Обратная сторона долга

      Когда последние отблески свечения Альфы окончательно утонули в густых кронах, уступив место глубоким, сине-фиолетовым сумеркам Пандоры, Келутрал начал свое ночное преображение. Огромное Древо-Дом словно сделало глубокий вдох, пробуждая тысячи крошечных источников света. Вдоль спиральных террас, обвивающих исполинский ствол, начали пульсировать биолюминесцентные мхи. Грибы-светильники, прикрепленные к коре, раскрывали свои шляпки, заливая ярусы мягким голубоватым сиянием, которое делало всё вокруг призрачным и зыбким.       Возвращение на жилой ярус после охоты обычно было самым спокойным временем дня. В воздухе должен был витать аромат жареного мяса, смешанный с запахом горьких трав и свежей древесины. Охотники обычно обменивались ленивыми фразами, женщины негромко напевали, укачивая детей в плетеных люльках, а молодняк возился в тенях, затевая безобидные игры. Но сегодня Келутрал дышал иначе. Напряжение, густое и липкое, как смола паучьего дерева, пропитало каждый уровень, от самых корней до верхних ветвей, где обитали вожди.       Мой семейный кластер располагался на широкой террасе, расположенной всего одним пролетом ниже того места, где подвешивали гамаки Салли. Это место всегда считалось почетным, но в такие вечера оно превращалось в наблюдательный пункт, с которого открывался вид на всё, что происходило в «королевском» гнезде. Поднявшись по гибким лианам, заменявшим нам лестницы, я почувствовала, как по спине пробежал холодок. На ярусе царило то самое коллективное, притворное безразличие, которое в клане Оматикайя всегда предшествовало буре.       Отец уже сидел у небольшого очага, сосредоточенно проверяя натяжение тетивы на тяжелом луке. Пальцы двигались мерно, с отработанной годами точностью, однако уши чуть заметно подрагивали, выдавая, что он ловит малейший шорох над головой. Рядом Рул с подозрительным усердием возился с корзиной, забитой сушеными плодами, перебирая их снова и снова. Тсауни замерла над наполовину сплетенной циновкой, её пальцы застыли в сложном узоре, будто движение прервалось на полувдохе. Все вокруг, от стариков до подростков, создавали видимость бурной деятельности, но ни один взгляд не был по-настоящему сосредоточен на работе, и ни одно движение не было доведено до конца. Каждое ухо в радиусе тридцати шагов было развернуто вверх, ловя малейшее колебание воздуха со стороны террасы Джейка Салли, словно сама древесина передавала весть о надвигающемся разборе.       Тишина разорвалась внезапно. Звук шагов по деревянному настилу сверху не был похож на легкую поступь лесных охотников. Это были тяжелые, рваные шаги тех, кто несет на плечах груз позора, шаги, в которых не было ни скрытности, ни достоинства — только усталость и подавленная ярость. Первым в круг света от семейного очага вошел Нетеям. Даже сквозь переплетение лиан, отделявших наш ярус от их территории, я видела, в каком состоянии находился «золотой мальчик» клана, тот самый безупречный наследник, которым обычно любовались на общих советах. Его обычно безупречные косы растрепались, в них запутались сухие листья и хвоя, а через всю правую скулу тянулась широкая, наливающаяся багровым ссадина, края которой уже начинали темнеть. Кровь подсохла, оставив на синей коже темный, почти черный след, словно клеймо чужой руки.       Следом за братом, заметно прихрамывая, плелся Ло’ак. Младший Салли выглядел так, будто его протащили сквозь колючие заросли смертохвата, не заботясь о том, сколько кожи останется на ветвях. Его губа распухла, превратившись в бесформенный комок, а нос был перепачкан кровью, которую парень то и дело пытался стереть тыльной стороной ладони, оставляя только новые размазанные полосы. Они прошли сквозь ряды соседей в такой плотной тишине, что слышно было даже мерное гудение ночных насекомых, тонкое и раздражающее, как натянутая струна. Никто не проронил ни слова. Старейшины провожали их тяжелыми, осуждающими взглядами, в которых читалось разочарование, в то время как сверстники жадно впитывали каждую деталь их унижения, запоминая каждую царапину, каждый след поражения.       