Au revoir, Emmanuelle!

             Тишина после ухода Ланды не принесла облегчения. Она стала другой — звенящей, настороженной, словно перед выстрелом. Шошанна лежала, не в силах пошевелиться, и смотрела в белый потолок, по которому как будто на глазах медленно расползалась извилистая трещина, напоминающая одновременно и дерево, и грозовую молнию. Отсюда, с больничной койки, потолок казался картой неведомой страны — с извилистыми реками и разломами.       Ганс Ланда.       Она повторяла про себя это имя, пытаясь вызвать хоть какой-то отклик. Тепло. Узнавание. Хотя бы смутное ощущение, что этот высокий человек в сером мундире когда-то касался её иначе, чем этими сухими, тёплыми губами — холодно, изучающе, как врач — стетоскопом.       Ничего.       Пустота.       Зато в голове роилось другое. Обрывки, картинки, запахи — яркие, живые, настоящие. Шошанна прикрыла глаза, пытаясь ухватиться за обрывки того, что кружилось в голове, не давая покоя. Молочная ферма. Запах сена и тёплого парного молока. Мама… у мамы были такие добрые руки, мозолистые, пахнущие тестом и коровьим выменем. Она всегда пела за работой старые песни, грустные и тягучие, от которых почему-то хотелось плакать, хотя слова были непонятны. Отец смеялся громко, сотрясая воздух, и носил её на плечах, когда она была маленькой. Он называл её ме́шуге — егоза, — потому что она вечно куда-то бежала, вечно ей было нужно что-то новое.       А потом всё кончилось. Но как — она не помнила. Словно кто-то взял ножницы и вырезал кусок жизни. Была ферма, был смех отца, мамины руки, а потом — сразу больничная палата и незнакомый мужчина, называющий себя её мужем.       Почему я здесь? Что случилось с фермой? Где мама и папа?       Шошанна прикрыла глаза, пытаясь ухватиться за ускользающие нити. Сколько ей лет? Она помнила себя девочкой, потом подростком… последнее ясное воспоминание — канун её восемнадцатилетия.       Мама обещала испечь яблочный пирог, её любимый. Отец раскуривал трубку на пороге, где они сидели и наблюдали, как Амос носится по двору, разматывая катушку, а над ним весело парит жёлтый воздушный змей.       — Восемнадцать лет… Ты становишься совсем взрослой, — вздохнул плечистый и коренастый Якоб Дрейфус, упёрся свободной рукой в колено и пыхнул облачком дыма, как паровозы, проходящие мимо их полей на самом горизонте, уютно и тихо.       Шошанна в бирюзовом платье до колен, сидящая от него по левую сторону, зафыркала и замахала руками, когда ветер вдруг направил клубочек дыма в её сторону, и отец улыбнулся, помогая ей разгонять неожиданную терпко пахнущую табаком дымку.       — Мы с твоей мамой были всего на несколько лет старше тебя сейчас, когда встретились и решили связать наши жизни в одну, — продолжил Якоб. — И посмотри, вот и ты в ближайшие годы приведёшь сюда юношу и он попросит у меня твоей руки. Я уверен, что это будет достойный человек, Шошанна, и он будет искренне тебя любить.       Отвлёкшись от сына, отец перевёл взгляд на неё, и Шошанна засмущалась под этим мудрым взглядом, в лучах-морщинках вокруг глаз у отца всегда плавало какое-то неугасаемое веселье. Она хихикнула и положила голову ему на плечо.       — Ну о чём ты говоришь, papá. Я не хочу никого искать. И к тому же, если я выйду замуж, это значит, мне придётся уехать от вас? А как же Амос! — брат как будто подслушивал всё это время, потому что замахал им рукой, подзывая играть вместе, но не получив ответа, побежал навстречу полю наперегонки с колышушим траву ветром.       — О, всему своё время, мешуге, — улыбнулся в бороду Якоб и опустил свою голову на макушку дочери. — Когда-то мы с мамой жили на соседних фермах и тоже не думали, что когда-нибудь у нас будет свой дом и вы.       — Никуда я не собираюсь! — выпуталась Шошанна из объятий и вскочила перед ним. Глаза дочки задорно сверкали, и фермер рассмеялся, глядя в копию своих же зелёных омутов на веснушчатом лице. Шошанна наигранно уткнула руки в бока и заявила: — И вообще, вы с мамой хотя бы жили рядом! А у меня даже подружек толком нет, только Шарлотта ЛаПадит, и то, у неё всегда под рукой Сюзи, а Жюли дразнит нас и говорит, что нам надо было родиться мужчинами, потому что устраивать переполох в курятнике и прыгать на сеновал со второго этажа не достойно настоящей мадемуазель! А что я сделаю, если это — весело?       — Кто там прыгал в сено? — совершенно неслышно за хохотом подобралась сзади Мириам Дрейфус. Мать в точности повторила позу дочери, уперев кулаки в тучные бёдра, и смахнула выбившуюся из-под платка прядь вьющихся чёрных волос. — Если услышу такие новости ещё раз, то мадмуазель останется без пирога на две недели! Шошанна, зови брата. Если не поторопитесь, пирог остынет.       — Не успеет! — Шошанна бирюзовой вспышкой устремилась в поле, на ходу набирая как можно больше воздуха в грудь. — А-амо-о-ос!..       Воспоминание плавало на поверхности, как оглушённая рыба.       