10 лет моей любви

16 сентября 2023 г. Сентябрь в этом году выдался на удивление тёплым. Солнце нагло заглядывало в окна школы, золотя пыль в классе и вынуждая учеников восьмого «Б» клевать носами. В воздухе висела та особенная, сонная атмосфера, когда мел лениво скользит по доске, оставляя за собой не буквы, а какие-то загадочные иероглифы, а голос учителя становится тихим, убаюкивающим фоном для мыслей о предстоящих выходных. Артём стоял у доски, сжимая в руке мел, и чувствовал себя полнейшим идиотом. Он вдохновенно пытался объяснить разницу между тёплыми и холодными оттенками, но класс, мягко говоря, “плавал”. На галёрке трое неразлучников, уткнувшись в телефоны, самозабвенно переписывались, а пальцы их порхали над экранами быстрее школьных мух. Две подружки у окна, Соколова и Морозова, синхронно хихикали, рисуя в в тетрадках что-то, явно далёкое от живописи — судя по их заговорщицкому переглядыванию, злая карикатура на уборщицу обретала всё более пикантные черты. А Воробьёв с Кузнецовым уже на протяжении пяти минут вели ожесточённый «морской бой» на последней странице дневника, изредка комментируя потопление вражеских судов сдержанным матом. — Ребят, — Артём устало провёл ладонями по волосам, собирая их в небрежный хвост на затылке. Непослушная рыжая прядь тут же выбилась и упала на лицо. Он вздохнул и сдул её. — Давайте всё-таки попробуем дожить до конца урока применения тяжёлой артиллерии? А, Никит? Воробьёв, пойманный за уничтожением вражеского крейсера, поднял голову и улыбнулся — нагло, но по-доброму, и за это ему прощалось всё: и сорванные уроки, и двойки по географии, и даже разбитое в коридоре окно. — Артём Сергеич, а можно мы просто порисуем? Ну её, эту теорию. Вона, за окном улица какая! Там осень, красотища... — он мечтательно обвёл рукой пейзаж за стеклом. — Вам же самому не очень хочется нам это всё рассказывать, ну? Вы бы лучше сами порисовали чего-нибудь! Артём хмыкнул. Парнишка был прав. Кому сдались эти цветовые спектры и правила, когда за окном такое золото? Он сдался. — Хорошо, — он поднял руки в примирительном жесте. — Так и быть, доставайте альбомы. Задание: набросать карандашом пейзаж за окном... Но с учётом..!— договорить ему не дали. Дверь распахнулась без стука, и с такой силой, что репродукция «Золотой осени» Левитана жалобно хлопнула по стене, едва не сорвавшись с гвоздя. В кабинет влетела запыхавшаяся завуч, Галина Петровна. Обычно её лицо, видавшее всякое, выражало спокойствие человека, пережившего распад Советского Союза и лихие девяностые — этакую монументальную уверенность. Но сейчас оно пылало эмоциями настолько противоречивыми, что невозможно было понять: то ли она сейчас расплачется от счастья, то ли закричит от ужаса. — Артём Сергеевич! — выпалила она с порога, хватая ртом воздух, будто совершила кросс до спортзала и обратно. — Учения! У нас же сегодня учения по гражданской обороне! Сейчас прибудут представители МЧС, потом полиция, эвакуация, инструктаж... Вы же помните, да? Артём не то что не помнил — он даже не знал. Об этом, вероятно, говорили на педсовете в понедельник, но он, как обычно, витал в облаках, рисовал на полях блокнота спящего кота и размышлял о том, что неплохо было бы заменить струны на гитаре и выучить наконец тот сложный перебор. Но, будучи человеком неконфликтным и желая избежать получасовых нравоучений, он бессовестно нацепил маску глубокой осведомлённости. — Помню, Галина Петровна. И что от меня требуется? — Да ничего особенного. Просто чтобы дети были на местах, когда начнут обход. К ним в класс зайдут, расскажут про безопасность, потом прозвучит сигнал, и вы все организованно выходите на школьный двор. Всем ясно? — она обвела класс строгим взглядом, от которого даже Воробьёв с Кузнецовым втянули головы в плечи и поспешно спрятали дневник с «морским боем» под парту. — Да, Галина Петровна! — хором, но без особого энтузиазма, ответили дети, вытягиваясь по струнке. Завуч уже развернулась к выходу, но на пороге замерла и, понизив голос до таинственного шёпота, добавила: — Да, и там... Один из проверяющих... Говорят, у них на слелующей