Агония

…Онемевший, он долго стоит перед раковиной в ванной и в пятый раз моет руки. Мыло сушит кожу до боли, ещё немного — и будут ссадины, пойдёт кровь. Мало. Нужно ещё. Пока не вымоется ощущение, что он до сих пор сжимает пальцами подушку. Что под этой подушкой кончается воздух; обессиленно бьётся тело, сопротивляется противоестественно слабо, почти неощутимо. Он надавливает чуть сильнее — конвульсии затихают, делаются беспорядочными и редкими. Измученное, изъеденное болезнью тело его жены обмякает. Ещё немного, для надёжности, хотя хрипов уже не слышно. Всё. Теперь точно — всё. «Я убил Мэри». Джеймс захлёбывается ошарашенным вздохом. Делает напор сильнее, пытаясь перебить мысли шумом воды. Но в голове бьётся настырно и безжалостно, так что его оглушает изнутри, как криком: «Я убил Мэри!» — Нет! — выпаливает он вслух, громко стонет от пронзившей боли. Она поразительно свирепая, острая и тупая сразу. Джеймс чувствует её во всём теле и одновременно — в отдельных точках. В горле, будто ему проткнули трахею длинной иглой. В животе — глубоко, за кольцами кишок, как хороший пинок со всей дури. В ослабевших пальцах, словно по ним прошлись в армейских ботинках и сломали все кости до единой. В груди печёт и дерёт так рьяно, что ему тяжело дышать. Наверное, Мэри было так же больно, когда ей перестало хватать воздуха? Больнее. В тысячу раз. Он старался. Он очень старался. Я — убил Мэри?.. Джеймс всхлипывает. Рыдание отлепляется от рёбер, вырывается изнутри пронзительно. Джеймс судорожно вздыхает, силясь остановить назревающую истерику, но это как останавливать бегущую на берег волну, зародившуюся в море. Я... Я. Я убил Мэри. Его резко выворачивает в раковину. Ещё и ещё, пока не остаются только позывы — и ничего в желудке. Выблевать бы ещё душу, следом сердце — если от него хоть что-то ещё осталось. Избавиться от самой своей сути: это не моё. Это не могу быть я. Это кто угодно, но не я. Но это Я УБИЛ МЭРИ. Трясёт так, что он берётся за вентиль холодной воды не с первой попытки. Джеймс выкручивает его до упора. Держит дрожащие руки под ледяной струёй, пока не перестаёт чувствовать пальцы. И не смотрит на своё отражение в зеркале. Ему мерещится: поднять взгляд, и за плечом у него будет Мэри. Изуродованная своей отвратительной болезнью — волосы лезут клоками, лицо в омерзительных буграх. Губы потрескались и всегда кровят, так что он ни разу не поцеловал её за последние полгода. В её глазах тошнотворное предчувствие смерти, от него хочется отпрянуть, как от проказы, увести взор, чтобы не заразиться. Посмотри на меня, Джеймс. Хочешь сказать, это красиво? Что я всё ещё красива? Я больше ничего не хочу сказать, дорогая. Кроме того, что это я убил тебя. Я убил тебя, Мэри. Я убил — у-б-и-л — убил — убил — у-у-у… Он рыдает до головокружения и икоты. Воздуха не хватает: подгибаются ноги, и Джеймс оседает на кафель, прикладывается лбом о край раковины. Саднит и ноет, но всё меркнет на фоне той боли, что перетирает в порошок внутренности. Господи, где облегчение, что накрыло его в первые минуты? Куда делось то единственное ощущение, за которым он гнался, как безумный, за которое отчаянно цеплялся последние полгода? Мелькнуло и ушло, как и не бывало. Призрачное, рождённое из помешательства. А чувство, что он до сих пор держит подушку и вжимает её в обезображенную морду, перекрывая вздорной уродине доступ к кислороду, — никуда не девается. Джеймс? Прости, боли сегодня ночью были невыносимые. Я разбудила тебя стонами, да? Нет, милая. Просто я так больше не могу. И ты так больше не можешь. Я очень быстро, ты даже не успеешь проснуться. Плакать не остаётся сил. Джеймс задушенно подвывает и поскуливает. Гулкая бездна в груди становится всё больше и больше, гноящиеся края расползаются в стороны, пока тьма не поглотит его целиком. Это больнее, чем малодушно ждать хотя бы мгновения облегчения — и смотреть ему вслед. Это сравнится с тем, как было больно Мэри. Да, это сравнится. Он постарался. — Джеймс? — звучит за спиной отчётливо. — Мэри! — выпаливает он, и от вспыхнувшей надежды у него моментально высыхают слёзы. Но за спиной никого. В квартире только он и труп его жены на отдельной кровати — они давно уже спят раздельно, невозможно слушать, как она кашляет сквозь сон всю ночь напролёт. Мэри наконец-то прекратит кашлять, как же долго он этого ждал!.. Да, в квартире пусто. Я убил тебя, Мэри. Тебя больше нет. Ты довольна? Ты довольна тем, что довела меня, сука? Я убил себя, Мэри. Меня больше нет. А куда делась ты? Почему не отвечаешь? И почему… почему я плачу?