10 лет моей любви

17 сентября 2023 г. Субботнее утро наступило слишком быстро. Артём открыл глаза и замер, прикованный взглядом к побеленному потолку, пытаясь внушить себе, что вчерашний день — лишь игра уставшего воображения. Что никакого Димы в военной форме не было. Что этот чужой, обжигающе-холодный взгляд из-под фуражки — просто галлюцинация, рожденная хроническим недосыпом и осенней хандрой. Но реальность, тяжелая и неповоротливая, навалилась на него всей своей массой, едва он попытался сесть. Было. Всё было. И никуда от этого не деться. Он заставил своё тело подняться, добрести до кухни, механическим движением включить чайник. Пока вода нагревалась, он стоял у холодного окона и смотрел, как небо затягивает серыми тучами. Сентябрь в этом году словно задался целью напомнить: лето кончилось. Бесповоротно, окончательно, как школьный звонок, отзвучавший много лет назад. Телефон на столе, словно почувствовав его состояние, ожил и завибрировал. Артём скосил глаза — бабуля. Сердце привычно сжалось в тёплый, но ноющий комок. Только на этот раз к радости от её звонка примешалось чувство вины, которое он носил в себе уже месяцами, сам же его и взращивая. — Привет, ба, — ответил он, силясь придать голосу утреннюю бодрость, но вышло сипло и надтреснуто. — Как ты там? — Ой, Тёмочка! — Голос бабушки, такой родной и тёплый, пробил броню его отчуждения, но в нём, как всегда, проскользнула привычная нотка лёгкой, прощающей обиды. — Хорошо, что ответил. А то совсем меня, старую, забыл. Я тут по новостям смотрела, в школе вашей, говорят, учения какие-то масштабные были. Ты как? Цел? — Живой, ба, не волнуйся. — Он провёл рукой по лицу, стирая остатки сна. — Всё пучком. Учения как учения: эвакуация, суета, шум-гам. Обычное дело. — А форма эта на тебе как сидела? — Бабушкин голос лукаво повысился, Артём прямо видел этот её хитрый прищур. — Небось, опять в своём растянутом свитере припёрся, пока они все при параде? Ох, горе ты моё луковое. Артём невольно улыбнулся уголками губ, впервые за утро. Бабушка знала его лучше, чем он сам себя. — Ну да, в свитере. Зато он тёплый! — Ладно, ладно, — смягчилась она. — Ты это... приезжай на выходных-то, а? — В голосе её зазвучала такая искренняя, почти детская надежда, что у Артёма защемило в груди. — Я пирожков с капустой напеку. Таких, как ты любишь: с лучком. И варенье новое сварила, из крыжовника. Давно ты у меня не был... Артём замер. Поехать к бабушке? Отличная идея. Закопаться в её маленьком, уютном доме, где всё пахнет сушёным зверобоем, мятой и сдобой. Спрятаться от мира, забыться, отогреться. Он уже открыл рот, чтобы сказать «да, конечно, приеду», как в голове привычно, словно по накатанной колее, замелькал спасительный список дел. — Бабуль, я бы с радостью, — выдохнул он, и голос его дрогнул. — Но тут завал. Работы по горло: тетради, репетиторство на воскресенье…люди деньги платят, не откажешь. Может, на следующей неделе? Я вырвусь, честное слово. В трубке повисла короткая, но очень тяжелая пауза, а затем раздался вздох. Этот вздох Артём слышал уже сотню раз — разочарованный, понимающий, но оттого ещё более горький. В нём была вся её одинокая старость. — Всё работа, работа, Тёма, — тихо сказала бабушка. — Когда ж ты жить-то будешь, милый? Ладно, уговорил, художничек ты мой... На следующей так на следующей. Я всё равно позвоню, проверю. Ты кушай хорошо, слышишь? Не голодай там! — Хорошо, ба. Целую! Он отключился и уставился в одну точку на стене. Обещание, данное в тысячный раз. И невыполненное — в миллиардный наверное... Бабушка там одна, в доме, где каждая половица скрипит одиночеством, а он, здоровый лось, вечно находит