Пламенный привет

Он не собирался её читать. Честно. Сетевой книжный магазин встретил его удушливой волной пережаренных кофейных зерен и резким запахом свежей типографской краски. Питер зашел туда почти машинально, просто чтобы проверить базы данных и убедиться, что её имя на полке — не плод его собственного воспаленного ума. Но её настоящее имя стояло на корешке. Валери Грей. Без трусливых псевдонимов. Он снял тяжелый том с полки с кривой, ленивой усмешкой. Фэнтези. Драконы. Оборотни. Коммерческий мусор в мягком переплете. Питер даже не взглянул на оборотную сторону обложки с аннотацией — матовая бумага с изображением глухого ночного леса и силуэта волчицы под луной казалась достаточно невинной, чтобы просто оплатить покупку на кассе и бросить книгу на пассажирское сиденье маслкара. Он открыл её поздно вечером в лофте, лениво перелистывая страницы ладонью, пахнущей виски. Первые главы подтвердили его догадки: знакомые мотивы, стая, пожар, потеря. Слишком точные анатомические детали трансформации, чтобы быть полностью вымышленными. Питер уже собирался захлопнуть книгу, когда сюжет резко вильнул в сторону, и он замер на месте. Его левая бровь медленно поползла вверх. Он перевернул страницу. Потом еще одну, чувствуя, как в горле мгновенно пересохло, а по затылку побежал неестественный жар. Он откинулся на кожаную спинку кресла, судорожно прижимая раскрытый том к груди, словно эта дешевая бумага могла прямо сейчас вцепиться ему в ребра. Там не было слащавой девичьей романтики или стыдливых намеков. Там были прописаны подробные, откровенные, удушливо-чувственные сцены. Хлесткие, смелые строки были выведены с абсолютной, пугающей уверенностью хищника, который до мельчайших капилляров знает, как именно двигаются тела в темноте, как срывается дыхание на сиплый хрип и как кожа горит от каждого прикосновения. Питер медленно закрыл книгу. Обложка глухо хлопнула в темноте лофта. Его внутренний волк внутри грудной клетки странно, трусливо притих. Зверь не рычал и не скалился — он уложил морду на лапы и... смутился. Первобытный инстинкт Альфы, привыкший все контролировать, дал сбой. — Надо же… — пробормотал он в пустую комнату, чувствуя, как у него самого горят кончики ушей. Он пролистал несколько страниц назад, вчитываясь в текст, чтобы убедиться, что ему не показалось. Нет. Валери писала без стыда. Слишком без стыда для человеческой девчонки в инвалидной коляске. И дело было даже не в маркировке «18+». Дело было в том, как именно она описывала волка — тяжелого, доминирующего, почти подминающего под себя, и то, как героиня сначала яростно сопротивлялась, а затем позволяла себя сломать, потому что её парализованное тело помнило этот дикий жар лучше, чем амнезийный разум. Питер закрыл книгу окончательно. Его волк затих, лихорадочно пережевывая прочитанное. ------------------------------ Следующая встреча в парке началась со странного оцепенения. Она сидела на той же облупившейся скамейке, привычно поджав под себя колючий серый плед и штрихуя что-то в блокноте. Питер подходил к ней медленнее обычного, его тяжелые ботинки почти бесшумно скользили по мокрому гравию аллеи. И впервые за всё время он поймал себя на том, что его язык прилип к нёбу — он банально не знал, с какого звука начать разговор. Питер замер в двух шагах, разглядывая её слишком долго, слишком жадно. Взгляд сканировал бледную линию её шеи, острые скулы, пальцы, уверенно сжимающие графитовый карандаш. И в его памяти слишком отчетливо, до физического зуда под кожей, всплывали те самые бесстыжие строки, которые он прочел ночью. От Валери по-прежнему пахло больницей и чернилами, но теперь этот запах казался ему интимным, как чужое постельное белье. Валери почувствовала его присутствие и медленно подняла глаза. Левый уголок её рта привычно отстал в кривой усмешке. — Ты так смотришь на меня, Питер, будто я задолжала тебе крупную сумму. Он заставил свои губы растянуться в привычной ленивой ухмылке, хотя внутри у него всё напряглось от её голоса. Он обошел скамейку и сел рядом, но в этот раз расстояние между ними казалось наэлектризованным. — Я купил твою книгу. Вчера вечером. Валери заметно оживилась, кончик её карандаша замер над бумагой. Её пустые человеческие зрачки с любопытством уставились на него. — Правда? И как тебе? Нашел ошибки в матчасти? Питер выдержал долгую, тяжелую паузу, чувствуя, как ветер с пруда доносит до него запах её горячей кожи. — Ты не предупреждала меня, милая, что это… образовательная литература для взрослых. Валери прищурилась, и её здоровая