Au revoir, Emmanuelle!

      Парижское небо в тот вечер было тяжёлым, набрякшим свинцовой сыростью, но дождь так и не решился пролиться. Воздух над улицей висел густой, как кисель, пропитанный выхлопами редких автомобилей, запахом жареных каштанов с угла и ещё чем-то неуловимо тревожным, что всегда появляется в городе накануне перемен.       Афиша «Ле Гамар» обещала «весёлую музыкальную комедию», и Шошанна, стоя на верхней ступени приставной лестницы, поправила край только что натянутого полотна, на котором жизнерадостная блондинка скалила зубы в беззаботном смехе.       Она ненавидела эти афиши. Немецкие фильмы. Немецкие улыбки. Немецкий порядок, требующий, чтобы кинотеатр был открыт «для всех», и это «все» включало в себя людей в серо-зелёных шинелях.       Снизу донёсся голос Марселя, заносившего деревянные стенды с афишами в фойе кинотеатра на ночь:       — Эммануэль, бросай это дело, завтра закончишь. Темнеет.       Эммануэль. Она невольно вздрогнула, услышав это имя. Три года она им прикрывалась, как украденным пальто, но оно так и не стало её собственной кожей. Оно грело, но где-то в глубине души всегда напоминало о краже. Она — Шошанна. Шошанна Дрейфус, которая уже четыре года как мертва. Которая лежит где-то под полом фермерского дома вместе с родителями и братом, превратившись в решето из плоти и костей.        Она любила своё новое имя и дело, но не могла срастись с ними воедино. Возня с бобинами, запах целлулоида, полумрак зрительного зала — это был её кокон, её убежище, где страх притуплялся, забиваясь в самый дальний угол сознания. Но что-то острое, как ножницы для резки плёнки, раз за разом отделяло элегантно скроенную Эммануэль Мимьё от чумазой, заляпанной кровью Шошанны.       Страх всегда был с ней. Он поселился под рёбрами в то лето, три года назад, и спал там, свернувшись колючим клубком. Иногда он просыпался — от хруста гравия под чужими сапогами, от резкого смеха на улице, от звука немецкой речи. Тогда внутри всё леденело, а перед глазами вставало другое небо — голубое, бескрайнее, над полем, по которому она бежала, не чувствуя ног.       Она бежала. Рожь или пшеница хлестала по рукам, путалась в ногах, но она не смела остановиться. В ушах стоял грохот выстрелов, дробный, как град по жестяной крыше, только страшнее. Этот грохот шёл из-под пола. Из-под половиц дома месье Лападита, где навсегда остались мама и папа. Она не видела их смерть, только слышала этот ужасный, рвущий душу треск очередей над головой и жадное чавканье пуль, жалящих беззащитные тела. От разметавшегося по маленькому погребу запаха крови, пыли и щепок стало нечем дышать. Воздух обжигал лёгкие. Она выпозла из потайного лаза и понеслась вперёд, туда, где поле встречалось с лесом, не смея обернуться. Но когда до спасительной опушки оставалось метров двадцать, что-то заставило её это сделать. Инстинкт жертвы, чувствующей взгляд хищника.       Он стоял на крыльце дома. Щурился от солнца, поигрывая пистолетом. Фигура в черном плаще, клякса на фоне серого игрушечного домика. Расстояние было слишком велико для того, чтобы рассмотреть, что выражает его лицо, но он не целился. Лицо его оставалось размытым пятном, белесоватым кругом без черт. Но она чувствовала его взгляд физически — тяжёлый, липкий, впивающийся в спину. Он смотрел, как она застыла на краю поля, маленькая, испуганная, с разбитыми в кровь коленками. А потом до неё донёсся звенящий в летнем мареве голос. Крик этот преследовал её по ночам, вырывая из одинаково липких кошмаров раз за разом:       — Оревуар, Шошанна!       — Эммануэль! — голос Марселя стал настойчивее. — Ты меня слышишь?       — Да, иду, — ответила Шошанна, не оборачиваясь.       Воспоминание кольнуло иглой под сердцем. Шошанна мотнула головой, отгоняя морок. Здесь и сейчас не было ни полей, ни выстрелов. Был только Париж, её кинотеатр «Ле Гамар» и ещё одно движение, которое нужно было сделать, чтобы окончательно зафиксировать край афиши. Шошанна потянулась вперёд, перенося вес тела на носок, стоящий на хлипкой, рассохшейся от времени перекладине.       Лестница качнулась. Девушка вцепилась в угол плаката крепче, пытаясь удержать равновесие. Не хватало только грохнуться и переломать себе шею. Лестница хранилась в кинотеатре, по ощущениям, со дня основания, и за это время повидала всякого, включая жуков-древоточцев и замену нескольких перекладин.       Снизу, от мостовой, донёсся нарастающий рокот мотора. Она мельком глянула вниз. Улица была почти пуста. Вечерняя смена вывески — дело привычное, она делала это сотни раз. Краем глаза Шошанна заметила фары. Автомобиль вывернул из-за угла слишком быстро, слишком резко для этого тихого переулка. Чёрный «Опель», блестящий лаком даже в сгущающихся сумерках. Она не придала этому значения — мало ли кто спешит по делам оккупационной службы.       Рёв мотора внезапно стал оглушительно близким. Визг шин. Автомобиль вильнул на дороге, как впервые попробовавший спиртное юнец, и тупая морда вскинулась над бордюром, выбираясь за пределы проезжей части. Шошанна обернулась, но слишком поздно, чтобы повлиять на хоть что-то.       Миг — и мир опрокинулся.       Удар пришёлся в основание лестницы с чудовищной силой. «Опель» не просто задел старую деревянную конструкцию — он проломил, снёс её, словно таран.       Шошанна даже не успела понять, что падает. Её просто швырнуло в сторону, как тряпичную куклу. Планета качнулась, афиша с жизнерадостной блондинкой рванула вверх, небо — вниз, а в следующее мгновение — страшная, дробящая боль в затылке, которая ослепила белой вспышкой и тут же погасла, провалив всё в густую, ватную черноту.       Последней мыслью, мелькнувшей где-то на периферии угасающего сознания, была горькая, ироничная усмешка: «Какая глупая смерть».       Тьма сомкнулась над ней, тяжёлая и беспощадная.