оправдания. Работа, усталость, репетиторство, далеко, холодно, дождь, нет денег на такси... Этот список можно писать до бесконечности, и каждый пункт — только наполовину правдивый. Но сегодня добавилась ещё одна причина, истинная, которую он боялся сказать даже себе. Дима. Встреча с ним выжгла все внутренние резервы, выпила его досуха. На бабушку, на поездку к ней, просто не осталось сил. Ни моральных, ни физических. Он чувствовал себя выжатым, как лимон. — Прости меня, ба, — прошептал он в пустоту остывающей кухни. — В следующий раз обязательно… *** Остаток дня тянулся вязкой, бесконечной смолой. Артём пытался занять себя делом, заглушить внутренний голос работой: проверил стопку тетрадей с корявыми ученическими каракулями, полистал пыльную методичку, достал даже новый, чистый холст, чтобы начать картину, задуманную ещё месяц назад. Но всё валилось из рук. Краски казались грязными, мысли липкими, как паутина, и то и дело возвращались к вчерашнему дню, к школьному двору, к этому короткому моменту. Он злился. Злость кипела внутри, грозясь выплеснуться через край. Как он посмел? Как он посмел сделать вид, что они чужие? Десять лет. Десять лет тишины, и вот тебе, пожалуйста: «Представьтесь, пожалуйста». Будто они никогда не сидели за одной партой, не списывали друг у друга контрольные, не делили одно эскимо на двоих! — Сволочь... — бормотал Артём, бессмысленно размешивая давно остывший чай в кружке, так что ложечка звенела о стенки. — Трусливая сволочь! Но где-то глубоко, в самом тёмном подвале его души, под завалами обиды и праведного гнева, пульсировало другое чувство, гораздо более страшное и липкое. Любопытство. Щемящая тоска. Сумасшедшее, нелогичное желание увидеть его снова. Он поймал себя на том, что за сегодняшний день раз двадцать доставал телефон, тупо открывал список контактов и смотрел на старый, так и не удалённый номер. Димин номер, который он хранил «на всякий случай», как хранят старые фотографии, на которые больно смотреть. Пальцы сами, на автопилоте, тянулись написать сообщение: «Привет. Это Артём. Давай поговорим?» И каждый раз, в последнюю секунду, он останавливал себя. А что он скажет? «Привет, я всё ещё люблю тебя, как идиот, хотя ты меня предал»? «Привет, я так зол на тебя, что готов разбить телефон об стену, но при этом умираю от желания увидеть твоё лицо»? Смешно. Унизительно. — Пошёл ты на хрен, — бросал он телефон на диван, словно это был кусок грязи, и уходил на кухню за очередной порцией успокоительного чая. Нет. Он не будет писать. Первый шаг он сделал тогда, десять лет назад, открывшись и протянув ему своё сердце. И чем это кончилось? Молчанием и годами тоски. Теперь очередь Димы. Если ему есть что сказать — пусть ищет, пусть пишет, пусть падает в ноги с объяснениями. А Артём... Артём будет ждать. И заслуженно злиться. *** К вечеру тревога стала невыносимой, затопила всё нутро, и Артём не выдержал. Накинув старую куртку, он вышел на улицу. Ноги сами, по давно забытой, но не стёртой тропе, вынесли его к местам их общей юности: к облезлому ларьку, где они когда-то брали дешёвые сухарики и лимонад, к парку с покосившимися скамейками, к лодочной станции. Он остановился у деревянных мостков, вглядываясь в тёмную воду, лениво плескавшуюся о сваи. Воспоминания нахлынули не просто волной — девятым валом, сбивая с ног. Вот они стоят здесь, обнявшись для дурацкого селфи на память. Солнце садится в воду, раскрашивая небо в немыслимые оранжево-розовые тона. Дима, щекоча колючей щетиной его шею, что-то шепчет, от чего Артём смеётся и дёргается, пытаясь вырваться из крепких объятий. И вдруг Дима, глядя куда-то вдаль, на закат, говорит голосом, в котором нет обычной мальчишеской бравады: — Жалко, что школа