Пламенный привет

Питер не пошел к машине. Он сделал три десятка шагов вглубь аллеи и замер в густой, липкой тени старой плакучей ивы. Ствол дерева за его спиной был мокрым от недавнего дождя, сквозь тонкую кожу куртки пробивался холод сырой коры. Он стоял неподвижно, заставив свое дыхание стать бесшумным. Здесь, за линией кустов, запах Валери — эта смесь ластика, чернил и едва уловимого пепла — истончился, но не исчез. Он висел в сыром воздухе тонкой, дразнящей нитью. Оборотни. Ну надо же. Под соавторством Хейл. Он беззвучно оскалился. Ткань на его щеках натянулась, обнажая десны. Слюна во рту стала горькой и вязкой. Шесть лет овощем на казенных простынях. Память — дырявое решето, скрепленное титановыми штифтами в хребте. Волк забит на такую глубину, что датчики Мориты выдают чистую человеческую пустоту. И при этом её левая рука скребет графитом по бумаге, вырисовывая Талию. Не просто очертания — она поймала тот самый царственный, сучий наклон головы, от которого у всей стаи поджимались хвосты. И Лору — с её упрямым, вечно оскаленным изгибом губ и дурным, дерзким взглядом перед дракой. И дом. Чертов семейный особняк, прорисованный до каждой ступени парадной лестницы, по которой они когда-то бегали. Это не было фантазией. Трагедия не «продается», трагедия протухла внутри нее и теперь просачивается наружу через пальцы, пачкая бумагу углем. Волчица внутри нее не сдохла. Она просто забилась под корягу, укуталась в кокон из амнезии и ждет, пока боль утихнет. Питер медленно, с силой провел кончиком языка по острым граням верхних клыков. Под кожей на скулах тут же мелко, лихорадочно зазудело. Его собственный волк не бесился. Он не требовал рвать и метать. Он затих, вытянул морду и внимательно принюхивался к пелене тумана над прудом. Девчонка не помнит, кто она. Но ее тело помнит всё. Рука выдает чертежи их прошлого. — Интересно… — шепот Питера вырвался вместе с полоской слабого серого пара и мгновенно растворился в сырости парка. В ушах до сих пор стоял сухой, ломкий ритм её пульса. Он прокручивал в голове каждую секунду их разговора, словно смаковал жесткое сухое мясо. То, как она небрежно толкнула ему блокнот. Как её зрачки даже не расширились от страха, когда он навис над её креслом, нарушая все границы. Как она выплюнула это свое «продается хорошо», словно пепелище её матери — просто удачный сюжетный ход для копеечной мягкой обложки. Она не была хрупкой. Даже со своими мертвыми, неподвижными ногами, обутыми в казенные тапочки. Сломанная, выпотрошенная, пустая — да. Но внутри этой девчонки сидел жесткий, костлявый стержень Хейлов. И это дерьмо нравилось ему куда сильнее, чем должно было. Это вызывало у него злой, лихорадочный аппетит. Питер сунул руку в карман, нащупав гладкий, холодный корпус смартфона. Вытащил, посмотрел на темный экран, испачканный жирным отпечатком его собственного пальца. Нажимать вызов было незачем. Связываться с информаторами больше не имело смысла. Картинка в его голове наконец захлопнулась с тяжелым, железным щелчком. Медицинские карты, карандашные заметки Мориты, рисунки в блокноте — всё сходилось. Девчонка в инвалидной коляске была той самой волчицей, которую он шесть лет назад посчитал обгоревшим мясом и похоронил в братской могиле вместе с остальными. Она была жива. И теперь она принадлежала ему. Теперь вопрос «она ли это» сгорел. Остался другой, куда более грязный: как вернуть её личность? Не просто зверя под кожу — а ту Валерию, для которой волк был вторым хребтом. Питер заставил себя зажмуриться. Он нырнул в то, что шесть лет выжигал из своей головы раскаленным железом — в ночь пожара. В ушах мгновенно, с сухим щелканьем, ожил треск лопающихся от жара стропил. Кожа на лице зазудела, будто шрамы от ожогов снова начали сочиться сукровицей. В ноздри ударил густой, удушливый смрад горящей олифы, паленой шерсти и её — её девчоночий, сорванный до сипа крик где-то в подвале. Он резко распахнул глаза. Воздух со свистом вошел в легкие, во рту остался металлический привкус, будто он только что лизал ржавый гвоздь. Если её сознание выстроило эту глухую стену амнезии, значит, внутри подвала произошло что-то такое, от чего чистокровная Хейл предпочла стать калекой, лишь бы забыть. Что это было? Дикий, парализующий страх перед удушьем? Адская вспышка боли, когда балка перебила поясницу? Или судорожное, животное желание доползти до клочка чистого воздуха любой ценой? Они действительно были вывернутым зеркалом друг друга. Когда особняк горел, человеческий разум Питера сломался, превратившись в кашу, а его волк, наоборот, обезумел от ярости и вырвался наружу, требуя крови. У Валери всё случилось наоборот: человеческая девчонка уцелела, а волчица забилась в щель и задохнулась. — Ты сама себя заперла, Валерия? — его шепот прозвучал плоско, разбившись о мокрые ветки ивы. В его ребрах не заныло от жалости. Хейлы не жалеют калек. Там ворочался только холодный, математический расчет. Если образы стаи уже просачиваются через графитовую пыль на бумагу, значит, в её ментальной стене появились первые сквозняки. Ломать эту стену кувалдой было нельзя — Морита не врал, её переломанный позвоночник на титановых болтах просто не выдержит судорог оборотня. Если волк рванется наружу слишком дико, он просто разорвет ее человеческое мясо. Нужно было действовать тоньше. Ковырять эту трещину ржавой иглой. Медленно. Аккуратно. Каждый день расширяя пробоину. В затылке Питера, сопровождаемый частым, сухим стуком сердца, начал выстраиваться пошаговый план. Принести ей старый обгорелый семейный медальон. Как бы случайно обронить в разговоре словечки, которые использовала только Талия. Или однажды погрузить её в маслкар и привезти прямо на пепелище, туда, где земля до сих пор пахнет гарью после дождя. Это был огромный, смертельный риск. Но Питер криво, зло хмыкнул, чувствуя, как под кожей на челюсти снова заходили желваки. — Но ты ведь Хейл, — выдохнул он в темноту, и его клыки снова коротко царапнули нижнюю губу. — А мы редко умираем в тишине. Он резко развернулся, и подол его кожаного пальто шумно хлестнул по мокрым кустам сирени. Ботинки глубоко и тяжело вминались в раскисшую дорожку, унося его прочь от пруда. План ложился в мозг, как патроны в обойму. Никакого давления. Никакого явного страха. Он просто встроится в её больничную реальность. Станет постоянным фоном. Случайным прохожим на скамейке. Собеседником, который слишком много знает про её «выдуманных» чудовищ. Он заставит её собственное подсознание предать эту защиту. И когда волк внутри Валери сделает первый, судорожный вдох — Питер будет стоять рядом. Не как добрый спаситель из её книжек. А как её стая, пришедшая забрать свое.