неделе показательное выступление со служебной собакой. Немецкая овчарка, натаскана на поиск взрывчатки. Так что проследите за детьми, а то вдруг чего... — С собакой?! — класс ожил мгновенно, а Петров с Суворовым и вовсе сорвались на радостный писк, который, впрочем, быстро затих под тяжёлым взглядом завуча. — С собакой, с собакой, — отмахнулась Галина Петровна и исчезла в коридоре так же стремительно, как и появилась. Воробьёв присвистнул, глядя на закрывшуюся дверь. — Артём Сергеич, а мы пойдём смотреть? Собаку дадут погладить? — Посмотрим, — уклончиво ответил Артём. — А пока вернитесь, пожалуйста, к своему пейзажу. Он сам себя не нарисует. Но тщетно. Дети ёрзали, то и дело выглядывали в коридор, обсуждали, приедет ли полиция с автоматами и куда их будут эвакуировать — в бомбоубежище или прямо в лес, как в фильмах про зомби-апокалипсис. Артём шумно выдохнул, с хрустом потянулся, разминая затекшую спину, и сел за учительский стол. Достал свой потрёпанный блокнот и, машинально чиркая карандашом, начал выводить чей-то профиль. Рука жила своей жизнью — так всегда бывало, когда мысли уносились далеко-далеко, за пределы школьных стен и обязательств. Он подумал о том, что осень, на самом деле, его любимое время года. Летом слишком жарко, его волосы выгорают до состояния соломы, кожа покрывается липким загаром, а веснушки выступают так ярко, что на него оборачиваются прохожие. Осенью же можно прятаться в объёмных, мягких свитерах, пить горячий чай с корицей и булочками в пустой учительской и чувствовать себя защищённым, словно холёный кот под тёплым одеялом. Мысли текли медленно, тягуче, словно патока, обволакивая сознание. *** Звонок с урока прозвенел неожиданно, заставив учителя вздрогнуть. Восьмой «Б» пулей вылетел в коридор, освобождая территорию для следующего класса — седьмого, которым руководил сам Артём. Ученики шумно рассаживались по местам, и тот, вздохнув, начал готовиться к повторению пройденного. — Артём Сергеич, а правда, что полицейские к нам приедут? — спросила Ксюша с первой парты, когда урок только начался. — Правда, — ответил он рассеянно, подтачивая карандаш и стряхивая стружку в урну. — А я вас не предупреждал разве? Она не ответила, а захихикала, переглядываясь с подругой. — А они красивые? — подключились девчонки с задней парты, начиная взволнованно перешёптываться и прихорашиваться, поправляя чёлки. — В форме, наверное, такие мужественные... Артём пожал плечами, улыбнувшись уголками губ. — Ну не знаю, девочки…Может там вообще одни старики с усами, как у Будённого. Он не успел договорить. Дверь снова открылась, но на этот раз с размеренным стуком. И вошли они. На пороге стояли двое. Впереди — незнакомый полицейский в идеально выглаженной форме и фуражке, с лицом настолько официальным, что казалось, он даже спит по стойке смирно. А за ним... Артём отупело проморгался. Этого просто не может быть. Вот просто, блять, не может. *** Артём не узнал его сразу. Сначала он увидел форму — тёмно-синюю, почти асфальтового цвета, с блестящими пуговицами и погонами, на которых красовались три маленькие золотые звёздочки. Потом — фуражку, низко надвинутую на лоб, отбрасывающую тень на верхнюю часть лица. Потом — спокойный, тяжёлый взгляд из-под козырька, который, казалось, сканировал пространство перед собой. А потом форма, фуражка и взгляд сложились в единый образ — и у Артёма земля ушла из-под ног. Паркет под стулом неприятно скрипнул, а в висках застучал пульс, заглушая голоса детей. Это был Дима. Его Дима. Тот, с кем они сидели за одной партой в школе. Тот, кто тайком давал ему списывать домашку по алгебре, прикрывая тетрадку локтем. Тот, кто припёрся на позорный школьный конкурс талантов, чтобы поддержать его, когда он, краснея, мял струны своей старенькой гитары. Тот, с кем они мечтали сбежать из этого маленького городка в большой мир, слушать настоящую музыку и пить дорогое вино на банкетах. Тот, кто... Кто сбежал. Кто сказал тогда, почти десять назад, в пустом тёмном классе после выпускной дискотеки: «Не говори мне такого. Это... это неправильно. Ты просто запутался, Тём. Это же