Три года и одна ночь

Женя не планировала возвращаться в Москву. Честно. Совсем. У неё была Канада — новая жизнь, новые тренеры, новый дом у озера, где по утрам туман стелился по воде, а белки прыгали по веткам прямо за окном. У неё были новые друзья, новые привычки, новый ритм. Она почти не думала о прошлом. Почти. Четыре года — достаточный срок, чтобы забыть. Чтобы перестать вздрагивать при виде знакомого силуэта в толпе. Чтобы перестать ловить себя на мысли, что хочется набрать номер, который ты помнишь наизусть, даже спустя тысячу дней. Чтобы научиться просыпаться и не чувствовать эту тупую ноющую боль где-то под рёбрами. Четыре года — достаточный срок. Но Новый год — это Новый год. Мама позвонила за месяц. Голос в трубке был таким родным, таким тёплым, таким домашним, что у Жени защипало в носу. — Женечка, приезжай, — сказала мама. — Мы так соскучились. Ёлка будет, оливье, как в детстве. Я пирожков напеку. Ты же помнишь мои пирожки? Женя помнила. Она много чего помнила. — Мам, у меня тут тренировки, график... — Женечка, это Новый год. Всего несколько дней. Ты так давно не была. Я хочу тебя обнять. Женя закрыла глаза. Представила мамин голос, мамины руки, мамину кухню с жёлтыми шторами. — Я подумаю, — сказала она. А потом пришло приглашение от Федерации фигурного катания. Новогодний корпоратив. Сбор всех действующих и бывших. Золотой запас российского спорта в одном зале. Отказаться было нельзя — не по статусу. Да и потом, Женя устала убегать. — Ты уверена? — спросила Алина по видеосвязи, когда Женя сказала, что прилетает. Алина была в своей квартире в Москве, пила чай и смотрела на неё через экран с тем особенным выражением, которое появлялось у неё только когда речь заходила об определённых вещах. — Нет, — честно ответила Женя. — Но мне уже всё равно. — Она там будет. — Знаю. — И что ты будешь делать? — Я? — Женя усмехнулась, откинулась на спинку кресла. — Буду веселиться. Пить шампанское. Танцевать с тобой. Флиртовать с кем-нибудь красивым. А она пусть смотрит. Ей полезно. — Ты наглая, — улыбнулась Алина. — Четыре года, Алин. Четыре года я об этом думала. Думала, что скажу, если увижу. Как посмотрю. Как сделаю вид, что мне плевать. Я репетировала это тысячу раз. — И что нарепетировала? — Что мне действительно плевать. — Врёшь. — Знаю, — вздохнула Женя. — Но буду делать вид. Это я умею. Москва встретила её мокрым снегом и привычной серостью неба. Самолёт приземлился в Шереметьево в три часа дня. Женя стояла у ленты получения багажа, смотрела на табло и пыталась понять, что она чувствует. Ностальгию? Тоску? Страх? Ничего конкретного. Просто какое-то странное щемящее чувство внутри, будто она вернулась в комнату, где выросла, а всё стулья переставили. Таксист попался разговорчивый. Всю дорогу рассказывал про пробки, про погоду, про то, что в этом году зима какая-то не такая. Женя кивала, глядя в окно на знакомые улицы. Вот здесь она бегала в школу. Здесь покупала мороженое. Здесь впервые поцеловалась с мальчиком из параллельного класса, которого забыла через неделю. А вот здесь поворачивать к «Хрустальному». Таксист проехал мимо, даже не сбавив скорость. Женя проводила взглядом знакомое здание и отвернулась. Четыре года. — Красивый у вас город, — сказала она таксисту, чтобы отвлечься. — А то, — довольно ответил тот. — Столица. Мама ждала на пороге. — Женечка! Объятия, слёзы, запах пирожков из кухни. Всё как всегда. Всё как надо. — Похудела, — сказала мама, разглядывая её. — В форме, — поправила Женя. — Красивая какая. Платье на завтра привезла? — Привезла. — Покажешь? — Завтра увидишь. Вечером они сидели на кухне, пили чай с пирожками и говорили обо всём и ни о чём. Мама рассказывала про соседей, про тётю Веру из Саратова, про то, что в этом году снег выпал поздно. Женя слушала и улыбалась. С мамой было тепло. С мамой можно было не притворяться. — Ты как там, в своей Канаде? — спросила мама, помешивая чай. — Хорошо, мам. Правда. Тренировки, друзья, природа красивая. — Не скучаешь? — Немного. По тебе. По Москве. По... ну, по разным вещам. Мама внимательно посмотрела на неё, но ничего не сказала. Она всегда знала, когда надо молчать. Клуб назывался «V.I.P.» — пафосно, дорого, со вкусом. Трёхэтажное здание в центре, чёрный вход для своих, красная дорожка для почётных гостей, толпа журналистов с камерами у входа. Женя приехала с небольшим опозданием — специально, чтобы не стоять в этой толпе и не делать вид, что ей ужасно интересно общаться с прессой. Платье — чёрное, длинное, с разрезом почти до бедра. Волосы распущены, макияж — вечерний, глаза