Пламенный привет

Ивовые листья над головой сухо, шелковисто шуршали, сталкиваясь от легкого озерного сквозняка. Пруд замер, превратившись в кусок темного, мутного зеркала, в котором медленно растворялись багровые вечерние тучи. Валери сидела, низко согнувшись над блокнотом. Кончик графитового карандаша с тихим, лихорадочным скрежетом носился по шершавой бумаге, оставляя за собой серую полосу пыли. Она черкала быстро, смазывая ребро ладони в черном графите, словно пыталась поймать ускользающий хвост сновидения. В этот раз Питер подошел со стороны травы — его шаги утонули в сыром мху. Он замер прямо за её спиной. На долю секунды он прикрыл веки и глубоко, до самой диафрагмы, втянул носом воздух. Резкий пепельный запах, который вчера вывернул его наизнанку, сегодня почти выветрился. Вместо него от Валери пахло кислыми чернилами, дешевой целлюлозой и парафиновой крошкой от ластика. Но глубоко под этим, у самой кожи на её шее, все еще теплился едва заметный, родной шлейф Хейлов. — Валерия… — произнес он, непроизвольно сорвавшись на старый, семейный манер. Голос прозвучал мягко, но с легкой хрипотой. Карандаш в её руке не дернулся. Она не обернулась — ее шея по-прежнему двигалась неохотно. — О, снова ты? Привет, — её ломкий голос прозвучал буднично, без удивления. Питер обошел тяжелую кованую ножку скамейки и сел. Деревянные рейки слегка прогнулись под его весом, но он оставил между ними добрых полметра — ровно столько, чтобы не касаться краем куртки ее больничной пижамы. — Привет. Что пишешь? Или это государственная тайна? — он лениво кивнул на блокнот, хотя его зрачки судорожно расширились, пытаясь считать штрихи на листе. — Фэнтези. Я писатель, — Валери выпрямилась, разминая затекшие пальцы. Суставы на её правой руке сухо и громко щелкнули. Питер криво дернул уголком рта. — Писатель… — он растянул шлепающие согласные, словно пробовал слово на язык. — И о чём же фантазирует современная литература в больничных стенах? — Вампиры. Драконы. Оборотни. Классика жанра, — она говорила равнодушно, обдувая страницу от графитовых крошек. В глазах Питера на мгновение вспыхнуло и погасло болотное золото. — Оборотни? Как банально… — он чуть склонил голову набок, жадно разглядывая острый профиль её лица, тронутый бледным шрамом у уха. — И часто твоя классика оказывается правдоподобнее реальности? — Не знаю. Но покупается хорошо. Жить-то на что-то надо, когда ноги не ходят. Питер сглотнул горькую слюну и молча указал подбородком на открытый разворот. — Можно? Валери прищурилась, оценивая его взгляд, но затем небрежно толкнула блокнот по деревянной рейке в его сторону. Бумага была теплой от ее ладоней. Питер перевернул страницу, и его пальцы намертво впились в плотный картонный край. Воздух со свистом застрял у него в груди, ребра сдавило железным обручем. Это были не просто наброски. Карандаш Валери с безумной, пугающей точностью воспроизвел лица, которые Питер видел в кошмарах каждую ночь. Со страницы смотрела Талия — его старшая сестра, альфа стаи, с её тяжелым, царственным взглядом и мягкой линией подбородка. А на следующем листе — молодая девушка с хищной, угловатой улыбкой и растрепанными темными волосами. Набросок туши передавал странный, лихорадочный блеск в её зрачках. Пальцы Питера мелко задрожали, сминая угол листа. — Лора... — это имя вырвалось из его горла неосознанно, глухим, сорванным шепотом, прежде чем он успел включить свой хваленый самоконтроль. В ушах у него с металлическим звоном застучал собственный пульс. Валери удивленно повернула к нему голову, левый уголок её рта дернулся вверх. — Хм… Лора? А что, подходит, — сказала она легко, потирая испачканный графитом палец о пижаму. — Я как раз три дня не могла придумать имя для этой героини. Имя звонкое, кусачее. Питер медленно, словно через силу, поднял на нее глаза. Золото в его радужках полностью исчезло, уступив место пугающей, темной глубине. Лицо его осунулось, став серым в наступающих сумерках. Его племянница зарисовывала сестру и мать, которых он сам разорвал и сжег, и думала, что просто сочиняет сказку на продажу. — Подходит… — повторил он, и этот звук больше