Цифра ноль

Три часа ночи — это такое время, когда человек либо спит, либо делает что-то, за что потом будет стыдно. Илья не спал. Он лежал на спине, телефон держал над лицом, и листал инстаграмм с тем методичным тупым усердием, с каким люди чистят зубы или чешут за ухом, механически, бессознательно, не ожидая от процесса ничего особенного. Лента кончилась. Он зашёл в поиск. Не то чтобы специально искал, просто пальцы сами набрали имя. Пётр Гуменник. Профиль открылся сразу. Фотографии нормальные, без фильтров, которые делают всех одинаково красивыми и одинаково мёртвыми. Петя на льду. Петя смеётся или нет, черт его знает, с Гуменником вообще никогда не понятно. Вот он смотрит в камеру с таким видом, будто только что послал кого-то нахуй и теперь ждёт реакции. Вот серьёзный. Или это снова шутка. Хрен разберёшь. Илья проскроллил вниз. Потом обратно вверх. Потом снова вниз с той же бессмысленностью, с которой люди пересматривают содержимое холодильника в надежде, что там появится что-нибудь новое. Ноль подписок. Это было написано прямо там, под именем: подписки — 0. Малинин уставился в эту цифру с каким-то необъяснимым уважением. Это же надо. Ни одного человека. Совсем. Петя существовал в инстаграмме как планета без орбиты, сам по себе, никуда не вращаясь, ни к кому не тяготея. Это было или очень круто, или очень странно, или то и другое сразу. Илья опустил телефон на грудь и посмотрел в потолок. Он давно привык решать всё сам. Это было что-то вроде личного морального кодекса, написанного не на бумаге, а прямо в позвоночнике, там, где не думаешь, а просто знаешь. Проблемы — сам. Решения — сам. Вопросы — сам. Помощь принимать — это как признать, что ты недостаточно хорош. А Малинин привык быть достаточным во всем. Всегда. Во всём. Это не высокомерие. Это просто способ выживать. Он поднял телефон. Снова посмотрел на профиль. Мысль написать Петру пришла так же внезапно, как приходят все идеи в три часа ночи, без предупреждения, без логики, просто так. И что характерно, Илья написал раньше, чем успел подумать, зачем. Потому что когда думаешь, не пишешь. Когда думаешь, ты сначала взвешиваешь, потом сомневаешься, потом откладываешь на потом, а потом "потом" становится никогда. Он написал: "Слушай, у тебя реально ноль подписок или это баг?" Отправил. Положил телефон экраном вниз. Лежал. Смотрел в потолок. Чувствовал лёгкую тупую неловкость, ту, которая бывает после импульсивных решений. Ну написал. Ну и что. Гуменник не ответит. Гуменник вообще, наверное, спит, как нормальный человек. Или не спит, но в телефон не смотрит. Или смотрит, но отвечает только когда хочет, а хотеть не обязан. Телефон завибрировал через восемь минут. Илья даже не сразу взял его. Посмотрел на экран с того места, где лежал, как смотрят на что-то, что не ожидали увидеть. Потом взял. "Это не баг. Зачем мне за кем-то следить." Малинин прочитал это два раза. Три. Не потому что не понял с первого раза, а потому что фраза была такая, что хотелось подержать её в голове немного дольше. Зачем мне за кем-то следить. Утверждение, произнесённое так просто, будто это очевидно, будто нормально, существовать без наблюдения за другими. Илья написал: "Логично, честно говоря." Пауза. Потом: "Ты вообще не спишь?" Ответ пришёл почти сразу. "Сплю иногда. Сейчас нет. Ты тоже нет, судя по всему." "Сплю плохо," написал Илья, и это было правдой, хотя он никому об этом не говорил. Ни тренеру, ни кому-либо из команды. Это было личное, то, что ты носишь в себе и не предъявляешь, потому что предъявлять значит объяснять, а объяснять значит признавать, что есть что-то, с чем ты не справляешься сам. "И?" — написал Петя. Малинин остановился. Это "и" было интересное. Не сочувственное, не вежливое, не то дежурное "ой, это плохо, надо отдыхать", которое говорят люди, когда не знают, что сказать, но хотят сказать хоть что-нибудь. Просто "и". Продолжай. Или не продолжай. Твоё дело. "Ничего," написал Илья. "Просто факт." "Окей." Они помолчали, каждый у себя, в темноте, с телефонами. Потом Гуменник написал: "Ты зачем написал вообще. Про