подведены так, что кажутся бездонными. Женя знала, что выглядит сногсшибательно. Она хотела выглядеть сногсшибательно. Пусть смотрят. Все. Особенно одна. — Женя, как Канада? — Евгения, можно задать пару вопросов! — Женя! Женя, улыбнитесь! — кричали журналисты, когда она проходила по красной дорожке. Она улыбнулась — широко, красиво, чуть насмешливо. Щёлкнула пару раз в разные стороны и скрылась за дверями. Внутри играла музыка — джаз, что-то про Новый год и любовь. Пахло дорогим парфюмом, мандаринами и хвоей. Огромная ёлка в углу сверкала огнями, официанты сновали с подносами, гости нарядными кучками обсуждали свои дела. Женя взяла бокал шампанского с подноса проходящего официанта, сделала большой глоток и огляделась. — Женя! — визг раздался откуда-то справа, и через секунду на неё налетела Алина. — Боже, ты здесь! — Алина обняла её так крепко, что Женя чуть не расплескала шампанское. — Я так рада! Ты как? Как долетела? Как Канада? Рассказывай! — Алин, дай хотя бы войти, — рассмеялась Женя, обнимая её в ответ. — Нет, не дам! Идём, я тебя за столик утащу, там хоть посидим нормально. Тут такой сброд, ты не представляешь! Они пошли через зал, лавируя между гостями. Женя мельком скользнула взглядом по толпе — чисто машинально, привычка, оставшаяся с прошлой жизни. Никого. — Даниил уже там, — тараторила Алина. — Он такой пьяный, ты не представляешь! Уже два раза пытался забраться на подиум, его оттаскивали. Я такое сторис сняла — закачаешься! — А кто ещё из наших? — спросила Женя. — Ой, все. Лизу видела, Сашу, Катю с новым парнем, он какой-то спонсор, страшный как смерть, но богатый, наверное. Тумберри где-то тут шастает. А, ну и Этери Георгиевна, куда ж без неё. — Ясно, — ровно ответила Женя. Никакой реакции. Совсем. Они нашли столик недалеко от бара — удобное место, откуда всё видно. Даниил уже сидел там, развалившись на стуле, с бокалом в одной руке и с телефоном в другой. — Женя! — заорал он, едва завидев её. Вскочил, чуть не опрокинув стул, и бросился обниматься. — Солнце моё! Ты здесь! Ты существуешь! Я уже думал, мне показалось! — Даня, — засмеялась Женя, обнимая его. — Ты пьян? — Я счастлив! — он прижал руку к сердцу. — Это разные вещи! — Ага, — Алина закатила глаза, усаживаясь за столик. — Ты это уже говорил. — Потому что это правда! Все наконец собрались. Жень, садись, выпей с нами. Ты пьёшь? Ты вообще что пьёшь? Я сейчас организую. — Я уже с бокалом, — Женя показала шампанское. — Это несерьёзно! — Даниил махнул рукой. — Шампанское — это так, для настроения. А для встречи нужно что-то покрепче. Эй! — он замахал проходящему официанту. — Нам бутылку чего-нибудь... ну, ты понял! — Он сегодня щедрый, — прокомментировала Алина. — Потому что федерация платит. — Федерация пусть платит! — Даниил рухнул обратно на стул. — А мы будем веселиться! Жень, рассказывай. Как Канада? Как тренировки? Как ты? — Нормально, — улыбнулась Женя. — Хорошо. Спокойно. — Спокойно — это скучно, — нахмурился Даниил. — Ты же у нас огонь! — Я теперь тихий огонь. — Не верю, — он покачал головой. — Вон глаза горят. Всё такая же. — Даня, — вмешалась Алина, — дай человеку хоть вздохнуть. Она только приехала. — Ладно-ладно. Давай тогда просто пить и веселиться. Я сегодня в ударе! Официант принёс бутылку виски и три бокала. Даниил тут же разлил. — За встречу! — провозгласил он. — За встречу, — поддержали Женя и Алина. Они чокнулись и выпили. Виски обжёг горло приятным теплом. — А ты слышала про Ленку? — Алина подалась вперёд, понизив голос до заговорщического. — Она, говорят, с этим... ну, с фотографом своим. Помнишь, высокий такой? — Да ладно? — удивилась Женя. — А муж? — А что муж? Муж в Испании, говорят, себе какую-то нашёл. Так что они теперь квиты. — Люди — сволочи, — философски заметил Даниил, разливая по новой. — А ты? — Алина стрельнула глазами на Женю. — Есть кто-то в Канаде? — Нет, — Женя покачала головой. — Некогда. — Всем некогда, — вздохнула Алина. — А хочется. — Хочется — не значит надо, — усмехнулась Женя. — О, как заговорила! — Даниил поднял бокал. — Философ! Давайте за философию! — Давай просто за нас, — предложила Алина. — За нас! Они выпили ещё. Через час они были уже хороши. Даниил рассказывал какую-то длинную историю про то, как ставил программу одной фигуристке, а та всё время опаздывала, и он в конце концов запер её в раздевалке, чтобы она поняла. — И что, поняла? — спросила Женя, давясь смехом. — А я откуда знаю? Я сам заснул в коридоре! — Даниил развёл руками. — Меня уборщица разбудила в пять утра! Алина хохотала так, что слёзы выступили. Женя утирала глаза