Когда братья достигли центра своей террасы, из тени массивного выступа коры вышел Джейк. Он не кричал. Он даже не повысил голоса. В тот момент я подумала, что лучше бы он кричал. Голос звучал как низкий, вибрирующий рокот, который обычно предшествует обвалу в горах Аллилуйя, когда камень ещё держится, но уже ясно, что падение неизбежно. Это был тон не отца, а командира, принимающего отчет о сокрушительном поражении, и готового вынести приговор. — Сядьте. Оба, — приказал Джейк.       Братья подчинились мгновенно, словно по команде. Я присела на край нашего настила, делая вид, что крайне увлечена полировкой наконечников стрел. Грубый камень в руках мерно терся о кость, создавая тихий скрежет, который помогал оставаться незамеченной в общем хоре притворных звуков яруса. Через узкий просвет в лианах сцена наверху была видна во всех подробностях. Джейк стоял, скрестив руки на мощной груди; в отблесках костра силуэт казался почти чрезмерно крупным, давящим. Тень металась по сводам Келутрала, накрывая сыновей, как крылья турука. — Вы думаете, это игра? — спросил Джейк, и по коже поползли мурашки. — Вы думаете, я трачу время на тренировки, учу вас контролировать тело и разум только для того, чтобы вы размахивали кулаками в пыли, как дикие звери?       Ло’ак вскинул голову. Несмотря на побои и явный страх перед отцом, в янтарных зрачках всё еще тлели угли той ярости, что вспыхнула в лесу. — Они назвали нас уродами, отец! — выкрикнул он, голос сорвался на высокой, почти детской ноте. — Они смеялись над тем, кто мы есть! Над нашими руками! Над нашей кровью! Я не мог просто стоять и слушать, как они оскорбляют нашу семью!       Джейк сделал резкий шаг вперед, заставив Ло’ака невольно вжать голову в плечи.       Рука Макто дернулась. Не широко — коротко, резко, как отработанный инстинкт. Плечо пошло вперед, пальцы сомкнулись в кулак. На долю удара сердца перед нами стоял не Оло’эктан, а морпех, привыкший гасить вспышки быстро и жестко.       По ярусу прокатилось едва слышное напряжение. Даже притворный скрежет работы стих. Молодежь, притаившаяся в лианах, ждала. Вот оно — та самая «рукопашка», о которой говорил Рул.       Кулак замер в воздухе. — И ты решил доказать им их правоту? — голос стал еще тише, и в этой тишине сквозила смертельная опасность.       Пальцы медленно разжались. Рука опустилась. — Ты решил показать всему клану, что сын Макто — неуправляемый подросток, который не может сдержать себя, когда его задирают? Ты подтвердил каждое их слово своим поведением! Ты дал им именно то, чего они хотели — повод смотреть на нас свысока!       Я видела, как Ло’ак сжал кулаки — те самые, с пятью пальцами, ставшие причиной потасовки. Плечи дрожали то ли от сдерживаемых рыданий, то ли от нового приступа гнева. В этот момент на авансцену вышел Нетеям.       Старший не стал дожидаться, пока гнев окончательно раздавит брата. С тем спокойствием, которое всегда казалось мне слишком выверенным для его возраста, он шагнул вперед, закрывая Ло’ака собой. Спина выпрямилась, несмотря на боль в избитых ребрах, подбородок поднялся — не дерзко, а собранно. — Это моя вина, сэ… отец, — прозвучал ровный, дисциплинированный тон, который Джейк так старательно в него вбивал. — Я был старшим. Я видел, как всё начинается. Мой долг был остановить Ло’ака, увести в Древо до того, как прольется кровь. Я не справился. Позволил эмоциям взять верх и сам ввязался в бой. Накажи меня. Ло’ак лишь следовал за моим примером.       Я не сдержалась. Громкое, отчетливое фырканье вырвалось раньше, чем пришло осознание. Предсказуемо. Почти ритуально. В духе Нетеяма. Его вечная готовность быть безупречным щитом, принимать на себя чужие грехи, будто вырезан из цельного куска благородного дерева, а не состоит из плоти и крови. Этот жест «идеального наследника» снова вызвал глухое раздражение.       