подписки." Хороший вопрос. Малинин подумал секунду. "Не знаю. Увидел и написал." "Бывает," ответил Петя. И снова это слово было такое... в нём не было ни осуждения, ни одобрения, просто констатация. Бывает. Люди делают вещи без причины. Это нормально. Поехали дальше. Илья почему-то усмехнулся в темноту. Потолок никак не отреагировал на это. "Слушай," написал он, "вот когда ты серьёзно, а когда нет, это специально или само получается?" Долгая пауза. Малинин уже подумал, что Петя не ответит или ответит что-нибудь короткое и непонятное, что можно трактовать как угодно. "А какая разница," написал Гуменник наконец. "Ну типа понять тебя сложно." "Зачем тебе понимать меня?" Малинин снова прочитал это дважды. Не потому что там была грамматическая ошибка, ну опечатка, с кем не бывает. А потому что вопрос был снова странно точным. Зачем. Зачем вообще людям понимать друг друга, они ведь большую часть времени не понимают, и при этом как-то существуют рядом, разговаривают, тренируются, едят в одной столовой. Понимание — это опция, а не обязательная программа. "Не знаю," написал Илья. "Наверное, не обязательно." "Вот именно." Снова тишина. Малинин повернулся на бок, телефон теперь лежал рядом на подушке, как будто это нормально, разговаривать ночью с человеком, которого ты видел живьём от силы несколько раз, и при этом ни разу не разговаривал нормально. Они существовали в одном пространстве: соревнования, протоколы, оценки, журналисты, но это было другое пространство. Публичное. Там только выступление и результат. А здесь было что-то другое. Три часа ночи и ноль подписок. "Ты вообще одиноко существуешь," написал Илья, и сразу подумал, что это звучит странно. Петя ответил не сразу. "Все одиноко существуют. Просто некоторые притворяются, что нет." Малинин уставился в экран. Это было сказано так просто, без надрыва, без философских претензий, без попытки выглядеть глубоким. Просто как факт о мире, который Гуменник давно принял и перестал по этому поводу переживать. Все одиноко существуют. Это не трагедия. Это просто так устроено. Илья лежал и думал о своём кодексе, о том, что всё сам, всегда сам, никакой помощи, никакой зависимости. Это ведь тоже форма одиночества, если подумать. Только добровольного. Осознанного. Выбранного. "Ты не притворяешься," написал он. "Стараюсь," ответил Петя. И потом, через минуту: "Ты тоже, кстати." Малинин не знал, что на это ответить. Поэтому написал честно: "Иногда устаю от этого." Пауза была длинная. Потом Гуменник написал: "Я знаю." Два слова. Не "я понимаю", не "это нормально", не "держись". Просто я знаю. И в этих двух словах было что-то такое, что Малинин не мог сформулировать, но почувствовал что-то вроде признания. Не жалости. Не поддержки в привычном смысле. Просто другой человек в темноте тоже не спит, тоже знает, как это, нести всё самому, и не собирается делать из этого большую сцену. "Надо спать," написал Илья. "Наверное." "Окей." "Окей." Малинин положил телефон. Лежал в темноте и смотрел в потолок, который снова ничего не ответил, потолок вообще никогда не отвечает, это его принципиальная позиция. За окном было что-то вроде ночного города, звуки, которые не понять и не назвать, просто фон, просто жизнь, которая никуда не уходит даже в три часа ночи. Он не знал, зачем написал Петру. Не знал, что это было. Не собирался делать из этого выводы или строить планы, это было бы слишком умно для трёх часов ночи. *** Утром телефон лежал там же, где Илья его оставил, на подушке, экраном вниз, как человек, который не хочет смотреть на мир. Малинин проснулся в восемь, что само по себе было почти чудом, обычно он просыпался раньше, потому что тело давно привыкло не давать себе лишнего. Лежал минуту, смотрел в потолок. Потолок был тот же самый. Ничего не изменилось. Он перевернул телефон. Уведомление от Гуменника. Отправлено в шесть утра. "Кофе сегодня. Потом лёд, если хочешь. Около двенадцати." Малинин прочитал это. Потом ещё раз. Не потому что не понял, а потому что это было неожиданно. Не в смысле плохо неожиданно. Просто вот так. Человек