так просто идти у него на поводу. Его поцелуи становятся ленивыми, тягучими и невыносимо долгими. Сначала он прижимается губами к острым ключицам, оставляя влажные дорожки, и наконец слегка задевает зубами мочку уха. Чонгук под ним ощутимо вздрагивает, теряя прежнюю невозмутимость. Губы Тэхёна скользят по скуле, мажут по уголку чужого рта, но самого поцелуя он намеренно не даёт. Только сводящая с ума близость, горячее дыхание и ожидание, растягивающееся в бесконечность. — Что такое? — Чонгук приподнимает бровь, и в его голосе наконец появляется та самая выдавшая его хрипота, ломающая напускное спокойствие. — Мы уже не раз целовались. И поцелуи действительно были. И ласки. И сумасшедший, сносящий крышу секс. Тэхён помнит каждое прикосновение, каждый хриплый стон, каждую ночь, когда весь огромный мир сужался до размеров их сплетённых тел. Но он не помнит, чтобы хоть раз сам настаивал на них. Со стороны Чонгука они всегда были ожидаемы, неизбежны, как рассвет, как полнолуние, как проклятие. Ведь Чонгук никогда не скрывал своих чувств, открыто демонстрировал желание и не прятал горящего взгляда. Тэхён же просто принимал всё это как должное и почти ничего не давал взамен. Ни твёрдых обещаний, ни ложной надежды, ни даже простого, честного «я тоже». Правильно ли будет сейчас не просто принимать, но и отдавать? Свои поцелуи, своё время, свои глухие чувства, всего себя, когда времени не то что мало, его уже практически нет. Эта странная «недосудьба» длиной в две недели закончится послезавтра. Дед вернётся на ферму, Тэхён бросит вещи в багажник такси, и всё, что происходило между ними, навсегда останется здесь, на этой старой ферме, в доме Чонгука, в глухом лесу. А он уедет и никогда больше не вернётся. — Тэхён? — голос Чонгука становится тише, мягче, и в нём явственно проступает тревога, которую Тэхён отчаянно не хочет замечать. Он не хочет отвечать на эти вопросы. Не хочет говорить о неизбежном финале. Не хочет думать о том, что случится послезавтра. Перечеркивая все страхи, Тэхён резко обхватывает ладонями тёплые щёки Чонгука и целует его сам с какой-то животной, слепой яростью, вкладывая всю свою накопившуюся ненависть к самому себе за то, что вечно всё портит и так быстро прощает. За то, что не умеет просто быть здесь и сейчас. За то, что в эту самую минуту, поддаваясь слабости, он даёт Чонгуку очередной ложный повод верить. Обещает губами то, что никогда не сможет сдержать в реальности. Дарит надежду, которой изначально не было места в их сломанной истории. Поцелуй получается отчаянным, мокрым и обжигающим. Губы сминают губы, языки сплетаются в безмолвной, яростной борьбе — кто кого, кто глубже, кто не выдержит первым. Они словно пытаются съесть друг друга, растворить, превратить в часть себя, чтобы раз и навсегда исключить возможность расставания. Ни один не хочет отрываться. Воздух в лёгких стремительно кончается, грудь горит, но они продолжают цепляться друг за друга, потому что остановиться сейчас — значит признать окончательное поражение перед этой удушающей реальностью. Тэхён двигает бёдрами вперёд, трётся членом о его член через ткань, чувствуя, как чужая плоть мгновенно и мощно откликается на каждое его мимолётное движение. Одежда кажется лишней, глупой и абсолютно ненужной преградой. Ему хочется содрать её, разорвать в клочья, лишь бы чувствовать чистый жар кожи, сумасшедший пульс и дрожь чужого тела. — Тэхён, — хрипит Чонгук прямо в его мокрые губы, и в этом рваном шёпоте слышится последнее предупреждение, мольба и одновременно обещание сорваться. — Если ты сейчас не остановишься... — А ты хочешь, чтобы я остановился? — Тэхён приоткрывает потемневшие глаза, смотрит на него в упор из-под полуопущенных, подрагивающих век, и в его взгляде смешиваются чистый вызов, глухая боль и дикое желание. Чонгук ничего не отвечает. Он лишь крепко, почти до синяков впивается пальцами в его бёдра, и медленно закрывает глаза. Полностью сдаётся, позволяя себе быть ведомым. Хотя бы сегодня. Хотя бы в эту секунду. Хотя бы в этой тесной, душной гостиной, где время наконец-то остановилось, а весь остальной мир за окном просто перестал существовать. — Нет, — уверенно отвечает он. — Даже не