Глубина разложения

Вода в ванной остыла, но Иван не замечал. Он сидел на бортике и смотрел, как Эндрю лежит в мыльной воде. Тело — её тело, его создание — было чистым, выбритым, пахло его шампунем. Культи торчали из воды жуткими розовыми обрубками, зажившими, почти не гноящимися. Он научился ухаживать за ними. Он научился ухаживать за ней. — Холодно, — сказала она. Голос тихий, ровный. Без жалобы — просто констатация. — Сейчас солью, добавлю горячей. — Не надо. Я уже привыкла. Он улыбнулся. Эти слова — «я привыкла» — стали её мантрой за последние недели. Она привыкла к боли. К его рукам. К отсутствию ног. К шёлку на теле. К тому, что больше никогда не выйдет на улицу. К тому, что Эндрю больше нет. Есть только она. Его девочка. — Сегодня я дописал финальную сцену, — сказал он, опуская руку в воду, поглаживая её плечо. — Знаешь, какую? — Какую? — Где они стоят на крыше и смотрят на город. И один говорит: «Я боялся, что ты уйдёшь». А второй отвечает: «Мне некуда идти. Ты — мой дом». Эндрю молчала. Смотрела на потолок, на трещины, которые выучила наизусть за всё это время. — Красиво, — сказала наконец. — Правда? Тебе нравится? — Да. Он просиял. Наклонился, поцеловал её в висок. — Это всё для тебя. Для нас. Чтобы осталось. Понимаешь? Чтобы когда нас не станет, люди играли и плакали. И думали о такой любви. О нашей любви. Она закрыла глаза. — Вылезай, — сказал он. — Я вытру тебя, переодену, и будем ужинать. Я купил тебе новое платье. Розовое. Твой цвет. — Мой цвет, — повторила она. Он вынул её из воды, как куклу. Завернул в полотенце, отнёс в комнату. Усадил перед зеркалом. — Смотри. Она смотрела. В зеркале сидела девушка. Длинные волосы — отросли уже почти до плеч. Худое лицо с острыми скулами, бледное, с синевой под глазами. Шёлк халата на плечах. Культи, прикрытые полотенцем. Красивая, подумала она. Страшно красивая. Как труп, который нарядили для похорон. — Ты похорошела, — сказал Иван, расчёсывая её волосы. — Правда. Когда я тебя нашёл, ты был колючий, злой, вечно в своих мыслях. А теперь... теперь в тебе есть покой. — Покой, — эхом отозвалась она. — Ты счастлива? Вопрос повис в воздухе. Она смотрела на своё отражение и думала. Счастлива ли она? Что это вообще значит — счастье? Раньше счастьем было дописать сложный скрипт и увидеть, как он работает. Заварить кофе в три ночи и сидеть за кодом до утра. Послать Ивана подальше, когда он лез с советами. Теперь ничего этого нет. Но есть тепло, сытость, его руки, его голос. Есть безопасность этого маленького мира, где стены — это границы вселенной. — Да, — сказала она. — Я счастлива. Он замер. Потом обнял её со спины, прижался щекой к её щеке, и в зеркале отразились двое — он, сияющий, и она, пустая. — Я знал, — прошептал он. — Я всегда знал, что ты поймёшь. Что ты примешь. Что мы будем вместе. Навсегда. — Навсегда, — повторила она.

***

Ночью Опухоль не пришёл. Иван лежал в темноте, прижимая к себе тёплое тело Эндрю, и ждал. Ворочался, вслушивался в тишину. Но чёрной глыбы в углу не было. Ни нитей, ни голоса, ни запаха гнили. Только они двое. — Ушёл, — прошептал он в темноту. — Кто? — сонно спросила Эндрю. — Никто. Спи, девочка моя. Она прижалась плотнее и задышала ровно. А Иван смотрел в потолок и чувствовал странную пустоту внутри. Опухоль был с ним столько времени — с самого детства, с тех пор как он понял, что любовь — это боль, что счастье — это обладание, что одиночество можно победить только так — сломав другого, привязав к себе, сделав частью себя. И вот Опухоль ушёл. Значит, всё получилось. Значит, он стал целым. Сам. Без чудовища в углу. Он поцеловал Эндрю в затылок и закрыл глаза.