бред, очередная шутка, да?» И ушёл, хлопнув дверью так, что с подоконника упал горшок с геранью. И больше не появлялся. Не звонил. Не отвечал на сообщения, которые Артём, сжигая остатки гордости, отправлял ему ещё несколько недель. Исчез из его жизни так резко, будто его никогда и не было. Будто все эти годы, проведённые бок о бок — просто иллюзия. А теперь он стоял в дверях кабинета рисования, держа под мышкой кожаную папку с документами, и его взгляд скользил где-то в районе окна, делая вид, что изучает обстановку. — Добрый день, — сказал полицейский голосом человека, привыкшего отдавать приказы. — Извините за вторжение. Мы на пару минут, проведём инструктаж. В классе повисла звенящая тишина. Даже эти неугомонные погремушки притихли, переводя любопытные взгляды то на людей в форме, то на своего побелевшего учителя. Казалось, было слышно, как медленно тикают часы на стене. Артём вдруг понял, что сидит с открытым ртом. Он заставил себя закрыть его и медленно встал, опираясь руками о стол, чтобы скрыть предательскую дрожь в пальцах. — Да, конечно... — голос сел, пришлось откашляться. — Проходите. Мы вас слушаем. Дмитрий наконец перевёл взгляд на него. Их глаза встретились. И это было в сто раз хуже, чем Артём мог себе представить. Серо-голубые глаза, которые когда-то смеялись над его дурацкими шутками, закатывались, когда он пародировал учителей, и ободряюще подмигивали, когда преподаватели вызывали его к доске — теперь смотрели холодно и совершенно пусто. Как на постороннего. Как на часть интерьера. — Представьтесь, пожалуйста, — сказал Дмитрий. На его лице не дрогнул ни один мускул. — Для протокола. Артём ошалело вскинул брови, не веря своим ушам. — Что? — Представьтесь, — терпеливо, словно ребёнку, повторил Дмитрий. — Ваша фамилия, имя, должность. Для отчёта. Артём почувствовал, как внутри, под рёбрами, что-то болезненно сжалось в тугой, холодный комок. Комок обиды, злости и невыносимой, режущей боли. Он не узнаёт. Или делает вид, что не узнаёт. Или ему действительно плевать. Ай, чёрт бы с ним! — Мигаев Артём Сергеевич, — сказал он ровно, глядя прямо в чужие глаза. — Учитель изобразительного искусства и музыки. — Спасибо, — Дмитрий кивнул, даже не записав, достал из папки какой-то бланк. — Ну, приступим тогда. Следующие десять минут Артём пребывал в каком-то тумане. Он слышал голос второго полицейского — тот представился, но имя мгновенно испарилось из головы. Слышал голос Дмитрия, который чётко, сухо, не роняя ни одного лишнего слова, рассказывал детям о правилах поведения при пожаре, о том, как правильно покидать горящее здание, прикрывая рот мокрой тканью, куда эвакуироваться, где находятся запасные выходы. Иногда задавал вопросы, и дети тянули руки, отвечали с большим энтузиазмом. Артём же просто смотрел на него и не мог поверить, что этот человек стоит здесь, буквально в двух метрах от него. Дима изменился. Сильно. Возмужал, раздался в плечах, черты лица стали грубее, жёстче. Между бровей залегла глубокая складка — он хмурился постоянно, даже когда просто слушал. Артём смотрел на его руки, которые держали бланк, и память услужливо подкидывала картинки: как эти же пальцы, перепачканные чернилами, помогали ему собирать разлетевшиеся от ветра листы с нотами; как ловко, профессионально меняли струны на его излюбленной гитаре, которая теперь пылилась где-то в чулане, потому что без “них” играть на ней не хотелось; как нервно крутили колёсико дешёвой зажигалки, прикуривая сигарету в школьном дворе... Теперь на костяшках белели шрамы — мелкие, едва заметные, но от них веяло чем-то опасным, незнакомым. И пальцы сжимали бумагу с такой силой, будто это не листовки с правилами безопасности, а взрывчатка, которую ни за что нельзя упустить. Форма сидела на нём безупречно. Подчёркивала широкие плечи, узкую талию, длинные ноги. Артём поймал себя на том, что разглядывает его слишком пристально, и спешно, но нехотя заставил себя отвести взгляд в сторону. — ...