Пламенный привет

В ту ночь особняк Хейлов пах не просто дымом — он вонял раскалённым пластиком, горелой шерстью и собственной кожей. Воздух стал плотным, как кипящий клей. Каждый вдох раздирал горло изнутри, оставляя на языке горький вкус сажи. Когда балка рухнула, она не услышала хруста костей — просто мир вокруг резко качнулся, и её прижало к полугниющему паркету. Утром её выгребали из-под углей кусками. Санитары матерились, потому что обгоревшие лохмотья одежды отваливались вместе с мясом, а от носилок разило мертвечиной. Но сквозь этот хрип и черноту тонометр упрямо выдавал редкие, глухие толчки. Шесть лет комы стёрли волка. Раньше внутри всегда жил чужой, горячий пульс, а раны затягивались со свистом за пару минут. Теперь там воцарилась стерильная, больничная тишина. Кожа на спине заживала долго, чесалась и стягивалась уродливыми багровыми рубцами. Она проснулась половиной себя. Нижняя часть тела будто растворилась — сколько бы она ни приказывала пальцам ног пошевелиться, в ответ тишина. Проваливаешься сознанием в пустоту ниже пояса, словно сидишь на краю обрыва. Попытка сказать «где я?» превратилась в сухой, царапающий хрип. Пальцы на подлокотнике инвалидного кресла ходили ходуном, ногти скребли дешевый кожзам. Но когда медсестра попыталась поправить ей подушку, волчица не заплакала. Она оскалилась — криво, со свистом, обнажая уцелевшие зубы. Волка внутри не осталось, но привычка рвать зубами горло за секунду до смерти никуда не делась.