салфеткой. — Ты невыносим, — выдохнула она. — Я гениален! — поправил Даниил. — Это разные вещи! — Ты пьян! — Это одно и то же! — А помнишь, — Алина вдруг оживилась, — как мы в Сочи на чемпионат ездили, и ты, Даня, проспал автобус? — Я не проспал! Я медитировал! — В номере отеля? — В номере отеля тоже можно медитировать! Там акустика хорошая! Они захохотали снова. Люди за соседними столиками оборачивались, но им было плевать. — А помнишь того парня, — Алина повернулась к Жене, — который к тебе подкатывал на сборах в Новогорске? Такой... ну, лыжник, кажется? — Ой, боже, — Женя закатила глаза. — Лыжник. Он ещё стихи мне читал. — Какие стихи? — заинтересовался Даниил. — Ужасные, — поморщилась Женя. — Про любовь и снег. — Про любовь и снег — это классика! — объявил Даниил. — Я сам такие писал в юности. — И где они теперь? — поинтересовалась Алина. — Сожжены. Вместе с уликами. Они опять засмеялись. — А мне вот один хоккеист нравился, — мечтательно протянула Алина. — Красивый такой. Но он, оказалось, женат. — Все красивые женаты, — философски заметила Женя. — Закон подлости. — Или несвободны, — кивнул Даниил. — Я, например, свободен. — Ты всегда свободен, — усмехнулась Алина. — Потому что никого не можешь найти. — Я разборчивый! — Ты привередливый. — Это одно и то же! — Нет, Даня, это разные вещи! Они заспорили, перебивая друг друга, и Женя откинулась на спинку стула, наблюдая за ними с тёплой улыбкой. Хорошо. Свои. Рядом. Можно расслабиться. Она обвела взглядом зал — чисто машинально, привычка. И вдруг... Этери стояла у дальнего столика, в компании каких-то чиновников. Чёрное облегающее платье, волосы уложены в идеальный пучок, в руке — бокал с шампанским. Она смотрела прямо на Женю. Их взгляды встретились на секунду. Женя почувствовала, как внутри что-то ёкнуло. Тепло разлилось по груди, хотя на балконе она не была. Странное чувство. — Эй, — Алина ткнула её локтем. — Ты где? — Здесь, — Женя моргнула, возвращаясь. — Всё нормально. — А то смотришь куда-то... — Алина проследила за её взглядом и понимающе хмыкнула. — А, понятно. — Ничего не понятно, — отрезала Женя. — Наливай давай. Даниил, ничего не замечая, уже разливал виски по новой. — За что пьём? — спросил он. — За то, чтобы все красивые не были женаты, — предложила Алина. — Принимается! Они выпили. — Слушайте, — вдруг сказала Алина, хитро прищурившись. — А вон тот парень, кажется, на тебя смотрит, Жень. — Где? — Вон, у бара. Высокий, в сером пиджаке. Женя посмотрела. Действительно, какой-то мужчина — симпатичный, лет тридцати, явно спортсмен или бывший — поглядывал в их сторону. — И что? — пожала плечами Женя. — А то, что ты тут сидишь с нами, а могла бы развлекаться, — подмигнула Алина. — Я и так развлекаюсь. — Жень, иди потанцуй, — поддержал Даниил. — А мы тут посидим, подождём. Я, может, даже на подиум схожу. — Только попробуй, — пригрозила Алина. — А что? Я хореограф ! Мне положено! Женя снова посмотрела на парня у бара. Тот поймал её взгляд и улыбнулся. Красивый, да. Но... Она снова скользнула взглядом в сторону дальнего столика. Этери смотрела на неё. В упор. Не отрываясь. И в этом взгляде было что-то такое... Женя не могла объяснить. Тёмное. Тяжёлое. То, от чего внутри всё переворачивалось. — Знаешь что? — Женя встала, поправила платье. — А пойду-ка я потанцую. — О! — обрадовалась Алина. — Давай! Мы посмотрим! — Смотрите, — усмехнулась Женя. — Я сегодня в ударе. Она подошла к парню у бара. Тот расплылся в улыбке. — Привет, — сказал он. — Я Дима. — Женя, — ответила она. — Танцуешь? — С тобой — всегда. Они вышли на танцпол. Музыка гремела, свет мигал разными цветами. Женя двигалась красиво, расслабленно, чувственно — она всегда умела двигаться чувственно. Дима оказался неплохим танцором, старался, улыбался. Женя танцевала для него. Но краем глаза всё время ловила тень в чёрном платье у дальнего столика. Этери смотрела. Не отрываясь. Женя улыбнулась Диме, положила руки ему на плечи, повела бёдрами в такт музыке. Специально. Чуть-чуть. Просто чтобы проверить. Этери не отвела взгляд. Наоборот — её пальцы сильнее сжали бокал с шампанским. — Тебе нравится танцевать, — сказал Дима, наклоняясь к её уху. — Очень, — ответила Женя, глядя поверх его плеча. Она танцевала ещё два трека. Дима пытался флиртовать, что-то говорил, смеялся. Женя отвечала, улыбалась, кивала. Но всё её внимание было приковано к одной точке в зале. Этери не уходила. Просто стояла и смотрела. — Спасибо, — сказала Женя Диме, когда трек закончился. — Мне нужно идти. — Уже? — расстроился он. — Может, продолжим? — Может, в другой раз. Она