кончается. Я буду дико скучать по этому всему. — По чему именно? — спрашивает Артём. — Ну, по урокам, по переменам там, по нашей компании... — Дима замолкает, его взгляд становится серьёзным и каким-то грустным. — По тебе. У Артёма тогда сердце пропустило один оглушительный удар, а потом забилось где-то в горле. Но он не придал этому значения. Мало ли что говорят на прощание. А через месяц было его собственное, выстраданное признание. И Дима, стоящий напротив с круглыми от ужаса глазами, бормочущий чужие, заученные слова: «Это неправильно. Ты просто запутался, Тём. Это пройдёт». Артём сжал перила мостков так, что побелели костяшки пальцев, а дерево жалобно скрипнуло. — Ненавижу, — прошептал он в сгущающуюся темноту. — Ненавижу тебя, слышишь?! Но горькие, обжигающие слёзы уже текли по щекам, и осенний ветер путал их с холодными брызгами, летящими от воды. *** Дима не планировал ехать туда. Честно. Он просто сел в машину после работы, завёл двигатель и поехал, полностью отключив голову, доверившись инстинктам. Ноги, вернее, руки на руле, сами вывели его на знакомую улицу, к старому дому с облупившейся зелёной краской, где когда-то жил Артём. Он припарковался чуть поодаль, заглушил мотор и уставился на тёмные прямоугольники окон. Свет не горел. Ни в одном из них. Может, бабушка уже спит? Может, они уехали куда-то? В гости? Дима сидел в машине, до хруста сжимая руль, и смотрел на пустой, безжизненный дворик. Он не знал, что Артём давно съехал от бабушки, что живёт один в другой части города. В его памяти они всё ещё были неразрывно связаны — Артём, бабушка, старая квартира с запахом пирожков и чуть резковатым духом скипидара. Он думал, что если и искать его, то только здесь. Он просто хотел увидеть, как зажжётся тёплый свет в окне, как мелькнёт за шторами знакомая, чуть сутулая тень. Убедиться, что с ним всё хорошо. Что он есть. Жив, здоров и дышит. Но окна оставались тёмными. Дима просидел так, в полной тишине, чуть больше двух часов. Потом, тяжело вздохнув, завёл мотор и уехал. Он не знал, что Артём в этот самый момент стоит на старых мостках у лодочной станции и плачет в темноту, проклиная его и любя одновременно. Не знал, что они разминулись во времени и пространстве ровно так же, как разминулись в этой самой жизни десять лет назад. *** Ночь накрыла влажной, холодной простынёй. Два человека в разных концах города лежали без сна, уставившись в потолки, и думали друг о друге с таким упорством, что, казалось, пространство должно было затрястись. Один — с обжигающей обидой и праведной злостью, которые никак не могли заглушить безнадёжную тоску. Второй — с липким, всепоглощающим страхом и сожалением, которые не давали сделать тот первый, спасительный шаг. Артём смотрел на телефон, безмолвно лежащий на тумбочке, и сжимал кулаки под одеялом. Написать? Нет. Ни за что. Пусть сам. Пусть приползёт и объяснится. Пусть... Мысли путались, натыкались друг на друга, обида душила, но где-то в самой глубине, в потаённом уголке сердца, который он тщательно оберегал, всё ещё теплился крохотный огонёк надежды. Та самая, которую трудно погасить окончательно. Дима смотрел на тот же самый номер в своём телефоне, высвеченный на дисплее, и большой палец зависал над экраном, дрожа от напряжения. Написать? А что он скажет? «Прости, я был идиотом и трусом»? «Я каждый день думал о тебе все эти годы»? Слишком страшно. Слишком больно ворошить прошлое. Слишком поздно? Или нет? Он резким движением убрал телефон в ящик тумбочки, захлопнул его, чтобы не видеть, чтобы не мучиться. Между ними было десять лет абсолютной тишины, один короткий взгляд в школьном дворе и огромное, пугающее, неизведанное будущее. Которое уже начиналось.