Восемнадцать. Мне должно быть восемнадцать.       Но женщина в отражении больничных шкафов напротив койки была старше. И этот человек, её «муж»… ему под сорок. Как она могла выйти замуж и ничего не помнить?       Я — Эммануэль. Я замужем за полковником. Мне двадцать четыре. Или всё-таки нет?       Дверь скрипнула, и Шошанна вздрогнула, вцепившись в одеяло. Но это была не серая форма. В палату вошла пожилая монахиня в крахмальном чепце, с подносом в руках.       — Доброе утро, дитя моё, — сказала она мягко, ставя поднос на тумбочку. — Как вы себя чувствуете?       — Где я? — голос Шошанны сел, превратился в сиплый шёпот.       — В госпитале Святой Анны, — монахиня поправила подушку, помогая девушке приподняться. В миске на подносе дымился бульон — жидкий, почти прозрачный, с одним плавающим кружочком моркови. — Вас вчера вечером доставили. Несчастный случай. Автомобиль сбил вас у кинотеатра. Ваш муж, господин полковник, всю ночь просидел в коридоре, ожидая, когда вы очнётесь. Не каждой женщине так повезёт, скажу я вам.       — Кинотеатр? — Шошанна нахмурилась, пытаясь соединить обрывки. — У меня есть кинотеатр?       Монахиня улыбнулась:       — «Ле Гамар», кажется. Вы там работаете. Вернее, владеете. Ваш дядя с тётей оставили его вам.       Дядя? Тётя? У неё не было дяди и тёти. Был только папа, мама и младший брат. Откуда взялись дядя с тётей?       Шошанна молча взяла ложку. Рука дрожала.       — Вы давно здесь работаете? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — О, давно, — монахиня улыбнулась, поправляя простыни. — Ещё до всего этого, — она сделала неопределённый жест куда-то в сторону окна, за которым лежал полуденный Париж.       — А моего мужа… вы его раньше видели? Здесь, в госпитале?       Вопрос повис в воздухе. Монахиня замерла на мгновение, слишком долгое для случайной паузы. Потом улыбнулась снова, но улыбка вышла натянутой.       — Немецкие офицеры редко посещают наши палаты, мадам. Только если дело касается их самих или их близких. Вы — счастливица, что он так заботится о вас.       Счастливица.       Шошанна опустила глаза в бульон. Ложка звякнула о край миски.       Было в этом ответе ещё что-то смущающее. Что-то неправильное. Что-то…       — Вы сказали — немецкие?       — Да, ваш муж ведь из службы безопасности СС, — тень сочувственной улыбки пробежала по лицу женщины. Она жалеет её?       — Что значит из службы… О, — Шошанна открыла рот. Закрыла. Осознание мелькнуло где-то на периферии, но она не успела ухватить его за хвост, и то спряталось в свою нору, оставив этот вопрос без ответа. — Я плохо помню какие-либо события до… Объясните, что это за служба?       Женщина бросила молниеносный взгляд на двери, будто проверяя, что их не подслушивают. Шагнула было ближе, собираясь поправить одеяло и, очевидно, что-то сказать, но замерла. По тому, как она поджала губы, Шошанна поняла, что решение приняли не в её пользу.       — Думаю, такие вопросы стоит обсудить с вашим мужем в следующий его визит. Я не могу допустить, чтобы ваше самочувствие ухудшилось. Спросите его. У него есть ответы на все вопросы.       Она всё же поправила покрывало и приложила тыльную сторону ладони ко лбу Шошанны, проверяя температуру. Собравшись было отстраниться, она старательно избегала взгляда больной, но не успела:       — Сестра, — перехватила её руку Шошанна, не давая отстраниться. — А мои родители? Они знают, что я здесь? Они приходили?       Вопрос повис в воздухе. Монахиня замерла, и пауза затянулась — слишком длинная, слишком напряжённая.       — Ваши… родители, мадам? — переспросила она осторожно.       — Да. Месье и мадам Дрейфус. Мы держали ферму… — Шошанна запнулась, увидев, как вытянулось лицо монахини. — Что-то не так?       Сестра быстро перекрестилась.       — Дитя моё, — сказала она тихо, почти шёпотом. — Вы, верно, путаете. Вы — мадам Ланда. Ваш муж — полковник СС. У вас не может быть родственников-евреев с фермы. Это… это опасные мысли, понимаете?       Шошанна смотрела на неё, не понимая.       — Евреев? — переспросила она. — При чём здесь евреи? Мои родители французы, они держат ферму в…       — Мадам, прошу вас, — монахиня подошла ближе и понизила голос до шипения. — Не говорите этого больше никому. Никому. Особенно при вашем муже. Вы ударились головой, у вас помутнение. Вам кажется то, чего нет. Ваш муж — важный человек. Если он услышит, что вы называете себя еврейской фамилией… — она не договорила, но её взгляд договорил за неё.       Шошанна похолодела.       — Я не понимаю, — прошептала она. — Почему нельзя спросить про родителей? Что случилось с моими родителями?       Монахиня покачала головой и быстро, почти бегом, выскользнула из палаты, оставив дверь приоткрытой.       Шошанна осталась одна с остывающим бульоном и новыми, леденящим душу вопросами: почему сестра испугалась? Почему родная фамилия стала опасной? И что значит «евреев»?