вздумай останавливаться. Чонгук замирает. На секунду его дыхание перехватывает — то ли от удивления, то ли от того, как по-хозяйски Тэхён берет контроль. В красных глазах мелькает любопытство, почти нежное подчинение, но Тэхён отворачивается. Не сейчас, не когда внутри все кипит от желания, злости и отчаяния. Тэхён нетерпеливо стягивает с себя шорты. Ткань скользит по бёдрам и падает на пол. Он садится обратно на колени. Пальцы дрожат, ремень Чонгука заедает и не поддается. Тугая молния тоже словно дразнит, испытывая остатки терпения. Тэхён глухо рычит от растущего раздражения. — Чёрт, — шипит он, дёргая её сильнее. — Не нервничай, — Чонгук смотрит на него с легкой улыбкой. В ней нет насмешки, только бесконечное терпение, от которого внутри всё переворачивается. — Я никуда не денусь. Молния наконец поддается. Тэхён приспускает резинку трусов, наружу выскальзывает твёрдый член, который он сразу обхватывает ладонью. Бархатистая кожа скользит под пальцами, под ней отчетливо бьется жилка. Чонгук задерживает дыхание, ожидая. Движения руки становятся быстрыми, требовательными. Тэхён отказывается от долгих прелюдий, ему нужно видеть лицо Чонгука в момент пика. Нужно знать, что он способен подчинить себе этого дикого зверя, дать ему то же сносящее крышу наслаждение. Чонгук подается вперед, припадая губами к его груди. Тонкая ткань футболки мгновенно намокает от слюны, и Чонгук не сильно, но ощутимо прикусывает чувствительный сосок. Тэхён выгибается в пояснице, впиваясь пальцами в диван и сильнее сжимая член. Сдавленный стон тонет в душном воздухе гостиной. Горячая ладонь Чонгука спускается ниже, скользит по бедру и настойчиво ласкает промежность, размазывая смазку и заставляя Тэхёна плавиться от острого предвкушения. Тэхёна ведет от этого сумасшедшего коктейля из похоти и ласки. Но пальцев уже мало, он хочет ощутить эту жесткую заполненность, ту границу, за которой сотрется все остальное. Чонгук перехватывает его дыхание влажным, обжигающим поцелуем. Его язык проникает глубоко, сплетается в безмолвной борьбе. Каждая мышца сейчас похожа на натянутую струну. Он едва сдерживается, готовый наплевать на ноющие швы, сорваться и взять своё. Но Тэхён смотрит на него так, будто этот полдень — их последний рубеж. Чонгук приподнимает бёдра Тэхёна, пытаясь перехватить инициативу. — Я тебя люб... Тэхён резко, почти грубо накрывает его рот ладонью. Он знает, что услышит, и абсолютно уверен, что эти слова не должны прозвучать. — Ничего не говори, — шепчет Тэхён в самые губы, и голос срывается на уязвимую мольбу. — Пожалуйста. И не смей двигаться. Чонгук замирает. В его глазах отражается целая буря из боли и немого вопроса, но он подчиняется. Позволяет командовать собой, усмиряя хищный инстинкт. Тэхён привстает, нависая сверху. Горячая головка упирается в анус, медленно раздвигая податливые мышцы. Он опускается вниз сантиметр за сантиметром, сглатывая резкий вдох и привыкая к давлению. Ткани растягиваются, принимая член, пока Чонгук не входит в него полностью, до самого основания. Тэхён застывает на секунду, забывая как дышать. Внутри всё сжимается вокруг чужого члена. Чонгук держит обещание и не двигается, хотя его пальцы впиваются в бедра до красных пятен. — Тэхён, — выдыхает он в изнеможении. — Тсс. Тэхён заглушает его голос новым жадным, глубоким поцелуем, забирая этот стон себе. Он медленно двигается вверх и вниз, выстраивая ровный ритм. В душной гостиной больше нет мыслей о завтрашнем дне, остаются только альфа и омега, растворяющиеся друг в друге.***
Золотое поле ласково щекочет лодыжки, уходя к самому горизонту, где солнце нежно и заботливо тонет в предзакатной дымке. Теплые лучи обнимают плечи, но Тэхёна куда сильнее согревает пристальный взгляд Чонгука. Тот идет чуть позади, неторопливо срывая полевые ромашки и яркие капли васильков, упрямо пытаясь собрать для него аккуратный букет. Легкий июньский ветер сдувает с бутонов пыльцу, поднимая в воздух крохотные лепестки. Они путаются в волосах, едва ощутимо задевают ресницы и оседают на одежде ароматом нагретой солнцем травы. От далекой кромки леса ложатся длинные прохладные тени, окутывая простор умиротворением. Тэхён идёт не спеша, разглядывая