***

Утро началось с того, что Эндрю открыла глаза первой. Она лежала неподвижно, слушая его дыхание. Ровное, спокойное. Рука Ивана тяжело лежала на её талии, прижимая к себе даже во сне. Она смотрела в потолок. Трещины. Она знала их все. Каждую линию, каждое ответвление. За эти месяцы она изучила этот потолок лучше, чем собственное лицо. Вчера она сказала, что счастлива. И это была правда. Самая страшная правда в её жизни. Она действительно привыкла. Привыкла к этому телу — чужому, обрубленному, переделанному. Привыкла к его рукам. Привыкла к запаху перекиси и гнили, который больше не вызывал рвоту. Привыкла к шёлку на коже, к его голосу по ночам, к тому, что мир снаружи перестал существовать. Она привыкла быть его. И это убивало её медленнее, чем топор. — Ты не спишь? — сонный голос Ивана выдернул из мыслей. — Нет. Он приподнялся на локте, посмотрел на неё. Тёплая улыбка, от которой у неё внутри всё сжималось. — Какая ты красивая по утрам, — сказал он. — Моя девочка. — Твоя. Он поцеловал её в плечо, туда, где уже зажили старые укусы, и оставил новый. Собственнический. Не больно. — Сегодня важный день, — сказал он, садясь на кровати. — Я заканчиваю игру. Последняя сцена. Хочешь посмотреть? — Хочу. Он пересадил её в инвалидное кресло — купил на прошлой неделе, сказал, что так удобнее носить её по квартире. Подкатил к столу, где стоял ноутбук. — Смотри. Экран засветился. Она смотрела на строки кода — наполовину знакомые, наполовину чужие. Его правки, его слова, его мир, построенный на руинах её. — Финальная сцена, — сказал он. — Двое на крыше. Смотрят на город. Один говорит: «Я боялся, что ты уйдёшь». А второй... — «Мне некуда идти. Ты — мой дом», — закончила она. Он замер. — Ты запомнила? — Я всё помню, Иван. Каждое слово, которое ты написал. Каждое слово, которое ты сказал. Каждую ночь. Каждую боль. Он смотрел на неё, и в глазах мелькнуло что-то — страх? Сомнение? — Ты злишься на меня? — Нет. — Ты хочешь уйти? — Куда? — Она обвела руками комнату, свои культи, его лицо. — У меня нет ног. Нет документов. Нет ничего. Кроме тебя. — Кроме меня, — повторил он с облегчением. — Ты — мой дом, — сказала она. Те же слова, что в его игре. Те же, что он хотел услышать. Он расплакался. Уткнулся лицом в её колени — туда, где должны быть ноги, но была только пустота, и плакал, как ребёнок. — Я так долго ждал, — шептал он. — Так долго. Чтобы ты поняла. Чтобы приняла. Чтобы стала моей по-настоящему. — Я твоя. Она гладила его по голове и смотрела на дверь. Дверь, которая вела наружу. В коридор. К лестнице. К крыше. Она знала, что там есть выход наверх. Иван рассказывал — когда-то, в первые дни, когда ещё думал, что она захочет дышать воздухом, он говорил: «Можем подняться на крышу, там красиво». Потом передумал. Слишком опасно. Слишком высоко. Слишком легко упасть. Или слишком легко прыгнуть. Она запомнила. — О чём ты думаешь? — спросил он, поднимая голову. — О нас, — ответила она. — О том, что будет дальше. — Мы будем вместе. Всегда. — Да, — кивнула она. — Всегда.