написал ночью "надо спать", лёг спать, проснулся в шесть и предложил кофе. Без предисловий, без "ну мы вчера поговорили, может как-нибудь", без той вежливой тянучки, которую люди растягивают на недели. Просто кофе, лёд, двенадцать. "Ок," написал Илья. Положил телефон. Встал. Пошёл в душ. И вот что происходит в голове у человека, который привык думать сам, он думает. Всегда. Даже когда не просят. Особенно когда не просят. Душ был горячий, пар поднимался к потолку, и Малинин стоял под водой и думал, не о Гуменнике конкретно, а вообще. О том, как устроено это всё. Одиночество — это ведь не когда тебя нет рядом с людьми. Это когда ты рядом с людьми, но тебя всё равно нет. Вот в чём штука. Можно стоять в комнате из пятидесяти человек, все тебя знают, все улыбаются, кто-то хлопает по плечу, кто-то говорит твоё имя, и при этом ты стоишь там как стеклянная банка. Снаружи видно, внутри пусто. Или не пусто, но то, что внутри, к остальным не имеет отношения. Малинин давно решил, что это нормально. Что так у всех, просто не все признают. Люди вообще плохо признают вещи, которые делают их меньше, слабее, уязвимее, более обычными. Проще сказать "всё окей, справляюсь" и продолжать справляться. Это честнее, чем требовать от кого-то, чтобы он нёс твоё. Про любовь Илья думал реже, не потому что не думал совсем, а потому что это была тема, которую он аккуратно обходил стороной. Любовь — это когда ты позволяешь кому-то иметь значение. А когда кто-то имеет значение, ты от него зависишь. А зависеть это против правил. Против кодекса. Против того, что написано в позвоночнике. Он понимал, что это звучит как защитная реакция. Он понимал это давно и никак не собирался с этим спорить, потому что спорить с собственными защитными реакциями — занятие для людей с большим количеством свободного времени и терапевтом по пятницам. У Малинина не было ни того, ни другого. Вода стала чуть холоднее. Илья выключил душ. Стоял в тишине, полотенце пластом лежало на плечах, пар рассеивался. За окном было утро. Вот в чём проблема с одиночеством как системой, оно работает. Это главное и самое неудобное в нём. Ты выстраиваешь конструкцию, конструкция держится, ты живёшь внутри неё и не разрушаешься. Это функционально. Это эффективно. И при этом иногда, вот прямо сейчас, например, в ванной в восемь утра, ты стоишь и думаешь: а зачем всё это, если рядом никого нет. Не в смысле буквально никого. А в смысле никого своего. Петя написал в шесть утра. Предложил кофе. Малинин не знал, что с этим делать. Поэтому решил просто поехать. *** Кофейня была такая... не пафосная, не с меловыми досками и латте-артом в виде листочка, а просто нормальная. Деревянные столы, большие окна, народу немного. Петя уже сидел, когда Илья пришёл, сидел с чашкой, смотрел в окно, и у него было такое лицо, что непонятно: он задумался о чём-то важном, или просто смотрит на улицу, потому что там ничего интересного и это его устраивает. — Привет, — сказал Малинин. — Привет, — сказал Петя, и посмотрел на него так, будто Илья пришёл секунда в секунду к назначенному времени, что само по себе уже неплохо. Илья сел напротив. Официант появился сам собой. Малинин заказал американо, потому что утром нужен кофе без украшений. — Ты в шесть утра не спишь, — сказал он, когда официант ушёл. — Я в шесть утра написал сообщение, — ответил Петя. — Это разные вещи. — Ну чтобы написать, надо не спать. — Или проснуться. Малинин посмотрел на него. — Ты в шесть утра проснулся и первым делом предложил мне кофе? — Нет, — сказал Петя серьёзно. — Первым делом я выпил воды. Пауза. — А потом написал тебе, — добавил он. Илья не сразу понял, это шутка или нет. Потом решил, что неважно, в любом случае смешно. — Окей, — сказал он. Кофе принесли быстро. Малинин взял чашку, Гуменник смотрел на него с тем же нечитаемым выражением, не оценивающим, не изучающим, просто смотрел. Это было странно комфортно. Обычно когда на тебя смотрят вот так, в упор, хочется что-нибудь сделать, заговорить, пошутить, заполнить паузу. Но с Петей пауза не требовала заполнения. Она просто