походил на шелест сухой травы под сапогом. — Очень интересно. Эта встреча окончательно ломает дистанцию. Подсознание Валери кричит через рисунки, выдавая подробности пожара, которые она не могла «просто придумать». Он снова посмотрел на рисунок. Его крупный, покрытый мелкими шрамами указательный палец осторожно, едва касаясь, скользнул по графитовой линии скулы Лоры. Питер двигался так бережно, словно боялся, что серый порошок сотрется от тепла его кожи. На подушечке пальца остался темный след. — И часто ты сначала рисуешь, а потом называешь наугад? — голос его вибрировал на самой низкой, утробной ноте, отчего у Валери по шее пробежали мурашки. — Нравится? — она уже лезла левой, послушной рукой в рюкзак, висящий на подлокотнике кресла, и выуживала оттуда толстый скетчбук в засаленном тканевом переплете. — Здесь ещё есть. Похожие. Питер не ответил. Он молча перехватил блокнот. Его ногти скрежетнули по обложке. Он листал страницы, и с каждым разворотом его зрачки сужались, превращаясь в жесткие черные иглы. Это был не просто жанр. На листах плотной бумаги, испачканной углем, оживали силуэты волков, ломающие ветки в ночном лесу под полной луной. А дальше… дальше шел особняк Хейлов. Тот самый. С характерным угловым мезонином и резной верандой. Валери прорисовала пламя с безумной, пугающей дотошностью: жирные клубы черной копоти, вырывающиеся из окон второго этажа, и искры, похожие на капли крови. Взгляд Питера остекленел. Ветер трепал подол его пальто, но он замер, как гранитное изваяние. — Ты никогда не была в этом доме, — произнес он. Звук вытолкнулся из его горла сухо, без воздуха. Это был не вопрос. Это был вердикт. Валери неопределенно передернула правым плечом. — Просто образ. Для книги. Трагедия и огонь всегда хорошо продаются, — она попыталась улыбнуться, но левый уголок губ снова подвел её, и улыбка вышла кривой, вымученной. — Читатели любят, когда всё горит. Питер медленно, со скрипом закрыл скетчбук. Картонная обложка глухо хлопнула, подняв в воздух едва заметное облако бумажной пыли. — У тебя удивительно точные «образы», Валерия, — его челюсти были сжаты так сильно, что на скулах заходили желваки. В этом тоне не было злости — только тяжелое, лихорадочное внимание хищника, который нашел след. Он чуть развернулся в её сторону, сокращая те полметра, что они держали. От него резко пахнуло адреналином — острым, кислым запахом сильного страха или готовности к драке. — Скажи мне… когда ты пишешь про оборотней. Они у тебя какие? Злые? Или благородные? Валери тихо хмыкнула, поправляя сползающий с колен больничный плед. — Зависит от настроения. А что, переживаешь за их репутацию? Его губы тронула бледная, холодная полоса улыбки. — Я просто предпочитаю, чтобы историю моей семьи… чтобы историю рассказывали правильно. Между ними повисла плотная, душная тишина. Сумерки сгустились, вода в пруду потемнела, став похожей на деготь. Питер протянул ей блокнот обратно. Его пальцы на секунду задержались на обложке, передавая Валери свое внутреннее, мелкое дрожание. — Продолжай писать, — произнес он спокойно, но в его глазах болотное золото на мгновение вспыхнуло прямо в упор. — Иногда фантазия — это просто единственный способ вспомнить то, что разум запер глубоко внутри, чтобы не сойти ума от ужаса. Он поднялся. Но в этот раз не ушел сразу. Питер навис над её креслом, загораживая остатки вечернего неба. — И если однажды твои оборотни в черновиках начнут вести себя слишком реалистично… — он чуть склонил голову, так что прядь темных волос упала ему на лоб. — Не пугайся. Это может быть не просто жанр. Его взгляд прошил её лицо насквозь, задерживаясь на шрамах, и только после этого он развернулся. Его тяжелые ботинки быстро зашагали по дорожке, оставляя за собой шлейф сырого леса и дорогой куртки. Валери смотрела ему вслед. На её коленях лежал блокнот, но кончики пальцев, которыми она его держала, вдруг стали ледяными. Внутри, где-то глубоко за ребрами, ворохнулось странное, тянущее беспокойство. Будто этот странный мужчина только что силой вписал себя в её жизнь — и её выдуманный мир оборотней внезапно стал слишком тесным и осязаемым.