В ту же секунду на меня обрушился тяжелый, как гранитная глыба, взгляд. Я подняла глаза и наткнулась на лицо отца. Он не двигался, но в желтых зрачках читалось такое суровое предупреждение, что перехватило дыхание. Брови сведены к переносице, губы — тонкой линией. Всем было ясно: мы — лишь невольные слушатели этого позора. Но я оказалась единственной, кто позволил себе открыто отреагировать. Отец коротким, резким жестом указал мне на корзину со стрелами, приказывая немедленно вернуться к работе и закрыть рот. Я послушно опустила голову, чувствуя, как горят уши от стыда и злости.       Наверху сцена продолжалась. Джейк на мгновение замолчал, переводя тяжелый взгляд с младшего на старшего. В янтаре мелькнуло что-то сложное — тень гордости, сплетенная с глубоким разочарованием. — Ты прав, Нетеям, — выдохнул он, и этот выдох оказался тяжелее любого удара. — Ты должен был быть умнее. Ты — будущий лидер этого народа. Если не можешь контролировать брата и самого себя в мелкой лесной стычке, как собираешься вести воинов в настоящий бой? Дисциплина — не украшение, которое надевают напоказ. Это основа. То, что определяет тебя, когда никто не смотрит. А сегодня смотрел весь клан.       В этот момент из тени вышла Нейтири. Она не проронила ни слова, но её присутствие мгновенно изменило атмосферу на террасе. Воздух словно стал плотнее, собраннее. Она не подошла к Джейку, не попыталась смягчить его гнев или защитить сыновей словами. Молчание оказалось куда весомее любых речей. В руках она держала небольшую чашу из скорлупы плода, наполненную густым, мерцающим соком лекарственных трав.       Джейк бросил последний, полный горечи взгляд на сыновей и резко отвернулся, уходя к краю террасы. Он остановился там, всматриваясь в темноту леса; фигура в отблесках огня казалась высеченной из камня. Нейтири медленно опустилась на колени рядом с Нетеямом. Её движения были лишены суеты, в них сквозила та самая материнская суровость, которая не прощает ошибок, но и не оставляет в беде.       Я видела, как она обмакнула пальцы в светящийся сок. Когда рука коснулась раны на скуле Нетеяма, он невольно дернулся и зажмурился. Целебная мазь была едкой, она должна была жечь поврежденную кожу, выжигая заразу лесной пыли. Нетеям тут же взял себя в руки, снова выпрямляясь и замирая, как статуя, пока мать методично обрабатывала его лицо. Губы были плотно сжаты, а ноздри мелко подрагивали.       В какой-то момент, когда Нейтири переключила внимание на разбитую губу Ло’ака, Нетеям открыл глаза. Он не стал смотреть на отца или на брата. Его взгляд, словно ведомый каким-то внутренним чутьем, скользнул вниз, пронзая переплетение лиан и корней.       Наши глаза встретились.       Это длилось всего мгновение, но мне показалось, что время в Келутрале остановилось. В его взгляде уже не было того дикого азарта, который я видела в лесной низине, когда он раскидывал обидчиков брата. Не было там и маски «идеального сына». Я увидела нечто совсем другое: бездонную, высасывающую силы усталость и жгучую, острую горечь. Это был взгляд существа, которое смертельно устало быть тем, кем его хотят видеть. В глазах застыл немой, болезненный вопрос: «Ты тоже здесь? Ты тоже смотришь на этот цирк? Тебе тоже нравится видеть, как нас ломают?».       Я не отвела глаз. В этот раз мне не хотелось фыркать или злиться. Странное чувство, похожее на тупую боль под ребрами, заставило меня сжать пальцы на древке стрелы так сильно, что она едва не треснула.       Мне вдруг стало не по себе от осознания странной закономерности. Это был уже не первый раз, когда его взгляд, словно по навигатору, находил меня в толпе или в тенях леса. После той драки в низине, когда он стоял грязный и избитый, он тоже посмотрел на меня — тогда в его глазах был вызов, почти.       