была. — Ты вчера написал про подписки, — сказал Гуменник наконец. — Написал. — Тебя реально это удивило? Илья подумал секунду. — Ну как. Все подписаны на кого-нибудь. Это типа социальная норма. — Социальная норма, — повторил Петя таким тоном, будто попробовал слово на вкус и оно оказалось так себе. — Я не против норм. Я просто не понимаю, зачем мне лента из чужих завтраков. — Там не только завтраки. — Там завтраки, тренировки, и люди, которые делают вид, что им хорошо. Малинин помолчал. — Некоторым реально хорошо, — сказал он. — Может, — согласился Петя. — Но я всё равно не хочу за этим наблюдать. Он сказал это без злобы, без снобизма, просто как факт своей жизни. Вот есть Петя, вот есть мир, вот есть граница между ними, и граница эта проходит в конкретном месте. Не там, где у других. Просто там, где есть смысл. — Тебе одиноко? — спросил Илья, и сразу удивился, что спросил. Гуменник чуть наклонил голову. — Иногда, — сказал он. — Но не от того, что не слежу за людьми в инстаграмме. — А от чего? — От того же, от чего всем, наверное, — ответил Петя просто. — Когда хочешь сказать что-то, а некому. Или есть кому, но оно как-то не туда. Малинин посмотрел на него. Это было неожиданно прямо. Не в смысле исповедь, просто прямо, без обёртки, как будто Гуменник не видел смысла тратить время на подходы. — Ты так говоришь легко, — сказал Илья. — О чём? — Ну. Вот это всё. Одиноко, некому сказать. Петя пожал плечами. — Это правда. Зачем делать вид, что нет. — Большинство делают вид. — Я знаю, — сказал Гуменник. — Поэтому с большинством скучно. Он это произнёс без высокомерия, как человек, который просто констатирует положение дел. Скучно. Не плохие люди, не неправильные. Просто скучно. Малинин подумал, что это, наверное, честнее, чем притворяться, что все одинаково интересны. Они ещё посидели. Петя рассказал что-то про тренера, без конкретики, просто история про одну тренировку, где всё шло не так и закончилось тем, что Гуменник молча уехал домой и два часа смотрел в стену. Рассказал это совершенно спокойно, как анекдот, только без панчлайна, или панчлайн был в том, что стена никак не отреагировала, что само по себе логично. Илья смеялся. Это было как-то само собой. — Стена — надёжный собеседник, — сказал он. — Не перебивает, — согласился Петя. — И не даёт советов. — Главное достоинство. Малинин смотрел на него и думал, вот, значит, как. Человек, у которого ноль подписок, нечитаемое выражение лица и манера отвечать так, что ты не знаешь, смеяться или принять серьёзно, оказывается, с ним легко. Не потому что он простой. Как раз наоборот. А потому что он не притворяется. Совсем. Это редкость, если подумать. Люди притворяются постоянно, чуть-чуть, по мелочи, по привычке. А Петя, кажется, просто не умеет. Или умеет, но не хочет тратить на это энергию. Кофе кончился. Гуменник посмотрел на чашку, потом на Илью. — Лёд? — спросил он. — Лёд, — сказал Малинин. Они вышли. На улице было пасмурно, ветер, нормальный, городской, ни тёплый, ни холодный. Петя шёл рядом и молчал, но это было не то молчание, которое надо заполнять. Это было молчание двух людей, которым не нужно доказывать друг другу, что им есть что сказать. Малинин шёл и думал, вот две вселенные. Идут рядом. Параллельные. И при этом почему-то не параллельные. *** Раздевалка пахла так, как пахнут все раздевалки на всех катках мира — резиной, холодом, и чем-то ещё неопределённым, что въедается в стены и остаётся там навсегда. Это запах профессии, если угодно. Малинин знал его с того момента, когда лёд стал не развлечением, а работой, а работа стала не занятием, а тем, чем ты являешься. Он сидел на скамейке и зашнуровывал коньки. Петя сидел рядом и делал то же самое, молча, сосредоточенно, с таким видом, будто зашнуровывание коньков требует полного присутствия. Может, требует. Малинин не спорил. Они дошли до катка быстро, Петя шёл в своём темпе, не торопясь и не медля, и Илья шёл рядом в том же ритме, и это тоже было странно комфортно. Обычно Малинин под чужой ритм не подстраивался, не потому что высокомерным был, а просто потому