вернулась к столику, где Алина и Даниил встретили её одобрительным свистом. — Огонь! — объявил Даниил. — Ты сожгла танцпол! — Кто это был? — поинтересовалась Алина. — Дима. Какой-то спортсмен. — Симпатичный. — Ага. — И что? — Ничего. Просто потанцевала. — А она смотрела? — Алина понизила голос, кивнув куда-то в сторону. Женя усмехнулась, взяла свой бокал. — Смотрела. — И как? — Взгляд тяжёлый. Как будто убить хочет. — Или трахнуть, — хмыкнула Алина. — Алин! — Что? Я просто констатирую факт. Даниил, который уже был совсем хорош, вдруг оживился: — Кто хочет убить? Где? Я помогу! — Никто, Даня, — успокоила его Алина. — Пей давай. — Я пью, я пью, — закивал он. — Я вообще сегодня молодец. И пью, и танцую, и никого не трогаю. — Молодец, — похвалила Женя. — Наливай ещё. — О, это я могу! Он разлил остатки виски. — За нас! — провозгласил он. — За нас! — поддержали девушки. Они выпили, и Женя почувствовала, как алкоголь приятно разливается по телу, снимая напряжение. Голова стала лёгкой, мысли — свободными. — Слушай, — Алина вдруг стала серьёзной. — Ты как вообще? Правда? — Правда — хорошо, — ответила Женя. — Я не вру. — А она? — А что она? Она там. Я здесь. Четыре года. — И ничего? — А что должно быть? — Не знаю. Может, поговорить? — О чём? — О том, что было. — А было что? Алина посмотрела на неё долгим взглядом. — Все знают. Она знает. Ты знаешь. — Знаю, — кивнула Женя. — Но не хочу. — Врёшь. — Да, — усмехнулась Женя. — Но буду делать вид. — Сложно с тобой. — С кем — со мной? — С влюблёнными. — Я не влюблена. — Врёшь. К полуночи Жене стало душно. Музыка, люди, смех, виски — всё смешалось в один большой ком, который давил на виски. Ей нужен был воздух. Тишина. Хотя бы пять минут без этого всего. — Я на балкон, — сказала она Алине. — Подышу. — Идти с тобой? — Не надо. Я сама. Ты тут за Даниилом пригляди, а то он на подиум полезет. — Он уже лез, — отмахнулась Алина. — Я его оттащила. Но ты иди, конечно. Женя встала и пошла через зал. Чуть пошатываясь — виски давал о себе знать. Но голова работала чётко. Слишком чётко. Она прошла мимо бара. Мимо толпы. Мимо ёлки. И вдруг почувствовала этот взгляд. Она даже не обернулась. Просто улыбнулась в темноту и толкнула стеклянную дверь балкона. Женя вываливается из стеклянных дверей, спотыкаясь о порог и тихо матерясь. Платье сбилось, волосы растрепаны, глаза блестят. Она опирается спиной о стену, зажмуривается, пытаясь поймать равновесие. Внутри всё гудит — от выпитого шампанского, от духоты зала, от того, что она полчаса делала вид, что не смотрит на Этери. Но смотрела. Конечно, смотрела. Как дура. Дверь открывается снова. Женя даже не открывает глаза — она знает, кто это. Эти каблуки она узнает в любом состоянии. — Пьяная? — раздается ледяной голос. — Красиво. Прилететь из Канады, чтобы напиться на корпоративе. Гордость нации. — О, а вот и она, — тянет Женя, не оборачиваясь. — Совесть нации. Легенда. Лучший тренер. Икона стиля. Этери молчит. Женя оборачивается, приваливается спиной к перилам, смотрит в упор. — Чего молчишь? Язык отсох? — А ты всё такая же, — Этери подходит к перилам . — Язык — помело. В Канаде только этому научилась? Хамить и портить программы? Женя наконец поворачивает голову прожигает её взглядом. Подходит ближе. Один шаг. Второй. — Мои программы, между прочим, везде собирают аншлаги, — говорит она тихо, почти мурлыкающе. — Ты смотрела? Или боишься признать, что у меня и без тебя всё получается? — Смотрела, — спокойно отвечает Этери, не двигаясь с места. — Детский сад. Ни драмы, ни страсти. Как будто по льду ходит кукла. Красивая, но пустая. — Значит боишься признать, — усмехается Женя. — Знаешь, чего я хотела, когда летела сюда? — спрашивает Женя тихо, глядя в глаза. — Напиться и опозориться? — язвит Этери. — Увидеть тебя, — выдыхает Женя. — Увидеть и понять кое-что . А так оно и случилось. — Что поняла? — Плевать мне на тебя , — Женя криво усмехается. Она тянет руку и касается пальцами её плеча. Ведет вниз по руке, до локтя. Этери вздрагивает, но не отстраняется. — А я тебя просто не замечаю, как и раньше,— пожимает плечами Этери и отворачивается. Женя смеётся. Подходит вплотную. Кладёт руку на плечо, разворачивает к себе. — Не замечаешь? — шепчет она. — А чего тогда зрачки расширились? А чего дыхание сбилось? А чего ты стоишь и не уходишь? Этери сбрасывает её руку. — Руки убрала. — А то что? — А то я тебя с балкона скину, — спокойно отвечает Этери. — В целях воспитания. — Жёстко, — усмехается Женя. — Но мне нравится. Я люблю, когда ты грубая. Этери неосознанно прикусывает губу, скользя взглядом