Вопросы есть? — Дмитрий закончил инструктаж и обвёл класс строгим взглядом. Ребята отрицательно замотали головами. Вопросов не было. Все с нескрываемым любопытством и трепетом разглядывали мужчин. У мальчишек глаза загорались при виде наград и медалей, красиво поблёскивающих на солнце. Артём их понимал: в этом возрасте каждый второй мечтает о красивой форме и всеобщем восхищении. Романтика. Дмитрий развернулся и направился к выходу, а его напарник уже перешучивался в коридоре с учительницей английского — молоденькой практиканткой Катей, которая кокетливо поправляла очки. Артём смотрел ему в спину, на то, как идеально сидит пиджак, на аккуратно подстриженный затылок, и чувствовал, как внутри закипает что-то горячее и обжигающее — смесь обиды и дикой злости. Ноги сделали шаг раньше, чем мозг успел их остановить. — Постойте. Дмитрий замер у двери. Не обернулся. — Я... — Артём краем глаза увидел, что весь класс уставился на них. Семиклассники переводили взгляды с учителя на военного, как теннисные мячики на корте. — Мне нужно подписать какие-нибудь бумаги? Для отчёта, может быть? Идиотская идея. Просто дурацкая, детская попытка задержать, продлить этот нелепый момент, услышать ещё хоть слово. Дмитрий явно понял это, потому что его спина стала ещё прямее, а плечи напряглись. Артёму захотелось провалиться сквозь землю. — Нет, — ответил Дмитрий, не оборачиваясь. Голос глухой, безразличный, как у автоответчика. — Всё уже подписано. Дверь закрылась за ним с тихим щелчком. Артём стоял посреди класса, чувствуя, как бешено колотится сердце, готовое выпрыгнуть из груди и разбиться об пол. В ушах стоял гул, перед глазами всё плыло, предметы теряли очертания. Он машинально поднял руку и провёл по лицу — щека горела огнём, словно он не стоял в прохладном классе, а бежал марафон под палящим солнцем. — Артём Сергеич, вы чего? — раздался удивлённый голос Маши со второй парты. — Вы сначала побелели, а потом покраснели... Вам плохо? Может, водички? — Всё в порядке, — сказал он севшим голосом. — Продолжаем урок. Откройте тетради... запишите тему... Он сам не понимал, что говорит. Слова лились автоматически, пока он пытался унять дрожь в руках и успокоить бешено колотящееся сердце. *** Через полчаса взвыла сирена. Началась учебная эвакуация. — Построились! Быстро! За мной, не отстаём! Коридоры мгновенно заполнились шумной, галдящей толпой учеников. Кто-то смеялся, кто-то толкался, кто-то ныл, что забыл в гардеробе куртку и теперь простудится. Артём вёл свой класс в общем потоке, стараясь не потерять никого из виду, пересчитывая макушки, и одновременно лихорадочно шарил глазами по толпе. Он запрещал себе искать его. Он убеждал себя, что ему всё равно. Но когда они вышли на просторный школьный двор, когда детей начали выстраивать по классам, когда учителя, сверяясь со списками, пересчитывали головы — Артём увидел его снова. Дмитрий стоял чуть поодаль, рядом с ярко-красной пожарной машиной, и о чём-то разговаривал с другими проверяющими. Фуражку он снял и держал в руке. Ветер шевелил его короткие, тёмно-русые волосы. Он улыбнулся чему-то — впервые за всё это время — и его лицо на миг стало прежним, мальчишеским, до боли знакомым. Артём смотрел на эту улыбку, на эту живую, настоящую эмоцию, предназначенную кому-то другому, и чувствовал, как к горлу подступает горький, удушающий ком. Десять лет. Десять долгих лет он надеялся, что однажды они встретятся и Дима скажет: «Я был дураком. Прости меня, Тём. Я всё понял. Я тоже...» Он прокручивал в голове сотни вариантов этой встречи — от случайного столкновения в супермаркете до драматичной сцены в аэропорту. Но он никогда, ни разу не представлял, что Дима просто сделает вид, что не знает его. Или, что ещё хуже, ему действительно всё равно. — Артём Сергеевич! — окликнула его запыхавшаяся завуч, пробирающаяся сквозь строй учеников, как ледокол. — Вы свой класс не потеряли? Пересчитайте ещё раз, ради бога, у меня уже голова кругом идёт от этой суматохи! — Нет, Галина Петровна, — ответил он, механически кивнув на свою галдящую гусеницу седьмого «А». — Все на месте. Двадцать три человека. — Вот и славно. Сейчас построение закончат, и можно будет возвращаться. Продолжите урок. А то расписание сбилось, кошмар, родители потом