Теперь же я видела пугающую настойчивость. Казалось, Нетеям специально выискивает именно мои глаза, словно я была единственным якорем, за который он мог уцепиться, чтобы не утонуть в море отцовского разочарования и собственной вины. Ему не нужно было сочувствие матери или прощение отца — ему нужно было, чтобы я видела его изнанку. Эту некрасивую, израненную правду, которую он так тщательно прятал от всех остальных.       Нетеям первым отвел взгляд, снова уставившись в пустоту перед собой, пока мать продолжала свой ритуал исцеления. Но послевкусие этого контакта осталось на моей коже, как ожог от той самой едкой мази. — В гамаки, — голос Джейка, донесшийся от края террасы, поставил точку в этом вечере. — Без ужина. Завтра на рассвете оба будете на тренировочном поле. И не дай Эйва мне увидеть хоть каплю лени в ваших движениях.       Братья поднялись. Ло’ак, всё еще прихрамывая, первым направился к подвешенным коконам-гамакам. Нетеям последовал за ним, сохраняя ту самую прямую осанку, которая теперь казалась не гордостью, а тяжёлым каркасом, не позволяющим согнуться.       На нашем ярусе жизнь начала возвращаться в привычное русло, но это была лишь видимость. Рул, убедившись, что вождь скрылся в тени, пододвинулся ко мне поближе. В янтаре его зрачков азартно отражалась биолюминесценция. — Ну что, Тирен? — прошептал он, и в голосе звучало неприкрытое торжество. — Видела, как Макто их разделал? Клянусь, я думал, он Ло’аку вторую ссадину поставит прямо там. А этот наш «герой»... «Это моя вина, отец». Тьфу! Тошнит от его правильности. — Замолчи, Рул, — резко оборвала я.       Друг удивленно вскинул брови, явно не ожидая такой реакции. Обычно я первой подхватывала его подначки в адрес Салли, но сегодня слова застревали в горле. В ушах всё еще звучал низкий рокот Джейка, а перед внутренним взором стояло то самое короткое столкновение сквозь лианы. — Да ладно тебе, — Рул неопределенно махнул рукой. — Завтра весь клан будет обсуждать, как наследники вождя получили нагоняй. Ло’аку-то не привыкать, а вот Нетеям... Это пятно на его сияющей шкуре будет сохнуть долго. Спорим, завтра он будет стрелять в два раза злее?       Я не ответила. Тишина Келутрала начала наполняться привычными ночными звуками — шелестом ветра в кронах, далекими криками икранов на вершинах и мерным дыханием сотен спящих На’ви. Но для меня эта ночь не обещала покоя. Я видела, как братья забираются в гамаки, как силуэты растворяются в темноте семейного яруса.       Где-то там, наверху, в тени огромных ветвей, сейчас лежали двое парней, пытавшихся быть воинами в мире, где правила менялись слишком быстро. И один из них только что взял на себя вину за весь мир, просто чтобы брат мог поспать спокойно. Это бесило меня так же сильно, как и прежде, но теперь к раздражению примешивалось нечто иное — тяжёлое, неуютное чувство, осевшее под рёбрами и не дающее просто отвернуться и забыть.       На следующее утро Пандора пробуждалась в густом, молочно-белом тумане, который окутал подножие Келутрала, превращая гигантские корни в спины спящих чудовищ. Влага висела в воздухе тяжелыми каплями, оседая на коже и заставляя вздрагивать от каждого прикосновения холодных листьев папоротника. Я покинула жилой ярус еще до того, как первые лучи рассветного свечения прорезали облачную пелену. Нужно было уйти. Тяжелая, спертая атмосфера вчерашнего вечера всё еще стояла в легких, мешая дышать полной грудью, а шепотки соседей, уже начавших обсуждать позор семьи Салли, вызывали лишь глухое раздражение.       Путь к реке лежал через старые заросли, где мох пружинил под ногами, поглощая звуки шагов. В руках я сжимала пустые плетеные корзины — удобный предлог провести несколько часов вдали от клана. Сегодняшней обязанностью была проверка ловушек и сбор горьких корней, которые старейшины использовали для очистки воды. Работа монотонная, привычная, не требующая лишних раздумий — именно то, что позволяло голове остыть.       