пёстрый ковер под ногами. Мимо проносятся редкие стрекозы, а на стеблях дремлют крупные жуки, которых он аккуратно обходит. Вдруг среди сочной зелени мелькает нечто необычное. Тэхён приседает на корточки, завороженно разглядывая стебелек, и машет рукой: — Иди сюда. Чонгук не наклоняется, он опускается на корточки рядом, касаясь Тэхёна коленом. Летний ветер мгновенно раздувает полы его тонкой рубашки. Тэхён невольно улыбается, вспомнив, с каким трудом заставил его её надеть, ведь Чонгук искренне не понимал, зачем прятать тело. Но Тэхёну просто хотелось уберечь его забинтованные швы. — Смотри, — Тэхён указывает на траву. — Четырехлистный клевер. Чонгук мягко улыбается, любуясь его детской радостью. — Значит, меня ждет удача. Мне никогда так не везло, — он тихо смеется, а Чонгук аккуратно срывает хрупкий стебелек. Вертит его в пальцах и протягивает Тэхёну. — Не только удача. Он еще и к крепким отношениям, — подмечает Чонгук, но заметив растерянность Тэхёна продолжает: — Но вообще, он защищает от сглазов и злых чар. Пусть ни одно проклятие тебя больше не коснется. Тэхён прячет его в карман, чувствуя, как внутри разливается покой. Здесь, вдали от шумных городов и даже фермы, он наконец-то ощущает себя в безопасности, под присмотром семьи Чон. Иногда зверь внутри него сладко спит, даря душевное спокойствие. Иногда воет от одиночества, не учуяв своего альфу. Это странное ощущение, похоже на внутреннее предчувствие, которое никогда не ошибается. Оно диктует, что делать. Тэхёну остаётся только подчиниться или уговаривать себя. Внушать, как правильно. Что надо чувствовать, чтобы этот тоскливый вой прекратился. Тэхён поднимает глаза. В багровых лучах заката взгляд Чонгука кажется невероятно глубоким и манящим. — Ты чувствуешь изменения после той ночи? — негромко спрашивает он. Чонгук на мгновение задумывается, устремив взгляд к горизонту. — Чувствую, что волка внутри больше нет. Стало легче вот здесь, — он прижимает ладонь к груди, прямо над сердцем. — Исчезла тяжесть, которая годами не давала покоя. — А обращаться ты можешь? Чонгук молчит, на чем-то сосредоточившись, а потом отвечает: — Нет, не могу, — Чонгук качает головой и с интересом смотрит в ответ. — А ты? — Я? — Тэхён теряется. — Я даже не пробовал. Чона объясняла, как уловить этот импульс, но… — Так попробуй прямо сейчас. — А если я не смогу обратиться назад? — вкрадчиво шепчет он. — Значит, останемся жить в лесу, — без тени сомнения отзывается Чонгук. — Даже если я перестану тебя узнавать? — Не проблема, у меня будет шанс начать всё заново. У Тэхёна перехватывает дыхание, а сердце пускается вскачь. В этой безоговорочной преданности столько силы, что кружится голова. Он встает, отходит на несколько шагов вглубь поля и легким движением сбрасывает футболку на примятую траву. Чона говорила представить себя супергероем, всемогущим зверем. Он позволяет природной энергии заполнить вены, представляя, как кровь бежит быстрее, пробуждая скрытую силу. Кости послушно сдвигаются без боли, лишь с непривычным, мокрым ощущением, будто они трутся друг о друга. Сквозь кожу прорастает густая каштановая шерсть, мышцы крепнут, наливаясь волчьей мощью. Тэхён открывает глаза и понимает, что мир вокруг стал другим, шире, ярче, а далекая ферма теперь кажется совсем крошечной. Он смотрит на свои огромные лапы и, к собственному удивлению, не чувствует страха. Только абсолютную, пьянящую свободу. Ветер бьёт в лицо резче, пахнет полем, мёдом и далёкими деревьями. — Ну как тебе? — голос Чонгука доносится откуда-то снизу, и Тэхён поворачивает голову. Слегка кивает Чонгуку, давая понять, что всё в порядке. Делает уверенные шаги, сходит с протоптанной тропинки в самую гущу поля. Травинки и семена цепляются за шерсть, и Тэхён не помнит, когда чувствовал себя так правильно, так свободно, так хорошо. Будто вся жизнь до этой минуты не имела красок, а сейчас она сияет ярче закатного солнца и пестрее оранжевого неба. Он рвёт когтями стебли цветов, будто это тонкая паутина, вдыхает запахи — сладкие, травянистые, живые, наполняющие этот тихий и скрытый от посторонних глаз уголок. Чонгук — единственный свидетель его свободы, его маленькой радости, этого странного, почти пугающего чувства перерождения. Тэхён опускается на передние лапы, подходит к Чонгуку. Тот гладит его морду, чешет за ушами, смотрит глазами, полными нежности и той самой любви, которую так боится принять. Он осторожно прихватывает зубами край его рубашки и шутливо тянет в сторону дома. Чонгук послушно идет следом, тихо посмеиваясь. Ни он, ни Тэхён пока не готовы прощаться. Даже на одну ночь.***