по фигуре Жени. Платье сидит идеально, подчеркивая каждый изгиб, который она знает на ощупь так же хорошо, как программы, которые ставила. — Ты любишь, когда на тебя внимание обращают, — поправляет Этери. — Любым способом. Хоть грубостью, хоть лаской. Тебе лишь бы в центре. — А ты меня знаешь, — мурлыкает Женя, снова сокращая расстояние. — Спустя три года — помнишь, что я люблю. — Я ничего не помню. — Врёшь, — Женя проводит пальцем по её руке. — Ты всё помнишь. Помнишь, как я пахну. Помнишь, как я стону. Помнишь, как подо мной... — Хватит, — обрывает Этери, но голос даёт трещину. — Что — хватит? — усмехается Женя. — Правду говорить? А ты боишься правды, да? Великая Тутберидзе боится, что кто-то узнает, как она... Этери хватает её за запястье. Сильно. До боли. — Замолчи. — Или что? — Женя смотрит в глаза, не моргая. — Ударишь? Давай. Я помню твои удары. Помню, как ты меня била. Не на льду — в постели. Чтобы громче кричала. Представляешь, если бы Федерация или пресса узнали бы? Ох, чтобы было! — Женя... — Уже Женя? Приятно. А помнишь, как ты меня на тренерском столе трахнула? — Женя понижает голос до шёпота, но от этого он становится только громче. — Я сидела, а ты под столом. Руками мне бёдра сжимала. Я чуть со стула не упала, когда ты... — Заткнись, — выдыхает Этери и зажимает ей рот ладонью. Женя смеётся ей в руку. Глаза горят. Она проводит языком по её ладони. Этери отдёргивает руку, как ошпаренная. — С ума сошла в своей Канаде! — выдыхает Этери, но голос дрожит. — Ага, — кивает Женя довольно. — Слетела. По тебе. Скучала по нашим играм. — Это не игры, — качает головой Этери. — А что? — Женя смотрит в глаза. — Скажи. Что между нами было, если не игры? Этери молчит. Сжимает её запястье сильнее. — Молчишь, — кивает Женя. — Ты меня такой сделала. Помнишь? Это ты учила меня не бояться хотеть. Брать своё. Не отступать. Вот я и беру. — Зачем вернулась? — вдруг спрашивает Этери, глядя в глаза. — А может, я хочу снова, — пожимает плечами Женя. — Может, мне надоели канадские нежности. Хочется жёсткого. Хочется тебя. — Ты меня предала, — напоминает Этери. — А ты меня довела, — парирует Женя. — Квиты. — Не квиты. — А что не так? — Женя проводит пальцем по её скуле. — Обиделась? Великая Тутберидзе обиделась на маленькую девочку? Смешно. — Ты не маленькая. — А какая? — Женя смотрит в упор. — Скажи. Какая я? — Наглая, — выдыхает Этери. — Бесячая. Которая влезла в мою голову и живет там бесплатно. — О, аренду не плачу, — усмехается Женя. — Надо исправлять. Может, натурой возьмёшь? Она проводит рукой по груди Этери, спускается ниже. Этери перехватывает её запястье снова. — Не здесь. — А где? — Женя приподнимает бровь. — В твоём кабинете? На том самом столе? Я бы с удовольствием. — Ты пьяна. — А ты трезвая, — кивает Женя. — Значит, будешь отвечать за нас двоих. Справишься? Она смотрит в глаза. Нагло, вызывающе, с искрой безумия. Они стоят друг напротив друга. Сантиметры. Воздух плавится. — А помнишь раздевалку? — вдруг тихо спрашивает Женя. — После Кубка России. Когда ты меня к стенке прижала, а я... — Помню, — перебивает Этери хрипло. — А что ты помнишь? — Помню, что ты чуть сознание не потеряла. — Но не от проката, — усмехается Женя. — Я от тебя. У тебя пальцы — как огонь. До сих пор помню, как ты меня там... — Хватит, — снова обрывает Этери, но руки уже почему-то сами ложатся на талию Жени. — А если не хватит? — шепчет Женя. — Если я хочу вспоминать? Если я хочу, чтобы ты вспомнила, как сама дрожала, когда я тебя... — Сука Этери затыкает ей рот поцелуем. Резко, жадно, зло. Женя смеётся ей в губы, но отвечает. Впивается пальцами в её плечи, прижимается так, что между ними не остаётся воздуха. Этери отрывается первой. Дышит тяжело. — Довольна? — Неа, — качает головой Женя. — Мало. — Обнаглела в своей Канаде. — А ты проверь, — усмехается Женя. — Может, я не обнаглела. Может, я просто соскучилась. — По чему? — Этери прищуривается. — По тому, как ты меня ненавидишь, — шепчет Женя. — Никто так не ненавидит, как ты. Никто так не берет, как ты. Никто так не бесит, как ты. — Комплимент? — Нет. Диагноз. Этери усмехается. Проводит рукой по её щеке — почти нежно. А потом резко толкает к перилам. Женя ударяется спиной, вскрикивает — и смеётся. — Грубо. — А ты хотела нежности? — Этери нависает сверху. — От тебя? — усмехается Женя. — Никогда. Я хочу, чтобы ты делала мне больно. Чтобы помнила, что я живая. Чтобы завтра синяки были. — Сумасшедшая. — Ты воспитала. Этери впивается в её шею. Кусает. Женя стонет, запрокидывая голову. — Да, — выдыхает она. — Вот так. Ещё. — Тихо, — шипит