Река встретила меня мерным рокотом воды, перекатывающейся через гладкие валуны. Здесь туман был еще плотнее, клочья цеплялись за прибрежные ивы, создавая иллюзию полной изоляции от остального мира. Я вошла в воду, ощущая, как прохлада охватывает лодыжки. Дно было усыпано мелкой галькой, щекочущей ступни. Опустившись на колени у первой ловушки, начала методично извлекать улов, стараясь не думать о том, как там, на тренировочном поле, братья под взглядом вождя доводят себя до изнеможения. — Ты всегда выбираешь самые мокрые места для уединения, Тирен, — раздался за спиной голос, который невозможно было спутать ни с чьим другим.       Я резко обернулась, едва не выронив корзину. На поваленном стволе дерева, наполовину скрытом туманом, сидел Майлз. Паук. Человеческое тело казалось хрупким и бледным на фоне яркой зелени Пандоры, лицо скрыто за прозрачным пластиком маски, копна вечно спутанных дредов спадала на плечи. Несмотря на «небесную» природу, двигался он с кошачьей ловкостью, и присутствие в лесу давно перестало казаться чужеродным. — А ты всегда выбираешь самое неподходящее время, чтобы подкрадываться, — буркнула я, возвращаясь к ловушке. — Что здесь забыл? Разве сейчас не должен быть в «гнезде», поддерживать своих братьев по оружию?       Паук спрыгнул с бревна и в несколько шагов оказался рядом, присаживаясь на корточки у кромки воды. Маска издала едва слышный шипящий звук — автоматика корректировала подачу кислорода. — Ушел оттуда, как только Джейк начал строить их на рассвете, — он поднял камешек и запустил в воду. Камень трижды подпрыгнул, прежде чем исчезнуть в пене. — Там сейчас не самая приятная обстановка. Ло’ак злой как нантанг, а Нетеям… Нетеям просто перестал разговаривать. Совсем.       Я выпрямилась, вытирая мокрые ладони о бедра. — Значит, вчерашнего представления оказалось мало? — постаралась, чтобы голос звучал безразлично, но Паук, знавший меня слишком долго, лишь хмыкнул. — Вчера было жестко, — он посерьезнел, и в голосе, искаженном динамиком, прорезалось сочувствие. — Ты наблюдала снизу, со своего яруса, а я сидел прямо там, за корзинами с зерном. Ло’ак едва не разрыдался от злости, когда Джейк назвал их позором. У него пальцы дрожали. А Нетеям... знаешь, что он сделал, когда Джейк ушел?       Я промолчала, но невольно подалась вперед, ожидая продолжения. — Ничего, — Паук развел руками. — Он просто сел в свой гамак и уставился в одну точку. Нейтири пыталась заговорить с ним, когда снова начала мазать скулу этой светящейся дрянью, а он даже глазом не моргнул. Словно внутри кто-то повернул рубильник и оставил только внешнюю оболочку, способную выполнять команды. — Он всегда так делает, — фыркнула я, пряча за раздражением странное беспокойство. — Играет в безупречность. Так легче. Быть щитом для Ло’ака, примером для клана, идеальным наследником для отца… Проще надеть броню, чем признать, что под ней бьётся живое сердце.       Паук внимательно посмотрел на меня сквозь стекло маски. Человеческие глаза казались маленькими по сравнению с нашими, но понимания в них было больше, чем хотелось бы. — Нет, Тирен. Не легче. Тяжелее всех. Джейк требует невозможного. Хочет видеть в них воинов Оматикайя и одновременно своих личных морпехов. Ло’ак бунтует открыто — так проще выплеснуть давление. А Нетеям всё загоняет внутрь. Вчера, когда взял вину на себя, прекрасно знал, что похвалы не будет. Знал, что получит вдвойне. — Тогда зачем? — я резко вытянула следующую ловушку, распугав мелких рыбешек. — Зачем эта вечная жертвенность? Это же… глупо. Это раздражает даже тех, кто вроде бы на его стороне. — Это его способ выживания, — спокойно ответил Паук, помогая перекладывать улов в корзину. Пальцы ловко управлялись с плетеными прутьями. — Если он не будет «идеальным», всё рассыплется. Он правда верит, что, принимая основной удар, уменьшает его для Ло’ака. Он считает это своим долгом.       