***

Три дня спустя игра была готова. Иван сидел за ноутбуком, перечитывая финальные строки. Эндрю сидела рядом в кресле, смотрела на экран. — Красиво, — сказала она. — Правда красиво. — Ты так думаешь? — Да. Люди будут плакать. Он довольно улыбнулся. Сохранил файл. Закрыл редактор кода. — Завтра залью на площадку, — сказал он. — И всё. Наше наследие готово. — Наше. Он повернулся к ней, взял её лицо в ладони. — Я люблю тебя, — сказал он. — Больше жизни. Больше себя. Больше всего. — Я знаю. — А ты? Ты любишь меня? Она смотрела в его глаза. Безумные, любящие, страшные. — Да, — сказала она. — Люблю. И это снова была правда. Самая страшная правда. Она любила его. Того, кто отнял у неё всё. Того, кто сделал её никем. Того, кто был её единственным миром. Она любила своего тюремщика. Своего мучителя. Свою смерть. И от этого хотелось не жить. — Иван, — сказала она. — Отвези меня на крышу. Он замер. — Зачем? — Хочу посмотреть на город. Настоящий. Не из окна. Ты же говорил, там красиво. — Но... — Я никуда не денусь, — улыбнулась она. — У меня нет ног, помнишь? Я просто хочу подышать воздухом. С тобой. Он колебался. В глазах мелькнуло что-то — подозрение, страх. Но потом он посмотрел на неё — такую спокойную, такую покорную, такую свою — и кивнул. — Хорошо. Только недолго. И я буду рядом. — Ты всегда рядом.

***

Крыша встретила их ветром. Иван выкатил кресло на бетонную площадку, усыпанную гравием и окурками. Вокруг тянулись провода, вентиляционные шахты, старая антенна. Внизу шумел город — машины, люди, жизнь. Эндрю смотрела на это впервые за многие месяцы. Воздух был холодным, пах бензином и свободой. Она вдыхала его жадно, как воду. — Красиво, — сказала она. — Да. — Подойди ближе к краю. Иван подкатил кресло к парапету. Невысокий бортик, бетонный, старый. Внизу — двенадцать этажей пустоты. — Страшно? — спросила она. — Нет. Если ты рядом — не страшно. — Возьми меня за руку. Он взял. Она смотрела вниз, на машины-крошки, на людей-точки, и думала о том, как легко всё заканчивается. Один шаг. Одно движение. И нет больше боли. Нет любви. Нет его. Нет её. — Иван, — сказала она. — Ты говорил, что не боишься смерти, если мы вместе. — Да. — Это правда? — Правда. — Тогда пошли со мной. Он повернулся к ней. В глазах — понимание. И странное, пугающее спокойствие. — Ты хочешь... — Я хочу быть свободной. А свободной я буду только тогда, когда перестану быть. Ты дал мне новую жизнь, Иван. Но эта жизнь — тюрьма. Красивая, тёплая, любящая — но тюрьма. Я не могу так больше. — Я изменюсь. Я... — Нет. Не изменишься. И я не изменюсь. Я буду любить тебя и ненавидеть одновременно до самой смерти. А смерть — это единственный выход. Она посмотрела на него. Ветер трепал её длинные волосы, ночную рубашку, делал её похожей на привидение. — Ты пойдёшь со мной? Он стоял неподвижно. Потом шагнул ближе. Встал за спиной её кресла. Положил руки на плечи. — Если ты уйдёшь, — сказал он тихо, — я останусь один. С игрой. С наследием. Без тебя. Это не жизнь. — Значит, пойдёшь? Он обошёл кресло, встал перед ней на колени. Взял её лицо в ладони. — Ты правда хочешь этого? — Правда. — Тогда... тогда я с тобой. Всегда с тобой. Она улыбнулась. В первый раз за многие месяцы — не пустой улыбкой куклы, а живой, настоящей. — Спасибо, — сказала она. — За всё. За любовь. За боль. За то, что я теперь часть тебя. И за то, что ты готов уйти со мной. Он поцеловал её. В последний раз. Нежно, бережно, как в самом начале, до топора, до крови, до всего. — Я люблю тебя, Эндрю. — Я знаю. Она протянула руку. Он помог ей приподняться в кресле. Потом подхватил на руки — как тогда, в первые дни, когда носил её, беспомощную, по квартире. Она обвила его шею руками. Прижалась лицом к его груди. — Не бойся, — шепнула она. — Я не боюсь. Я с тобой. Он подошёл к краю. Встал на самый край парапета. Ветер бил в лицо, рвал одежду, выдувал слёзы. — На счёт три, — сказала она. — Раз. Он сжал её крепче. — Два. Она закрыла глаза. — Три. Он шагнул.