Этери ей в кожу. — Услышат. — А пусть, — смеётся Женя. — Пусть знают, что великая Тутберидзе на балконе трахает свою бывшую ученицу . — Я тебя не трахаю. — А что тебе мешает? Этери снова целует её. Жёстче. Злее. Руками задирает подол платья, сжимает бёдра. Женя стонет ей в рот, вцепляется в волосы. — Там комната, — выдыхает она в перерыве. — Знаю. — Тогда веди. — А если не поведу? — усмехается Этери. — Если прямо здесь? — Рискни, — улыбается Женя. — Я не против публики. — Сумасшедшая, — повторяет Этери, но тянет её к двери. В коридоре пусто. VIP-комната. Темнота. Они останавливают у входа . Этери толкает Женю на стену. Женя ловит её руки, разворачивает, меняется местами. — Нет, — выдыхает она. — Теперь я. — С каких пор? — С тех пор, как я уехала, — усмехается Женя, прижимая её к стене. — Я много чему научилась. Например, брать то, что хочу. — И чего ты хочешь? — Тебя, — шепчет Женя, проводя носом по её шее. — Сейчас. Здесь. Чтобы ты вспомнила, как это — быть моей. — Я не твоя, — выдыхает Этери, но руки уже сами тянутся к её волосам. — А чья? — усмехается Женя, спускаясь губами ниже. — Сама своя. — Врёшь, — Женя поднимает голову, смотрит в глаза. — Ты моя. Всегда была. Даже когда ненавидела. Даже когда я уехала. Даже когда в каждом интервью твердила, что тебе на меня плевать. Этери вздрагивает. Отводит взгляд — впервые за вечер. — Я просто... — Что? — перебивает Женя. — Говорила правду? Что я предательница? Что я всё испортила? Что тебе всё равно? — Мне... — Этери сглатывает, голос даёт трещину. — Мне не всё равно. — О, правда? — усмехается Женя горько. — А по интервью не скажешь. Ты там такая холодная. Такая уверенная. Такая... чужая. — А ты думаешь, мне легко было? — голос Этери дрожит, хоть она и пытается это скрыть. — Так зачем ты это делала? — Чтобы ты увидела, — выдыхает Этери, и в этом выдохе — всё. — Чтобы ты смотрела эти интервью и думала: «Ей плевать, она меня отпустила, я свободна». Чтобы ты не возвращалась. — А я смотрела, — тихо говорит Женя. — Каждое. Вслушивалась в каждое слово. И знаешь, что я слышала? — Что? — Твой голос, — Женя проводит пальцем по её щеке. — Он дрожал. Даже когда ты говорила, что тебе всё равно. Даже когда называла меня предательницей. Ты дрожала. И я поняла. Что ты врёшь. Что тебе не плевать. Что ты так же сходишь с ума, как и я. — Врёшь, — Женя поднимает голову, смотрит в глаза. — Ты моя. Всегда была. Даже когда ненавидела. Даже когда я уехала. Даже когда ходила по интервью.  — Наглая, — выдыхает Этери. — Твоя. — Не твоя. — А давай проверим, — усмехается Женя и опускается на колени. Этери замирает. Смотрит сверху вниз. — Ты... — Я, — кивает Женя. — Хочу вспомнить твой вкус. Хочу, чтобы ты кончила мне в рот. Хочу, чтобы завтра, когда я улечу, у тебя внутри было что-то, кроме ненависти. — Женя... Этери смотрит в её глаза. Один удар сердца. Второй. А потом она впивается в её губы. Это не поцелуй — это укус, это война. Зубы, языки, скулы. Этери толкает Женю к перилам, та вжимается спиной в холодный металл, но ей плевать. Она вцепляется в волосы Этери, тянет, заставляя запрокинуть голову. — Сильнее, — выдыхает она в губы. Этери кусает её нижнюю губу. До крови. Женя стонет — и смеётся. — Пометила? — хрипит она. — Чтобы все видели? — Чтобы ты помнила, — рычит Этери, впиваясь в её шею. Женя запрокидывает голову, открывая доступ. Этери оставляет следы — жадно, зло, не думая о завтрашнем дне. — Тихо, — шепчет она с торжеством. — Услышат. — Пусть, — выдыхает Женя, отрываясь от шеи и глядя в глаза. — Пусть видят. Пусть знают. — Знают, что ты — моя, — выдыхает Этери. — Моя бывшая. Моя предательница. Моя самая большая ошибка. И самая большая страсть. — Красиво говоришь, — Женя проводит пальцем по её губам. — Для женщины, которая меня ненавидит. — Я тебя ненавижу, — подтверждает Этери. — Докажи, — шепчет Женя, засовывая палец ей в рот. Этери прикусывает его, смотрит в глаза. Женя стонет. — Пошли, — выдыхает она, вынимая палец. Этери хватает Женю за руку и тащит к двери. Та не сопротивляется. Наоборот — прижимается сзади, кусает за плечо прямо через ткань платья. VIP-зона. Дверь. Щелчок замка. Этери толкает Женю к стене. Женя ударяется лопатками, вскрикивает — и смеётся. Женя стоит, прислонившись к стене. Этери напротив — смотрит волком, но не подходит. Держит дистанцию. Играет в гордую. — Ну и долго ты будешь стоять? — усмехается Женя. — Ты вообще молчать умеешь? — огрызается Этери. — Или в Канаде только языком трепать научилась? — Не только, — мурлыкает Женя, делая шаг навстречу.  