что у него был свой, и он в нём существовал. А тут вышло само собой. — Ты что сегодня планируешь? — спросил Илья, не отрываясь от шнурков. — Прыжки, — сказал Петя. — Тройной аксель криво идёт последние дни. Раздражает. — Что именно? — Не знаю. Чувствую, что что-то не то, а что — не понимаю. Это хуже всего, когда не понимаешь откуда. Малинин кивнул. Это он знал хорошо, то ощущение, когда тело делает что-то не так, и ты это чувствуешь каждой мышцей, но поймать не можешь. Как ловить руками воздух. — Бывает, что просто смотришь видео и сразу видно, — сказал он. — Бывает, — согласился Петя. — Или смотришь и всё равно непонятно, и это уже совсем обидно. Илья усмехнулся. Гуменник закончил со шнурками, выпрямился. Посидел секунду. Потом повернулся к Малинину, вот так, просто повернулся, и посмотрел на него с тем своим нечитаемым выражением. Илья как раз закончил второй конёк и поднял голову. — Всё нормально? — спросил Петя. — В смысле? — не понял Малинин. — Ну. Вообще. Нормально? Это был странный вопрос. Этот вопрос обычно задают по-другому. По-другому — это когда "как дела" и ждут "нормально, спасибо". Это ритуал, не вопрос. А Петя спросил так, будто реально хотел знать ответ. Вот прямо сейчас, в раздевалке, перед тренировкой — всё нормально? — Ну, — начал Илья. И тут Гуменник его обнял. Вот так. Просто взял и обнял. Не спросил, не предупредил, не сделал тот неловкий жест, когда человек как бы предлагает обнять и ждёт разрешения. Просто обнял рукой за плечи, нормально, по-человечески, и потрепал по волосам. Один раз, коротко, как трепят кого-то, кого давно знают. Малинин замер. Петя уже отпустил его, обнял секунды три, не больше, и отпустил так же просто, как обнял. Встал. — Ладно, — сказал он. — Пошли. И пошёл к выходу на лёд. Малинин сидел на скамейке. Три секунды, наверное. Или пять. Смотрел в спину Гуменника и думал, вот что это было. Что это было, если честно. Не романтика, не жест, не что-то, что требует интерпретации или разбора. Просто человек увидел другого человека, спросил, всё ли нормально, и обнял. Потому что решил, что нужно. Или потому что хотел. Или потому что это само собой вышло. Просто так. Вот это "просто так" и было проблемой. Потому что Малинина давно так никто не обнимал. Не в смысле объятий вообще, объятия бывали, это нормальная часть жизни, люди обнимаются после соревнований, после побед, после поражений, это протокол. Но вот так просто. Без повода. Без события. Не потому что ты только что упал или выиграл, не потому что ты уезжаешь или приехал. А просто потому что. Когда это было последний раз, Илья не мог вспомнить. И то, что он не мог вспомнить, говорило что-то. Говорило достаточно. Он встал. Взял свои вещи. Пошёл на лёд. Малинин смотрел на него. Вот в чём была штука с Гуменником, он говорил прямо, но без давления. Это не то прямо, которое давит, требует реакции, ждёт чего-то в ответ. Это просто информация. Вот как есть. Делай с этим что хочешь. Илья отвернулся. Посмотрел на лёд, на свои коньки, на полосы от лезвий, на пустое пространство впереди. Давно так никто не обнимал. Это крутилось в голове и не уходило. Не как жалость к себе, Малинин не умел себя жалеть, это тоже было против кодекса. Просто как факт, который ты вдруг обнаружил, как обнаруживаешь синяк, о котором не знал, смотришь и думаешь, когда это я успел. Когда это ты успел стать человеком, которого давно никто не обнимал просто так. — Я не привык, — сказал он. Не знал зачем говорит, но сказал. Петя не спросил к чему. Просто кивнул. — Знаю, — сказал он. — Откуда знаешь? — Потому что ты замер, — ответил Гуменник без улыбки. — Секунды на три. Как будто не знал, что делать. Малинин промолчал. Потому что это было точно. Они постояли ещё секунду у борта. Потом Гуменник оттолкнулся и поехал к центру льда. Малинин смотрел ему вслед. Три секунды объятия. Одно движение рукой по волосам. И вот ты стоишь на льду и думаешь о том, когда это стало редкостью, когда кто-то просто берёт и показывает, что ты существуешь. Не результатами, не выступлением, не тем, что ты умеешь делать на льду.