Пламенный привет

Той же ночью Бикон-Хиллз казался вымершим. За окном не было слышно даже сирен — только монотонный, низкий гул холодильника в углу огромного, полупустого лофта да сухой треск остывающих кондиционеров. Питер сидел на кожаном диване, не зажигая света. Экран смартфона резал темноту едким синеватым сиянием, от которого слезились глаза. Он не терпел совпадений. Особенно тех, от которых в носу до сих пор стоял въедливый запах гари. Он набрал номер, не глядя на экран — пальцы помнили комбинацию. — Мне нужен доступ к архиву госпиталя, — Питер говорил негромко, но его голос в пустой комнате прозвучал излишне резко, скрежетнув по нервам. — Частный сектор. Реабилитационное крыло. Фамилия Грей. Полное досье. На том конце провода что-то невнятно забормотали, послышался шорох одежды и сонный хрип. Питер поморщился от этого звука. — Да, я знаю, что это незаконно, — перебил он, и его зубы коротко клацнули. — Поэтому ты сделаешь это сейчас. Быстро. Он нажал отбой, бросил телефон на стеклянный столик — тот отозвался коротким стеклянным дребезгом — и подошел к панорамному окну. Стекло было ледяным; когда Питер прижался к нему лбом, по телу прошла крупная дрожь. Огни Бикон-Хиллз внизу казались грязной, смазанной горстью дешевого бисера. Смартфон на столе коротко, надсадно завибрировал, заставив Питера вздрогнуть. Файл открылся с секундной задержкой. Питер листал ладонью, которая внезапно стала липкой от пота. Валери Грей. Возраст — двадцать четыре года. Дата поступления — шесть лет назад. Диагноз: термические ожоги III–IV степени, оскольчатые переломы третьего и четвертого поясничных позвонков. Травматический шок. Длительная кома. Питер перестал дышать. Воздух застрял где-то в районе кадыка, царапая горло. На сухой экран вылезли вложенные больничные фотографии. Медсестры снимали шрамы для отчетов. Стерильный, безжалостный свет люминесцентных ламп. Жуткие, багрово-синие узлы рубцов на спине, истончившаяся, как пергамент, кожа на плечах. Ювенильная пухлость щек исчезла, обнажив острые, обтянутые сухой кожей скулы. Но глаза на снимке — полуприкрытые, мутные от седативных лекарств — смотрели прямо в камеру. С той же тупой, ледяной злостью. Челюсть Питера свело так, что заныли коренные зубы. Он прокрутил страницу ниже, туда, где мелким шрифтом шли заключения узких специалистов. Страница была заляпана цифровыми водяными знаками. «Неврологический статус: полная плегия нижних конечностей. Отсутствие глубоких и поверхностных рефлексов ниже уровня L3. Чувствительность отсутствует. Прогноз неблагоприятный, изменения необратимы». И в самом конце, в примечании патоморфолога, поверхностно знакомого с анатомией оборотней: «Биохимия крови стабильна. Отсутствует аномальная регенерация плоти и костной ткани, характерная для носителей активного латентного гена». Волк умер под завалами. Или задохнулся в дыму. Питер медленно, со свистом выпустил воздух сквозь зубы. Экран телефона погас, возвращая лофт в непроглядную темноту. Внутри ничего не взорвалось — ни ярость, ни радость. Только тупая, тяжелая пустота, от которой заломило в затылке. Огонь не убил её. Огонь просто содрал с неё шкуру оборотня, оставив гнить в казенной постели обычным человеком. Он дошел до барной стойки, нащупал тяжелый граненый стакан. Бутылка скользнула по пальцам, виски плеснул через край, обжигая кожу рук резким спиртовым ароматом и запахом дубовой бочки. Питер не стал пить. Металлическая пробка покатилась по столешнице с сухим, затихающим стуком. В отражении темного стекла окна его лицо казалось чужой, серой маской. — Шесть лет, — его шепот потонул в темноте лофта, показавшись слишком жалким. — Шесть лет ты была здесь. Пока он жрал сырое мясо в лесах. Пока сходил с ума от ожогов в своей палате. Пока вырезал тех, кто поджег дом, и искал по всему штату выживших призраков. Она просто лежала в трех милях от него, натянув простыню до подбородка, и училась заново двигать пальцами рук. Гранёное стекло стакана глухо стукнуло о мраморную столешницу. Питер даже не заметил, как пара капель виски выплеснулась на его запястье, оставляя липкий, приторно-сладкий след. В голове, как заклинившая пластинка, крутился её пустой, заторможенный взгляд в парке. Она не притворялась. Она действительно смотрела на него как на прохожего. Шесть лет комы выжгли из её мозга всё: его лицо, особняк, саму их связь. Волк спал слишком глубоко, укутанный в кокон из медицинских препаратов и поврежденных нервных узлов. Но её запах — этот ломаный, пронзительный пепельный шлейф — не мог врать. Губы Питера дернулись, обнажая клыки в уродливом, сухом оскале. В лофте по-прежнему было темно, и эта улыбка выглядела жутко — лоскут белых зубов в серой тени. — Без стаи, — просипел он, чувствуя, как в горле першит от волнения. — Без силы. Без памяти. Она была чистым листом. Абсолютно беспомощной, прикованной к колесам человеческой девчонкой, которую можно было забрать себе целиком, без остатка. Он снова схватил смартфон. Палец скользнул по влажному экрану, оставляя жирный след от виски. Звонок ушел тому же информатору. На том конце трубки послышался испуганный, сбивчивый шепот — парень явно не ожидал, что Хейл вернется так быстро. — Мне нужны архивы пожара шестилетней давности, — Питер не говорил, он цедил слова сквозь зубы, отчего они казались плоскими и тяжелыми. — Всё. Протоколы допросов, схемы очагов, отчеты коронеров. До последней фотографии обгоревших досок. Он сбросил вызов, не дожидаясь согласия. Его внутренности скручивало от лихорадочного, злого азарта. Он не верил в щедрость судьбы. За каждым «чудом» всегда стоял чей-то холодный расчет или чья-то глупая ошибка. Питер снова открыл файл досье, синий свет экрана опять ударил по глазам. Он листал пальцем вверх и вниз, пока не наткнулся на ту самую строчку, которая царапала его сознание с самого начала: «Отсутствие аномальной регенерации, характерной для носителей активного гена». Стоп. Питер замер. Кончики его пальцев мгновенно похолодели. Обычный окружной хирург или дежурный терапевт Бикон-Хиллз написал бы: «Заживление тканей протекает в пределах нормы» или «Осложнений не обнаружено». Обычные врачи не знают про «носителей активного гена». Они не ищут «аномальную регенерацию» у обгоревших девчонок. Тот, кто составлял этот отчет, прекрасно знал, кого именно вытащили из подвала особняка Хейлов. Знал, что перед ним на операционном столе лежит чистокровная волчица. И этот кто-то сознательно спрятал её здесь, в реабилитационном крыле, переписав документы на имя Валери Грей. Питер шумно, со свистом втянул носом воздух, словно пытался почуять запах этого неизвестного доктора прямо через пиксели экрана. Сердце в груди заколотилось с новой силой — глухими, сильными ударами, отдававшими в ребра. Ему нужно было имя этого врача. Имя, подпись, домашний адрес. Ему нужен был этот человек — живым или сломанным, но готовым говорить.