***

      Сквозь вату забытья начал просачиваться звук. Сначала просто шум, потом где-то кашлянули. За стеной глухо стонал мужской голос, то затихая, то снова набирая силу — кто-то из соседних палат, видно, приходил в себя после операции. Женщина тихо плакала, приглушённо, в подушку. Привычная симфония любой больницы. Потом — голоса. Приглушённые, далёкие, словно говорили где-то недалеко, за плотно прикрытыми дверями.       — …сотрясение мозга средней степени тяжести. Гематома в височной области. Зрачки реагируют, это хорошо. Потеря памяти — явление временное или частичное, пока сложно сказать. Могла задеть зоны, отвечающие за…       — Она очнётся?       Этот голос был другим. Спокойным, глубоким, чуть хрипловатым. В нём не было ни капли беспокойства, лишь холодная, вежливая заинтересованность.       — Должна. Сейчас она просто спит. Организм сам включает защитный механизм. Думаю, к утру мы сможем с ней поговорить.       — Я подожду.       В этом «я подожду» было что-то такое, от чего у спящей Шошанны пальцы на руке, лежащей поверх больничного одеяла, дрогнули.

***

      Сознание возвращалось крайне неохотно. Шошанна попыталась открыть глаза, но веки были тяжёлыми, словно их придавило камнями. Голова гудела, но не от боли — от пустоты. В ней не было ни одной мысли, ни одного воспоминания о том, где она и кто она. Белый лист.       Тук-тук-тук. Кто-то постукивал пальцем по дереву. Или по стеклу? Звук был спокойным, размеренным, словно человек никуда не спешил. Словно он ждал.       Она с усилием разлепила глаза. Белый потолок. Белая лампа. Знакомая незнакомость. Шошанна поморщилась, пытаясь отвернуться, и тут же пожалела об этом — тупая, тянущая боль взорвалась в затылке и отдалась в висок.       — М-мадемуазель? Мадам? Вы слышите меня?       Глаза резало так, словно они собирались выкатиться и забиться под кровать в поисках менее яркого местечка. Шошанна с трудом разлепила веки. Над ней склонился мужчина в белом халате. Лицо размытое, доброе. Врач.       — Как вы себя чувствуете? — спросил он по-французски с лёгким акцентом. — Вы в больнице. Вы упали с лестницы. Вы помните, как вас зовут? Вы — Эммануэль?       Шошанна моргнула. Мысли ворочались медленно, как валуны под водой. Эммануэль? Она попыталась собрать их воедино. Имя отозвалось пустотой. Словно чужое платье, надетое на голое тело. Оно было здесь, но не грело.       Она открыла рот, чтобы сказать правду. Имя, которое первым всплыло из темноты, было не Эммануэль.       Меня зовут Шошанна. Шошанна Дрейфус. Мы держали молочную ферму. Там пахло сеном и тёплым молоком…       — Её зовут Эммануэль, — раздался тот самый глубокий голос, который она слышала сквозь сон.       Шошанна вздрогнула и повернула голову. Движение далось с трудом, боль снова кольнула висок, но она не обратила внимания. Все её внимание было приковано к фигуре у окна, стоящей к ней вполоборота. Мужчина стоял, опершись на подоконник руками. Сквозь неплотно задёрнутую штору пробивался серый утренний свет, выхватывая из полумрака безупречный силуэт. Высокий, подтянутый, в идеально сидящем по фигуре мундире мышино-серого цвета. Он смотрел на неё в упор и рассеянно постукивал длинным пальцем по подоконнику. Голубые глаза, холодные и ясные, как вода в горном ручье, изучали её лицо с вежливым, дружелюбным любопытством. В уголках губ затаилась едва заметная улыбка.       — Эммануэль, урождённая Мимьё, — продолжил он, делая ударение на последнем слоге. — Уже два года как Ланда. Моя жена.       Слова падали в тишину палаты, как камни в глубокий колодец. Врач переводил взгляд с неё на него и обратно, улыбаясь той неловкой улыбкой, какой улыбаются люди, ставшие свидетелями чужой, слишком личной сцены.       — Это ваш муж, мадам, Ганс, — подтвердил он, кивая на мужчину. — Господин полковник приехал сразу же, как узнал о случившемся. Он не отходил от вас всю ночь. Я оставлю вас ненадолго. Мне нужно проверить другие палаты.       Врач вышел, мягко притворив за собой дверь.       