Мир переворачивается удивительно быстро. Всего неделю назад Тэхён засыпал в этой комнате с замиранием сердца. Ночные тени за окном пугали до дрожи, превращая ожидание в выматывающий кошмар. А теперь этот самый «кошмар» мирно лежит на его кровати, уткнувшись носом в затылок и обнимая со спины. В полумраке Чонгук тихо, сонно делится историями своего прошлого. Его низкий голос баюкает, уводя за собой. Он рассказывает о лесопилке, где работает, о скучных семейных праздниках, где под присмотром мамы приходится наряжаться в неудобные костюмы, и о суровых зимах, когда пушистый снег засыпает крыльцо по самый пояс. Тэхён слушает затаив дыхание, ловит каждый смешок и шепотом ищет в этих историях маленькие радости: предлагает зимой лепить огромных снеговиков и делать домашнее мороженое. Чонгук на его доводы лишь мягко хмыкает, но в каждом его слове сквозит не очевидный намек. С появлением Тэхёна любая, даже самая хмурая зима наконец-то станет теплой, а любой день лучше. Легкий ночной сквозняк едва заметно колышет занавеску. Холодный лунный свет серебристыми полосами ложится на голые стены и пустой подоконник. В этой комнате по-прежнему нет ни личных вещей, ни памятных безделушек. Ничего, что напоминало бы о присутствии Тэхёна. Это безликое временное пристанище пахнет только им самим. Чонгуку, привыкшему к уюту родного дома, наверняка странно находиться среди этой пустоты, которая уже послезавтра снова станет просто квадратными метрами, запертыми на ключ. — Твой дед послезавтра возвращается? — вырывается из темноты тихий, почти невесомый вопрос. В голосе Чонгука слышится затаенный страх. Тэхён замирает. Вглядываясь в бледный диск луны за стеклом, он начинает дышать глубже и ровнее, отчаянно притворяясь спящим. Он кожей чувствует, как напрягается Чонгук в ожидании ответа. Как он тоже ведет этот мучительный обратный отсчёт все дни и видел надежду на его лице, ждал, что Тэхён скажет заветное "Я остаюсь с тобой". Но это именно то, к чему Тэхён не готов. А взамен ничего не требовал, просто быть рядом и дать всего один шанс. И об этом шансе, или, как это звучит для Тэхёна, "минутной слабости" жалеет больше всего. И именно из-за этого мимолетного замешательство, ставшего для Тэхёна чем-то гораздо большим, чем просто интересом, сейчас внутри все сжимается от глухой, предрешенной тоски. Он уже узнал уют этих надежных объятий, привык к ровному шепоту по ночам и привык к этому оборотню так, что сердце колет от одной мысли о разлуке. Чонгук бережно прижимает его к себе крепче, насколько позволяют еще не зажившие швы. В его тяжелом, убаюкивающем тепле хочется раствориться и напрочь забыть о существовании завтрашнего дня и дорожных сумок. Тэхён отчетливо понял это еще в родительском доме Чонгука, когда они лежали на его кровати, сплетенные в единое целое, а весь остальной мир за пределами казался незначительным, страшным и бессмысленным, настолько, что нет нужды куда-то спешить или уходить. И все же уйти придется. Тэхён утыкается носом в подушку, силясь вытряхнуть из головы навязчивые мысли, но реальность не уходит. Она бьется в такт их сердцам в тесной постели, не рассчитанной на двух взрослых парней. Осталось всего два дня до того момента, как за ним приедет такси. Навсегда? Тэхён не позволяет себе верить в чудо, ведь если он даст слабину, то уже не сможет сделать шаг к машине. А если остаться… Остаться здесь, среди бескрайних полей, рядом с ним и начать строить новую жизнь на обломках старой? Это кажется слишком пугающим. Чонгук за спиной едва заметно шевелится, заботливо поправляя сползающее одеяло, и укладывается поудобнее. Завтра он вернется к сборам и продолжит убеждать себя, что поступает правильно. Но сегодня он будет просто лежать в темноте и слушать, как их сердца стучат в унисон.