***

      День тянулся бесконечно. В палату заходили врачи, смотрели зрачки, задавали одни и те же вопросы: помнит ли она, какой сегодня день, помнит ли, как её зовут, помнит ли, что случилось. Шошанна отвечала механически: день не помнит, зовут Эммануэль (она заставляла себя произносить это имя, хотя внутри оно отзывалось фальшью), случившееся не помнит. Врачи кивали, делали пометки в карточке и уходили.       К вечеру она попросила зеркало.       Она больше не спрашивала про родителей. Инстинкт, древний и сильный, подсказывал: не надо. Молчи. Притворяйся.       Монахиня — другая, молодая и безучастная — принесла маленькое ручное зеркальце в поцарапанной оправе и ушла, не проронив ни слова. Шошанна долго смотрела на своё отражение, пытаясь узнать себя. Блондинка с тёмными корнями, острый носик, зелёные глаза в обрамлении тёмных ресниц. Родинки на шее — три штуки, выстроившиеся в линию. Она провела по ним пальцем, и вдруг перед глазами всплыло другое отражение — мама, склонившаяся над корытом, на её шее такие же три точки. Мама говорила, что это семейная отметка, что так Бог поцеловал её при рождении.       Если я — Эммануэль Мимьё, откуда у меня родинки рода Дрейфус?       Она отложила зеркало и закрыла глаза, проваливаясь в беспокойную дремоту.       

***

      Она стояла на крыльце фермерского дома. Лето, жара, пахнет свежескошенной травой и нагретыми на солнце досками. Мама выходит из дверей, вытирая руки о передник, улыбается.       — Шошанна, помоги отцу завести коров, уже вечер.       — Сейчас, мама!       Она бежит навстречу возвращающемуся из поля отцу, слышит его смех и мычание сытых уставших коров. Солнце садится, небо розовое, красивое. И вдруг —звук. Выстрелы. Раздаются откуда-то сзади. Шошанна непонимающе оборачивается.       На пороге её дома, где буквально пару мгновений назад она грызла яблоко, теперь стоит что-то чёрное, огромное, бесформенное, рассмотреть издалека невозможно. Шошанна борется с желанием рвануть назад, — мамы рядом с чёрной фигурой нет, её надо защитить! — но ноги сами несут в противоположную сторону: если предупредить отца, он сумеет дать отпор!       Шошанна обернулась — и не узнала это место. Отец пропал. Теперь поле было не зелёным, а чёрным. Горелым. Под ногами хрустела обугленная земля, а небо затянул багровый закат. Она бежала, спотыкаясь, падая, поднимаясь снова. Она чувствовала его взгляд — тяжёлый, давящий, пронизывающий лопатки насквозь. Она знала — если не убежать, произойдёт что-то непоправимое.       — Оревуар, Шошанна! — крикнули сзади, и голос донёсся издалека эхом распространяющегося пожара.       Она обернулась у самой кромки леса, вцепившись в тис. Ферма горела.       Фигура в плаще стояла на крыльце и целилась в неё из пистолета. Шошанна прищурилась, пытаясь разглядеть человека в чёрном. Должно быть, виновато расстояние; лицо было размытым. Шошанна с ужасом пыталась разглядеть хоть какое-то шевеление вокруг него, но кроме бушующих языков пламени позади Чёрного человека так ничего и не промелькнуло.       Что-то врезалось в дерево, едва не зацепив руку и выбив из тиса фонтанчик смолы. Шошанна сорвалась с места и рванула куда глаза глядят — в чащу. И два вопроса стучали в висках с каждым метром, отдаляющим её от дома:       Где её родители?       Кто это?              Она проснулась от собственного крика.       Сердце выпрыгивало из груди. Ночная рубашка прилипла к спине. В палате было темно, только тусклый свет из коридора пробивался под дверью. Она дышала часто и рвано, пытаясь понять, где реальность, а где сон.       Это просто сон. Просто сон. Этого не было. Не могло быть.       Но почему-то щёки были мокрыми от слёз.              — Кошмары?       Голос из темноты заставил её подпрыгнуть. Шошанна вжалась в подушку, вглядываясь в сумрак. У окна, там же, где и утром, стоял человек. Только теперь он не опирался на подоконник — он сидел на стуле, закинув ногу на ногу, и курил. Красный огонёк сигареты то разгорался, то тускнел.       — Как вы здесь оказались? — выдохнула она.       — Я твой муж, — спокойно ответил Ланда. — Где же мне ещё быть, как не рядом с больной женой? — он поднялся и подошёл ближе. В слабом свете из коридора Шошанна увидела, что он без мундира, только в рубашке с закатанными рукавами. Это делало его почти… человечным. Почти. — Ты плакала во сне.       — Я… я не помню.       — Ты звала маму, — сказал он, присаживаясь на край кровати. Запах табака и ещё чего-то — дорогого одеколона, мужского парфюма — коснулся её. — Тебе снилась война, дорогая. Это нормально. Многим снится.       — Такое уже было? — она заелозила, невольно прикрывая пижамную рубашку одеялом, натягивая ткань на груди повыше.       — Чаще, чем мне бы хотелось, — мужчина растянул уголок губ в усмешке, но та получилась грустной. — Этот город хранит в себе много теплых и… не очень приятных воспоминаний. Они преследуют тебя. Поэтому я и предлагал переехать. И жалею, что не настоял.              Шошанна смотрела на него. В темноте его глаза казались почти чёрными, лишёнными цвета, но голос оставался мягким, почти ласковым. Как у врача, разговаривающего с безнадёжным пациентом.       — Где мои родители? — спросила она вдруг, не в силах больше держать вопрос в себе.       Ланда замер. На мгновение — лишь на долю секунды — в его глазах мелькнуло что-то. Удивление? Любопытство? Но маска любезности тут же вернулась на место.       — Твои родители, дорогая?       — Мои мама и папа. — Шошанна приподнялась на локтях, вглядываясь в его лицо. — Я помню ферму. Помню, как пахло свежим молоком. Помню, как мама пекла пироги. Где они? Почему они не пришли?       Ланда смотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Потом улыбнулся.       — Милая, — сказал он мягко, почти нежно. — Твои родители погибли. Несколько лет назад. Несчастный случай. Ты очень тяжело это переживала, даже болела. Наверное, поэтому ты ничего не помнишь. Врачи говорят, это нормально. Так долго носить в себе горе… это непросто.       Слова падали в тишину, как камни в воду. Шошанна смотрела на него, и мир вокруг начинал плыть.       — Погибли? — переспросила она чужим голосом. — Как?       — Пожар, — сказал Ланда без запинки. — На ферме. Ты чудом спаслась. После этого ты переехала в Париж к дяде и тёте, они вырастили тебя как родную. А потом мы встретились.       Пожар. Ферма сгорела. Мама и папа…       Шошанна закрыла глаза, пытаясь представить это. В голове всплывали картинки — мама у печи, папа с вилами, коровы в загоне. И ни одной картины с огнём. Ни дыма, ни пламени. Только тишина и запах сена.       — Я не помню пожара, — прошептала она.       — И хорошо, — Ланда легко коснулся её руки. — Не надо вспоминать плохое, meine Liebe. Теперь у тебя есть я. И новая жизнь. А старую… оставь прошлому.       Он поднялся, поправил воротник рубашки.       — Завтра я заберу тебя домой. Врачи говорят, что опасность миновала, а в больнице только подцепишь новые болезни. Тебе нужно отдохнуть. Настоящий отдых, в нормальной обстановке.       Он направился к выходу, но у двери остановился.       — И ещё, Эммануэль, — сказал он, оборачиваясь. — Не расспрашивай больше сестёр о родителях. Им это… неприятно. Они не любят говорить о смерти.       Дверь закрылась, и Шошанна осталась одна в темноте.       Она лежала, глядя в потолок, и думала. Пожар. Странно. Она не помнила огня. Но помнила, как мама гладила её по голове перед сном. Помнила отцовскую бороду, колючую и смешную. Помнила, как они все вместе сидели за столом и ели мамин цимес.       Если они погибли в пожаре, почему у меня нет ни одной фотографии? Почему сгорели все, кроме меня? Почему я не помню ни дяди, ни тёти, если я жила у них?       Она не знала ответов. Но знала одно: её муж сказал ей не расспрашивать. А значит, расспрашивать нужно обязательно.