Тишина стала вязкой, почти осязаемой. Шошанна смотрела на человека у окна, и сердце её колотилось где-то в горле, заглушая голоса из коридора. Ганс Ланда. Имя не говорило ей ровным счётом ничего. Она не знала этого человека. Совсем. Но каждый мускул её тела, каждая клеточка вопила об одном: бежать. Немедленно. Пока не поздно.       Она не помнила, кто она. Она не помнила, как попала сюда. Но инстинкт, древний и животный, сильнее всякой памяти, включился мгновенно. Это чувство было знакомо. Так заяц замирает, увидев лису. Так мышь цепенеет под взглядом змеи.       — Вот видишь, дорогая, — мягко сказал Ганс Ланда, отклеиваясь от подоконника и делая шаг к её кровати. Голос его был тих и проникновенен. — Всё будет хорошо. Ты просто упала. Но я рядом. Я позабочусь о тебе.       Он сел на стул рядом с койкой, взял её холодную, безвольно лежащую руку в свои тёплые, сухие ладони и поднёс к губам. Его губы едва коснулись костяшек её пальцев. От этого прикосновения по коже Шошанны пробежал табун ледяных мурашек. Она смотрела на его макушку, на аккуратный пробор, на едва заметную седину над ухом, и чувствовала, как к горлу подкатывает тошнота.       Ланда поднял на неё глаза. Взгляд его был по-прежнему холоден, но в нём плясали искры живейшего интереса, азарта. Как у коллекционера, заполучившего, наконец, редчайший экземпляр.       — Ты напугала меня, любовь моя, — произнёс он с лёгким, едва уловимым укором. — Этот идиот… хорошо, что его быстро взяли. Порой ужасаешься, какие безмозглые люди ходят под твоим началом! Да ещё и моя жена чуть не погибла по вине остолопа, порочащего весь германский народ своими пьяными выходками! Но не беспокойся, я лично с ним разберусь.       Шошанна сглотнула. Слюна была горькой. Она чувствовала себя мухой, попавшей в паутину. Паук был вежлив, красив и смертельно опасен. И она, парализованная страхом, не могла даже пошевелиться.       — Послушайте, — выдохнула она, с трудом ворочая языком. Губы пересохли, горло саднило. Называть этого человека по имени язык не поворачивался. — Я… я не помню.       Ланда заинтересованно склонил голову к плечу.       — Я знаю, дорогая. Врач сказал. Временная амнезия. Это пройдёт.       — Нет, — перебила она, собрав остатки сил. — Я не помню, что была замужем. Я… мне кажется, меня зовут иначе. И мне должно быть восемнадцать, а не…       Она замолчала, увидев, как изменилось его лицо. Улыбка не исчезла — она стала другой. Острее. Хищнее. Серые глаза блеснули, и на мгновение Шошанне показалось, что она видит перед собой детектива, только что получившего в руки ниточку, за которую можно потянуть.       — Интересно, — мягко произнёс он. — И как же, по-твоему, тебя зовут?       Шошанна открыла рот, но слова застряли в горле. Что-то останавливало её. Тот самый инстинкт, который заставил её бежать через поле три года назад.       — Я… я не знаю, — прошептала она. — Просто чувствую.       Ланда кивнул, словно именно этого ответа и ждал.       — Всё в порядке, любовь моя, — сказал он, снова поднося её руку к губам. На этот раз поцелуй был дольше, и Шошанна почувствовала, как по спине пробежал холод. — Ты просто устала. Отдыхай. Мы поговорим, когда тебе станет лучше. Я всё тебе расскажу. Всю нашу историю.       Он говорил это так ласково, так убедительно. Но Шошанна, глядя в его глаза, понимала одно: она не хочет знать эту историю. Потому что в его взгляде читалось что-то такое, от чего хотелось закрыться одеялом с головой и никогда не вылезать.       Полковник поднялся, отставив стул обратно к стене и поправив китель, забрал с подоконника прислоненный к окну портфель. Прищелкнул каблуками, с почтительным наклоном головы попрощался, напоследок, очевидно, собираясь поцеловать её в щеку, но так и не решившись на это, и сообщая, что сегодня его ждёт целая бездна дел, направился к выходу. Вопрос застал его в дверях, врезался в спину, заставляя лопатки под серым сукном напрячься.       — Почему вы в форме? Франция с кем-то воюет, да?       Ганс изучающе окинул взглядом фигурку, нервно комкающую простыню на груди, повернувшись вполоборота, загородив собой освещённый дверной проём. И улыбнулся, набрасывая на голову фуражку с серебряным черепом.       — Постарайся не думать об этом, meine Liebe. Тебе предстоит ещё многое вспомнить.