Пламенный привет

— Вы очень странный. И странно реагируете, — Валери едва заметно качнула головой, из-за чего сухая прядь обгоревших волос упала ей на лоб. — Где привычное «рад знакомству»? Или, по правилам, теперь моя очередь угадывать? Питер медленно, через силу растянул губы в улыбке. Это не было весельем — просто привычная маска интригана вернулась на место, заменяя животный испуг. Зубы оскалились слишком сильно, обнажая ровный ряд клыков. — Попробуй, — его голос прозвучал лениво, но зрачки сузились до крошечных черных точек, намертво фиксируя её лицо. — Мне любопытно, насколько далеко заведёт тебя интуиция. Валери скользнула взглядом по его фигуре. От куртки Питера пахло дорогой, жесткой кожей и застарелым сигаретным дымом. Он не переминался с ноги на ногу, не поправлял манжеты. Он замер, как замирает крупный пес перед прыжком — абсолютно неподвижный, налитый тяжелой мышечной силой. — Вам подошло бы что-то громкое. Твёрдое. И не очень длинное. Виктор? Марк? …Питер? Он не вздрогнул. Даже веко не дрогнуло. Но Валери услышала, как в его груди на долю секунды оборвался и снова бешено заколотился пульс — глухой, частый стук, похожий на удары палки по сырой земле. Золото в его глазах потемнело, наливаясь тяжелым свинцовым оттенком. — Смело, — выдохнул он тихо, чуть наклоняя подбородок. — Особенно если это случайность. — Серьёзно? Да я сегодня в ударе. Питер… интересное имя. У меня оно ассоциируется с кожей, раритетным маслкаром и костром в лесу. Ветер с пруда принес резкий запах гниющих водорослей. Ивовые ветви с сухим шорохом ударились друг о друга над их головами. Питер сделал шаг вперед. Его тяжелый ботинок наступил на упавшую сухую ветку — та с треском лопнула под его весом. — Кожа. Маслкар. Костёр, — он повторил слова медленно, словно пробовал их на вкус. Голос упал до низкого, вибрирующего баса, от которого у Валери мелко зазудело в ушах. — Ты импровизируешь… или проверяешь меня? — Додж или Шевроле? — спросила она, в упор глядя на его ровную, дорогую стрижку. Питер молчал. Время между ними затянулось, став густым, как больничный сироп от кашля. Он выискивал на её лице малейшее подергивание мышц, микро-мимику, которая выдала бы игру. Но лицо Валери, тронутое шрамами, оставалось неподвижной маской. — Додж, — почти беззвучно, одними губами ответил он. Его губы снова криво дернулись вверх. В этой ухмылке сквозило злое, лихорадочное любопытство хищника, который нашел ловушку, но все равно хочет в нее наступить. — И откуда такие точные ассоциации? Валери дернула здоровым правым плечом. Левое осталось неподвижным. — Не знаю. У меня хорошая интуиция, Питер. Приятно, кстати, познакомиться. Питер не ответил на приветствие. Он смотрел на нее слишком долго — так долго, что сиделка на дальнем конце аллеи обернулась в их сторону. Затем он поднял руку. Его пальцы, пахнущие мылом и бензином, уверенно двинулись к её лицу. Он не спрашивал разрешения. Это было движение хозяина, который вернулся в свой заброшенный дом и трогает старую мебель. Его сухие, горячие подушечки пальцев коснулись ее щеки, прямо там, где розовая молодая кожа шрама переходила в обычную. — Приятно познакомиться… Валери не отпрянула — её шея плохо слушалась. Но она посмотрела на него так, будто его пальцы были испачканы в свежем навозе. Левый уголок её рта брезгливо опустился. — Не стоит. Я не люблю, когда меня трогают. От её ледяного тона по его коже побежали мурашки, а пальцы против воли уловили, насколько холодным и чужим было её лицо на ощупь. Человеческим. Совершенно человеческим. Он убирал руку медленно, сантиметр за сантиметром, словно нехотя разрывая тепловой контакт. Кожа на щеке Валери в месте прикосновения ещё секунду горела от его неестественного, волчьего жара. На дне его золотистых зрачков, прямо под маской спокойствия, испуганно и зло задрожали крошечные янтарные блики. — Это правило? — поинтересовался он негромко, и его кадык над воротником куртки тяжело дернулся. — Или исключение специально для меня? — Просто факт, — Валери даже не моргала. Ветер трепал её тонкие волосы, забивая их в рот, но она не трудилась их убирать. Питер едва заметно кивнул. Его плечи оставались каменными, расправленными — он занимал собой всё пространство перед скамейкой, заслоняя от неё солнце. — Люблю факты. Они дают точку опоры. Воздух между ними стал густым, как застоявшаяся озерная вода. Он давил на барабанные перепонки. Слишком много тяжелого, грязного дыхания для обычного разговора на аллее. — Вы тоже странный, — Валери нахмурилась, отчего шрам у виска уродливо перекосился. — У меня ужасное чувство дежавю. От вас… разит им. Питер усмехнулся, но углы губ сразу опустились. Из его позы ушла вся театральная игривость, осталась только глухая, пугающая серьезность. — Странный — моё второе имя. И это дежавю… взаимно. Словно мы уже встречались. В другой жизни. Или в очень плохом сне, где всё сгорело к чертям. С дальней аллеи донесся резкий, частый хруст гравия под тяжелыми каблуками. Наружу вырвался запах пота, дешевого лавандового мыла и крахмальных больничных халатов. — О. Это за мной, — Валери слабо выдохнула, её пальцы на подлокотнике кресла наконец расслабились. Медсестра подбежала, шумно и часто дыша, от неё несло запыхавшейся одышкой. Она сразу схватилась за поручни инвалидной коляски. — Мисс Грей, ради бога, извините! Старшая заставила разбирать ампулы, я честно про вас не забыла… — Ладно, Дафна. Мне было не скучно, — ломкий голос Валери прозвучал сухо. Питер сделал полшага назад, позволяя тени раскидистой старой ивы упасть на его лицо. Золото в его глазах тут же потухло, сменившись болотной темнотой. Он замер и смотрел. Смотрел, как Дафна неуклюже кряхтит, подхватывая Валери под мышки. Как безжизненные, худые ноги девушки, обутые в казенные тряпичные тапочки, тяжело и глухо волочатся по гравию, пока её пересаживают. Валери не помогала — её тело пониже ребер висело серым мешком плоти. В её лице не было ни страха, ни кокетства, ни искры узнавания — только серая, тупая усталость человека, который привык, что его перетаскивают с места на место, как чемодан. Кресло развернулось, шины тихо зашуршали по мокрой дорожке в сторону белого кирпичного корпуса. Питер стоял неподвижно, пока силуэт коляски не растворился за кустами сирени. Ветер ударил в лицо, принеся с собой шлейф отъезжающего кресла: запах влажной резины, въевшегося в металл антисептика и ту самую, едва уловимую, обугленную ноту пепла, которая заставила его обоняние взвыть. — Интересно, — выдохнул он в пустоту. Слюна во рту стала горькой, как полынь. Он развернулся в противоположную сторону, натягивая воротник куртки выше, к самому подбородку. Его зубы плотно сжались, челюсть свело судорогой. — Мы продолжим. Это не было обещанием или угрозой. Это был сухой физиологический факт: его внутренний волк, дремавший годами, впервые зарычал, требуя вернуть то, что принадлежало стае.