Пламенный привет

Осень окончательно заколотила парк холодными ветрами. Воздух сделался прозрачным, острым, от него при каждом вдохе покалывало в носоглотке. Ивы у пруда растеряли последние желтые листья, обнажив черные, мокрые сучья. Вода в озере потемнела до цвета жидкого чугуна. Они не договаривались, но скамейка больше не пустовала. Иногда он опускался на ледяные рейки первым, вытягивая ноги. Иногда ее инвалидное кресло со знакомым тяжелым шуршанием шин выкатывалось из-за кустов сирени на пару минут позже. В этот раз Валери не прикасалась к блокноту. Её левая, здоровая рука лежала на подлокотнике, а пальцы мелко, судорожно постукивали по пластику. Она неотрывно смотрела на свинцовую воду, где ветер гонял грязную серую пену. — Почему ты приходишь сюда каждый день? — спросила она глухо, не поворачивая головы. Её язык из-за холода шевелился во рту с трудом. Питер чуть наклонил подбородок, воротник его кожаной куртки жестко теранул по щетине на шее. — Мне нравится этот заброшенный парк, милая. Здесь тихо. — Врёшь, — её ломкий голос прозвучал абсолютно плоско. Он криво, коротко оскалил зубы. — Допустим. Валери медленно, с усилием повернула шею. Суставы отозвались сухим щелчком. Она уставилась прямо в его болотные, налитые тяжелым золотом зрачки. — Я не из тех девок, к которым мужчины шляются на свидания по часам. Не в той комплектации, знаешь ли. Колеса вместо ног плохо сочетаются с романтикой. Слова вылетели изо рта сухими, жесткими щепками. В них не было бабских слез или выпрашивания жалости. Это был шершавый, колючий барьер, который она выставила перед собой, как забор с колючей проволокой. Питер не отвел глаз. Его взгляд медленно, почти осязаемо скользнул по линии её бледной челюсти, по острому шраму у виска и спустился к рукам, безжизненным мешком лежащим на сером трикотаже юбки. — Ты правда думаешь, Валерия, что я таскаюсь сюда из-за твоей комплектации? — его бас упал до вкрадчивого, низкого гула, от которого у Валери под ребрами что-то слабо, болезненно завибрировало. Она дернула правым, неподвижным плечом. — Мужчины обычно приходят за тем, что можно потрогать в темноте. Или за тем, что можно выгодно получить. Со мной… ассортимент услуг сильно ограничен, Питер. Я бревно. Питер подался вперед. Расстояние между ними сократилось до ширины ладони. От него резко, горячо пахнуло горьким кофе, дорогой кожей и тем самым тяжелым, мускусным жаром, от которого у нее в ушах мгновенно зашумела кровь. — Во-первых, — выдохнул он ей прямо в губы, и его кадык над курткой судорожно дернулся. — Я не имею ничего общего с твоими «мужчинами обычно». Во-вторых, ты слишком глупа, раз недооцениваешь собственный ассортимент. Валери сузила глаза. На её бледной шее бешено, рвано заколотилась жилка. — Ты сейчас флиртуешь со мной? С калекой? — Я анализирую твою ложь. — И к каким выводам пришел твой выдающийся мозг? Питер выдержал долгую, удушливую паузу. Он слышал, как её легкие с трудом втягивают холодный воздух. — Ты выезжаешь из корпуса в одно и то же время, минута в минуту. Выбираешь эту облупившуюся скамью. Всегда разворачиваешь каталку так, чтобы контролировать пруд, а не аллею у себя за спиной. Так делает хищник, который ждет нападения с суши. — Его зрачки превратились в черные иглы. — И каждый раз, когда озерный ветер швыряет тебе в лицо запах прелой травы, ты на секунду закрываешь веки и судорожно втягиваешь воздух ноздрями. Словно пытаешься поймать след. Валери замерла. Её пальцы левой руки со скрипом, до белизны в костяшках, впились в серую ткань юбки. — Это просто дурацкая привычка после шести лет реанимации. — Привычки оборотней не возникают из больничной пустоты, милая. Она резко отвела взгляд в сторону кустов, но Питер видел, как от его слов у нее по коже на шее крупными каплями высыпал ледяной пот паники. — Это просто жанр фэнтези. Мне платят за эти бредни. — Это не жанр. Это твоя память пробивает ментальную заглушку, — мягко, но с железной тяжестью отрезал он. Тишина между ними стала густой, как болотная жижа. Было слышно только, как натужно хрипит её собственное сорванное дыхание. — Почему ты приходишь? — повторила она тихим, надсадочным сипом, и левый уголок её рта брезгливо опустился от бессилия. Питер не стал вилять. Он приблизил лицо так близко, что его дыхание грело её холодный шрам у виска. — Потому что твое покалеченное тело чувствует больше, чем способен переварить твой испуганный разум. — Он чуть склонил голову, и прядь темных волос упала ему на лоб. — И потому что я хочу быть здесь в ту секунду, когда до тебя наконец дойдет, кто ты такая. Валери смотрела на него долго, не мигая. В её карих зрачках впервые проступил не больничный покой, а чистый, животный ужас. — Ты пугаешь меня, Питер. От тебя разит чем-то… диким. — Хорошо, — его губы тронула бледная, злая ухмылка. — Значит, твоя нервная система еще способна выдавать реакцию на Альфу. Она нервно, лающе хмыкнула, пытаясь скрыть дрожь в челюсти. — Это самый хреновый и странный способ ухаживания, который можно придумать. — Я не ухаживаю за тобой, Валерия. — А что ты, черт возьми, делаешь? Питер перевел взгляд на черную воду пруда. Его лицо снова превратилось в неподвижную гранитную маску. — Жду. — Чего? Он повернулся к ней, и на самом дне его глаз на долю секунды полыхнуло яростное, голодное болотное золото. — Того дня, когда ты навсегда заткнешься со своей «комплектацией» и вспомнишь, как бегать по лесу. В его сорванном басе не было ни капли издевки или жалости. Только глухая, звериная уверенность. И где-то глубоко под этим ледяным спокойствием матерый волк-одиночка наконец уложил морду на лапы, готовый караулить свою добычу столько, сколько потребуется. Потому что этот след пах кровью Хейлов, и назад дороги не было.