***

В комнате остался открытый ноутбук. На экране горела финальная сцена игры: «Двое на крыше. Смотрят на город. Один говорит: „Я боялся, что ты уйдёшь“. Второй отвечает: „Мне некуда идти. Ты — мой дом“. Они обнимаются, идёт титр: „Навсегда“». Ветер из приоткрытой двери на лестницу шевелил занавески. Часы на стене показывали половину четвёртого утра. В углу комнаты стоял Опухоль. Чёрная глыба, от которой тянулись нити — к пустой кровати, к открытой двери, к ноутбуку. Нити пульсировали в последний раз, слабея с каждой секундой. Опухоль смотрел на дверь. Безликий, чёрный, огромный. А потом начал таять. Медленно, как утренний туман. Сначала исчезли нити. Потом стали прозрачными края. Потом он весь растворился в воздухе, оставив после себя только запах — гнили, перекиси и чего-то сладкого. Того самого запаха, которым пахла их любовь.

***

Внизу, на асфальте, они лежали рядом. Иван — на спине, с открытыми глазами, смотрел в небо. На его лице застыло выражение — не боль, не страх, а странное облегчение. Словно он наконец-то дописал самую важную сцену. Эндрю — рядом, её голова покоилась на его плече. Длинные волосы разметались по асфальту. Шёлк ночной рубашки намок от крови. Но лицо было спокойным. Почти счастливым. Они держались за руки. Мёртвые пальцы сплелись так крепко, что санитарам потом пришлось прикладывать усилия, чтобы разнять.

***

В игре, которая так и не вышла в свет, осталась последняя строка кода. Маленький скрипт, который Эндрю написала тайком, когда Иван спал. Она добавила его в самый конец, после всех титров, после финальной сцены на крыше. Если бы кто-то дошёл до этого момента — но никто не дошёл бы, игра не вышла, — он увидел бы на экране простые слова: «Я любил тебя. Я ненавидел тебя. Я стал тобой. Прощай». Ниже было два имени. Эндрю. Иван. И приписка, которую мог понять только тот, кто знал всю историю: «Навсегда — это когда даже смерть не разнимает рук».

***

Утром их нашли дворники. Женщина в оранжевом жилете сначала закричала, потом вызвала полицию, потом долго плакала в подъезде, потому что никогда не видела, чтобы мёртвые так держались за руки. Полиция поднялась в квартиру. Дверь на лестницу была открыта — видимо, они забыли закрыть, когда шли на крышу. Открытый ноутбук, финальная сцена на экране, запах гнили и перекиси, который уже выветривался, сменяясь обычной сыростью. Никто так и не понял до конца, что там произошло. Соседи сказали, что в квартире жил парень, кажется, с девушкой-инвалидом. Иногда слышали странные звуки, но кто не слышит в многоквартирном доме? В протоколе написали: «Самоубийство. Двое мужчин, один с ампутированными конечностями. Предположительно, несчастный случай. Дело закрыли.

***

Их похоронили рядом. Иван хотел бы этого. Эндрю... Эндрю уже было всё равно. На могилах поставили два простых памятника. На одном написали: «Иван. Писатель. Он хотел оставить след». На другом: «Эндрю. Разработчик игр. Он создавал миры». Кто-то из дальних родственников, которых нашли через месяц, поставил на общую оградку маленькую табличку. На ней было всего два слова: «Навсегда вместе». И никто не знал, что это правда. Самая страшная правда.

***

Ночью, когда на кладбище никого нет, между могилами иногда бродит тень. Чёрная, бесформенная, с нитями, которые тянутся к двум холмикам. Она стоит долго. Смотрит. А потом тает до следующей ночи. Потому что даже смерть не конец. Потому что любовь — это код, который не удалить. Потому что они всё ещё вместе. Навсегда.

***

Конец. ❤️

***

P.S. Я рада, что наконец дописала это, лол.

Очень надеюсь, что этот фанфик продвинется хоть немного дальше — потому что времени на него ушло правда много. Я не ною и с уважением отношусь к чужим работам, но всё же…

Если вам понравилось, оставьте, пожалуйста, положительные отзывы и лайки. Для меня это лучшая поддержка. И знак, что время потрачено не зря.

Спасибо, что прочитали ❤️!!