звонят, жалуются, что детей раньше отпустили... — Хорошо. Он снова, как заворожённый, посмотрел туда, где только что стоял Дима. Тот уже разговаривал по рации, лицо его снова стало официальным и непроницаемым. Вдруг, словно почувствовав взгляд, он поднял голову и встретился глазами с Артёмом. Секунда. Две. Взгляд Дмитрия был тяжёлым, изучающим, но в нём не было ни тепла, ни сожаления. Только холодное безразличие. Дмитрий первым отвёл глаза. Быстро сунул рацию в карман, натянул фуражку на лоб и, игнорируя оклики своих товарищей, проскользнул обратно в здание школы. Артём стоял на прохладном сентябрьском ветру, кутаясь в свой дурацкий, тонкий свитер, и вдруг для себя осознал: «Он узнал. Сразу, как только вошёл. И всё равно смотрел на меня так...» И от этого осознания было в тысячу раз больнее, чем от любого удара. *** Домой Артём вернулся уже затемно. В прихожей было холодно и тихо. Он скинул кеды возле двери, бросил сумку прямо на пол и, не включая свет, прошёл на кухню. В темноте, на ощупь, достал из холодильника банку пива. Вообще-то пил он редко, но сегодня был тяжёлый день. Открыл банку, сделал глоток. Пиво было обжигающе горьким. Он забрался с ногами на широкий подоконник, упёрся виском в холодное стекло и закрыл глаза. Перед внутренним взором тут же встало лицо Дмитрия... Димы. То, каким оно было тогда, в школе — живое, смешливое, с вечно разъехавшейся прядью на лбу. И то, каким предстало сегодня — этот холодный, скользкий взгляд, просачивающийся в самую душу. — Идиот, — прошептал Артём в темноту кухни, сжимая банку так, что она хрустнула. — Ну почему ты такой идиот? За окном шумел вечерний город. Где-то далеко лаяла собака, играла музыка из припаркованной во дворе машины, слышались обрывки чужого смеха и разговоров. Там была чужая, счастливая жизнь. А Артём сидел на холодном подоконнике, пил пиво и чувствовал, как внутри, в груди, разрастается липкая, тяжёлая тревога. Телефон на столе завибрировал, разрывая тишину. Артём глянул на экран — мама. Сбросил вызов. Потом перезвонит, скажет, что устал или был занят. Он допил пиво, смял банку и отставил её в сторону. Рассеянно взглянул на свои руки. На пальцах — засохшая акварель и въевшаяся графитовая пыль, на подушечках — твёрдые мозоли от струн. На запястье — потёртый кожаный браслет, который Дима подарил ему на выпускной. «Чтобы не забывал меня, дурила», — сказал он тогда, смеясь и запуская руку в рыжие кудри друга. Артём горько усмехнулся. Он помнил каждую секунду, каждый взгляд, каждое прикосновение. А Дима... Дима, кажется, вычеркнул всё из памяти. Он поднялся, подошёл к гитаре, стоящей в углу, провёл пальцами по струнам. Взял несколько аккордов. Звук, тихий и печальный, поплыл по комнате. Артём запел вполголоса песню, которую они любили слушать вместе. — «Это не первое и не последнее утро…что я тебе подарю…» Голос дрогнул. По щеке покатилась горячая слеза. *** В это время, ещё не отъехав от школьного двора, Дмитрий сидел в своей машине, припаркованной в тени огромного клёна, и курил. Он бросил три года назад, когда получил первое серьёзное ранение на одном из вызовов, — врачи сказали, что лёгкие у него далеко не железные. Но сейчас он просто не мог иначе. Руки противно дрожали, и сигарета была единственным способом скрасить эту слабость. Пепельница была уже полна окурков. Он смотрел в одну точку на лобовом стекле, на отражение уличного фонаря, но видел совсем другое: рыжие кудри, небрежно стянутые в хвост, выбившуюся прядь, упавшую на глаза, россыпь веснушек на бледных щеках и эти огромные глаза, цвета майского мёда, в которых плескалась такая вселенская печаль, что у Димы до сих пор сжималось сердце. — Идиот, — сказал он вслух, и его собственный голос в пустой машине прозвучал глухо и надтреснуто. — Ну почему ты такой идиот? Он яростно затушил сигарету о переполненную пепельницу, завёл двигатель и выехал со школьной парковки. Он сжал руль так, что побелели костяшки. Он ехал домой. В свою пустую, холодную квартиру. К своей помятой постели. К ночи, в которой ему снова, в который уже раз, приснится тот день... Тот самый день, когда он всё разрушил.