правая бровь взлетела вверх. В её взгляде проскользнуло чистое, волчье ехидство Хейлов. — Ты ведь даже не перевернул книгу, чтобы прочитать аннотацию, да? Просто схватил с полки? Питер промолчал. И эта тяжелая, глухая тишина Альфы, у которого перехватило дыхание, была красноречивее любого признания. Губы Валери дрогнули, обнажая ровные зубы. — Там на обложке стоит жирный значок «18+», Питер. Крупным шрифтом. — Теперь я это знаю, — сухо, почти деревянно отрезал он, и его кадык над воротником куртки тяжело дернулся. Она смотрела на него с откровенным, сытым весельем, совершенно не испытывая девической неловкости. Её левое плечо расслабленно опустилось. — И что именно тебя так сильно смутило, грозный искатель ответов? Питер чуть наклонил голову набок, и золото на дне его зрачков на секунду вспыхнуло прямо в упор, прожигая её больничный кардиган. Он придвинулся на пару сантиметров ближе, обдав её лицо жарким, сухим дыханием. — Смутило? Меня в этой жизни редко что-то способно смутить, Валерия. Он сделал короткую паузу, ловя ушами её участившийся, рваный пульс. — Но должен признать… у тебя на редкость богатое и… физиологически точное воображение для девушки, которая уверяет, что ничего не чувствует ниже пояса. Валери рассмеялась — легко, раскатисто, и этот звук впервые за всё время был по-настоящему громким, разбивая стеклянную тишину осеннего парка. — Я же писатель, Питер. Моя работа — заставлять мертвые тела двигаться хотя бы на бумаге. Он не смеялся. На его лице не дрогнул ни один мускул. Питер по-прежнему видел перед собой не просто бледную пациентку в инвалидной коляске, а автора тех удушливых, бесстыжих строк. Его мозг лихорадочно, со скрежетом сопоставлял дикую, первобытную страсть из книги с женщиной, которая сидела перед ним и совершенно спокойно, буднично заявляла, что её ноги мертвы. — Скажи мне, — его голос упал на две октавы, став низким, царапающим басом, от которого у Валери под пледом мелко дернулась здоровая левая рука. — Откуда у тебя такие подробности, Валерия? Откуда ты знаешь, как пахнет кожа оборотня, когда он прижимает женщину к полу? Она не отвела взгляд. Её пустые человеческие зрачки оставались неподвижными, глядя прямо в его золотистые глаза без капли девического испуга. — Наблюдательность, Питер. И немного фантазии. А ты что, ожидал, что я пишу целомудренные сказки для воскресной школы? Внутри его грудной клетки волк тяжело, лихорадочно перевернулся, царапая когтями ребра. Питер подался вперед. Дистанция между ними сократилась до одного короткого выдоха. Он не коснулся её ткани, помня о её судорогах, но его сильный оборотнический жар в тридцать девять градусов буквально накрыл её лицо горячей волной. — Я ожидал… — он запнулся, и его кадык над воротником куртки тяжело, судорожно дернулся. — Что ты оставишь хоть что-то за кадром. Из приличия. — Зачем? — спокойно спросила она, и на её бледной шее бешено, часто заколотилась жилка, выдавая её собственный, скрытый пульс. — Тело — это такая же часть истории, как и всё остальное. Если оно ломается, про это нужно писать. Если оно горит от чужого прикосновения — тем более. В её ломком голосе прозвучало что-то настолько грязное, прямое и честное, что у Питера во рту мгновенно пересохло, а слюна стала вязкой. Он смотрел на неё совершенно иначе теперь. Вся эта детективная шелуха с поисками таинственного доктора Мориты и пепелища Хейлов на секунду вылетела у него из головы. Перед ним сидела не просто потерянная, покалеченная волчица его стаи. Перед ним сидела женщина. Дикая, опасная, с той самой упрямой породой, которая способна подчинить себе Альфу, даже если сама она сейчас сидит в казенном кресле-каталке и не может пошевелить пальцами ног. — В следующий раз, — выдохнул он, и его шепот прозвучал как шелест сухой травы под сапогом, — я всё-таки заставлю себя прочитать аннотацию на обложке. Левый уголок её рта привычно отстал, но улыбка получилась сытой и дерзкой. — Поздно, Питер. Ты уже вляпался. И к его глухому, нарастающему раздражению, её негромкий смех прозвучал куда увереннее, чем всё его хваленое внутреннее спокойствие. Ткань её кардигана шуршала от каждого вздоха, а от её макушки снова потянуло тонким, дразнящим шлейфом чернил, смешанных с застарелым пеплом. А волк внутри Питера впервые за шесть лет одиночества почувствовал не просто хищную настороженность или азарт сыщика — а очень конкретный, тяжелый, биологический интерес самца к своей единственной выжившей волчице. И этот запах стаи, который теперь намертво въедался в его куртку, менял вообще всё.