Этери молчит. Потому что слова кончились. Осталось только это — жар, губы, руки, дыхание. Только они вдвоём. Только война, которая давно стала чем-то большим. — Это последний шанс, — Женя прижимается ближе. — Скажешь, что не скучала? Что три года без секса — это легко? Что не дрочила по ночам, вспоминая меня ? Этери сглатывает. Глаза темнеют. — Скучала, — выдыхает она сквозь зубы. — Довольна? — О, — тянет Женя довольно. — Прогресс. Великая Тутберидзе признаёт, что у неё есть потребности. — Не беси меня. — А что ты сделаешь? — шепчет Женя, проводя носом по её шее. — Ударишь? Трахнешь? Или будешь стоять и делать вид, что тебе плевать? Этери хватает её за запястья. Сжимает до боли. — Я тебя сейчас придушу. — Попробуй, — смеётся Женя. — Только сначала поцелуй. — Не дождёшься. — Уже дождалась. Женя сама тянется к её губам. Целует — медленно, дразняще, едва касаясь. Этери замирает на секунду — а потом отвечает. Жадно. Зло. С той самой трёхлетней голодухой. — Три года, — выдыхает она в перерыве. — Три долбаных года никого не хотела, кроме тебя. — А я думала, ты там с молоденькими развлекаешься, — усмехается Женя. — Не развлекалась. — Совсем? — Совсем, — рычит Этери и кусает её губу. — Довольна? — Ещё нет, — шепчет Женя и толкает её на диван. Этери падает на спину, смотрит снизу вверх. Женя нависает, разглядывает с улыбкой. — Красивая, — выдыхает она. — Злая. Голодная. — Слезь с меня. — Не хочу. Женя целует её шею, медленно, смакуя. Этери запрокидывает голову, но руки всё ещё пытаются оттолкнуть — для вида. — Три года, — шепчет Женя между поцелуями. — Три года без тебя. Без этого запаха. Без этих рук. Без того, как ты стонешь. Этери молчит. Тяжело дышит. Пальцы сами зарываются в волосы Жени. — Скучала? — шепчет Женя, глядя в глаза. — Скучала. — Сильно? — Заткнись. — А если не заткнусь? — Женя проводит носом по её щеке. — Если буду говорить, как я хочу тебя? Как я каждую ночь представляла, что ты рядом? Как я пальцами себя доводила и думала о тебе? — Женя... — Что? Непривычно слышать правду? Великая Тутберидзе привыкла, что все молчат и слушаются? А я не молчу. Я хочу, чтобы ты знала. — Что знала? — Что ты — единственная, кто меня так заводит, — выдыхает Женя ей в губы. — Что никто, слышишь, никто не может сделать так, чтобы у меня внутри всё горело. Только ты. Всегда только ты. Этери смотрит в глаза. Там всё плывёт. — И что ты предлагаешь? — хрипит она. — Предлагаю вспомнить, как это было, — усмехается Женя. — Как мы чуть не спалились тогда на соревнованиях в Риме. — Помню. — А представляешь, если бы зашёл в раздевалку ? — шепчет Женя, целуя уголок её губ. — Если бы увидел? — Перестань. — А что? Интересно же, — мурлыкает она. — Великий тренер, главная надежда российского фигурного катания, и её ученица. На столе. Или под столом. Какая разница? — Ты больная. — А тебя заводит, да? — усмехается Женя. — Я же вижу. Ты ещё больше хочешь, когда я про это говорю. — Ничего не заводит. — Врёшь, — Женя проводит рукой между её ног. — Там уже всё мокрое. Этери стонет сквозь зубы. — А представь, — шепчет Женя ей на ухо, — если узнают СМИ. «Скандал в мире фигурного катания: Тутберидзе и Медведева». Какой заголовок, а? «Тренер года трахает свою ученицу». — Ты специально меня заводишь этими разговорами? — Ага, — кивает Женя довольно. — Работает же. Женя встаёт. Тянет Этери за руку. — Иди сюда. — Куда? — Садись в кресло. Этери смотрит на неё. В глазах — недоверие и желание. — Зачем? — Садись, говорю. Этери садится в кресло у стены. Женя смотрит на неё сверху вниз. Медленно облизывается. — А теперь сиди тихо, — командует она. — И смотри на дверь. — Что ты задумала? Вместо ответа Женя опускается на колени. И залезает под стол. Этери смотрит вниз. Расширенными глазами. — Женя, здесь же... — Тсс. Просто расслабься . Этери смотрит на дверь. Сердце колотится где-то в горле. Женя раздвигает ей ноги. Медленно. Нарочито медленно. Этери хочется её поторопить, но она молчит — потому что знает: Женя любит, когда она молчит и терпит. Губы касаются внутренней стороны бедра. Этери вздрагивает, закусывает губу. — Женя... — Молчи, — шепот снизу. Язык. Медленно. По кругу. Этери вцепляется в подлокотники. — Если кто-то войдёт, — шепчет Женя, — я не остановлюсь. — Ты... — Тсс. Губы находят самое чувствительное место. Этери зажимает рот ладонью. Женя работает языком — ритмично, глубоко, сводя с ума. Этери уже не видит ничего, кроме двери, и эта картинка — закрытая дверь, за которой кто-то ходит, — заводит ещё сильнее. — Женя... я сейчас... — Рано. Замедляется. Этери мычит от бессилия. — Не смей останавливаться. — Попроси. — Пожалуйста. — Что «пожалуйста»? — Пожалуйста, не останавливайся. — Умница. Женя ускоряется. Этери уже не сдерживает стоны — тихие, рваные, отчаянные. Шаги в коридоре. Этери замирает. Женя — ни на секунду не останавливается. Голоса. Совсем рядом. Алина. И Даниил. Ручка двери дёргается. Этери замирает. Смотрит на дверь расширенными глазами. Дверь открывается. На пороге — Алина и Даниил. Оба пьяные, весёлые, с бокалами в руках. — О, тут кто-то есть! — ржёт Даниил. — А мы ищем... Он замирает. Алина замирает тоже. В комнате темно, но свет из коридора падает прямо на кресло. На Этери. Которая сидит, вцепившись в подлокотники, с раздутыми зрачками, с зажатым ртом, с растрёпанными волосами. Платье сбито, ноги раздвинуты. И под столом — движение. — Этери Георгиевна? — Алина моргает, не веря своим глазам. — Вы... вы тут? Этери пытается что-то сказать. Открывает рот — и из него вырывается только приглушённый стон. Потому что Женя под столом не останавливается. Наоборот — ускоряется. — Этери Георгиевна, вам плохо? — Даниил делает шаг вперёд. — Вы красная такая... — Нет! — вырывается у Этери почти криком. — Не подходите! Я просто хочу побыть одна. Даниил замирает. Алина смотрит внимательнее. И видит. Туфля. Женская туфля. Валяется прямо у ножки стола. Дорогая, маленькая, блестящая, явно не Этери. Совсем как у Жени. Под столом — тихое движение. И звук. Едва уловимый, мокрый, ритмичный. Алина переводит взгляд на Этери. На её раздвинутые ноги. На руки, вцепившиеся в подлокотники. На глаза — бешеные, мутные, почти невидящие. Пазл складывается. — О Господи, — выдыхает Алина. — Что? — Даниил ничего не понимает. — Что случилось? — Даниил, — Алина хватает его за руку. — Нам надо идти. — Куда идти? Мы только... — Нам надо идти, — тянет она его к двери. — Сейчас. Быстро. — Но Этери Георгиевна... — С ней всё в порядке, — Алина уже выталкивает его в коридор. — В полном порядке. Даже слишком. Даниил упирается, пытается заглянуть в комнату. — Даниил Маркович! — Алина рявкает так, что он вздрагивает. — Идём. Немедленно. Она захлопывает дверь. Секунда тишины. А потом из-за двери доносится приглушённый, отчаянный, совершенно неприличный звук. Этери стон — который она уже не может сдержать. Даниил замирает в коридоре. Смотрит на Алину. — Это... это что сейчас было? Алина закрывает лицо руками. — Я ничего не видела, — бормочет она. — Я ничего не слышала. И ты ничего не видел и не слышал. — Но там под столом... — Там никого нет! — шипит Алина.  — Даня, — Алина смотрит на него почти умоляюще. — Пожалуйста. Просто заткнись и пойдём пить. Выпьем. Много. Чтобы забыть. Даниил смотрит на дверь. Потом на Алину. — Это Женя, да? — тихо спрашивает он. — Под столом? — Я ничего не знаю. — Это Женя, — повторяет он. — Они там... — Даниил Маркович! — Ладно-ладно, — он поднимает руки. — Я ничего не видел. Я вообще слепой. Я оглох. Я ушёл. Они уходят по коридору. Алина оглядывается на дверь — и в её взгляде смесь шока, понимания и какого-то странного уважения. — Вот это поворот, — бормочет она себе под нос. В комнате. Этери кончает. Громко, отчаянно, не сдерживаясь — потому что уже всё равно, потому что её спалили, потому что Женя под столом делает своё дело так, что мысли плавятся. Женя вылезает из-под стола. Вытирает губы. Смотрит на Этери — довольно, нагло, безумно. — Ну что, — усмехается она. — Теперь точно все знают. Этери тяжело дышит. Смотрит на неё — и в глазах всё: злость, страсть, бешенство, унижение, кайф. — Туфля, — выдыхает она. — Что? — Твоя туфля. Они видели. Женя смотрит вниз. На свою красную туфлю, которая валяется на виду. И начинает смеяться. — Ой, блин. — Тебе смешно? — Ага, — улыбается Женя. — Представляешь лицо Алины? Она всё поняла. Сразу. — Представляю. — И Даниил теперь знает? — Знает. Женя... — Что? — та подходит ближе. — Теперь точно скандал. Главный тренер, бывшая ученица, туфля под столом, стоны на весь этаж. Красота. — Я тебя убью. — Не убьёшь, — усмехается Женя. — Ты меня хочешь. Даже после этого. Даже после того, что нас спалили. — Хочу, — выдыхает Этери зло. — И поэтому убью. — Давай, — Женя разводит руки. — Убивай. Только сначала сделай, что должна . Этери смотрит на неё. Секунду. Две. А потом хватает за горло — не больно, но властно — и целует. — Ты — моё наказание, — шепчет она. — Твоя награда, — поправляет Женя. И они снова падают в темноту. Потому что теперь уже всё равно. Потому что их спалили. Потому что завтра будут разговоры. А сегодня — есть только это. До утра. До новых синяков. До того момента, когда придётся выйти и посмотреть в глаза Алине. А им плевать.