Некоторое время мы работали молча. Река глушила лишние мысли, а присутствие Паука, без осуждения и нравоучений, помогало дышать ровнее. Мы были странной парой: девушка-На’ви, злившаяся на весь мир, и человеческий подросток, чувствующий этот лес глубже многих взрослых. — Ты ведь тоже заметила, да? — вдруг спросил он, не поднимая головы. — Вчера, в лесу. Когда он перестал быть «наследником» и просто начал драться.       Я замерла, вспоминая яростный оскал Нетеяма и тот свободный смех, с которым он отбросил противника. — Заметила, — ответила тихо. — В тот момент он был… настоящим. — Вот именно, — кивнул Паук. — И именно за это его вчера приложили словами. За живость, за отсутствие строевой выправки. Клан меняется, Тирен. Джейк принес с собой не только новые луки и технику боя. Он принес этот вирус войны, где дисциплина важнее души. И Нетеям — его главная жертва.       Слова зацепили глубже, чем хотелось признать. Я привыкла видеть в нем удобную мишень для колкостей, наследника, которому всё достается по праву рождения. Но если это «право» — не подарок, а камень, привязанный к шее? — Как думаешь, что дальше? — спросила я, наблюдая, как туман постепенно редеет под натиском утреннего свечения. — Дальше? — Паук поднялся и стряхнул речной песок с набедренников. — Дальше будут тренироваться до изнеможения. А потом снова наденут маски и будут делать вид, что всё в порядке. Пока что-то не сломается окончательно.       Мы закончили дела у реки и вместе направились обратно к Древу-Дому. Корзины теперь были тяжелыми, и Паук без лишних слов забрал самую большую, несмотря на мой протест. Мы шли по знакомым тропам, мимо гигантских деревьев, чьи стволы уходили в бесконечность, растворяясь в зеленоватой дымке кроны.       Когда Келутрал показался впереди, исполинский силуэт всё еще был окутан остатками утреннего тумана, но у подножия уже кипела жизнь — не мягкая, пробуждающаяся, а жесткая, дисциплинированная. Я замедлила шаг; рядом напрягся и Паук, поправляя ремень сумки. Мы не вышли на открытое пространство, оставшись в тени массивных корней, откуда тренировочная площадка просматривалась как на ладони.       Паук оказался прав: Джейк не дал им ни мгновения передышки.       В центре площадки, залитой холодным светом, стояли братья. Но это не была обычная тренировка охотников, где слышны подбадривающие выкрики и смех. Здесь царила тишина, нарушаемая лишь сухим свистом тетивы и резкими, короткими командами морпеха. Салли расхаживал за их спинами, массивный силуэт резал лучи восходящего свечения. Он не поправлял локти, не касался стойки — он требовал точности. — Еще раз, — донесся до нас ровный, лишенный тепла голос. — Смена позиции. Быстрее.       Ло’ак выглядел измотанным. Хромота никуда не делась, и каждое резкое движение искажало лицо болью. Дыхание сбивалось, уши нервно прижимались к голове всякий раз, когда отец проходил рядом. В каждом жесте читалось глухое сопротивление, сдерживаемая обида, готовая сорваться новым бунтом. Стрелял зло, почти вслепую, и одна из стрел лишь вскользь задела край мишени. — Мимо, Ло’ак, — сухо прозвучало за спиной. — Ты не сосредоточен. Снова.       Старший брат был полной противоположностью. Глядя на Нетеяма, я почувствовала, как внутри шевельнулось то самое горькое ощущение, возникшее еще у реки. Он двигался как отлаженный механизм. Несмотря на вчерашнюю драку, несмотря на багровую ссадину, которая при дневном свете выглядела еще жестче, осанка оставалась безупречной. Ни лишнего вдоха, ни одного ненужного движения. Каждая стрела находила центр мишени с пугающей точностью.       В его действиях не было ни охотничьего азарта, ни живой злости. Только механическая, высушивающая душу работа. Будто тело стало продолжением лука, а всё живое — боль, усталость, сомнение, было насильно отрезано. — Посмотри на него, — шепнул Паук, указывая подбородком на старшего Салли. — Он сейчас как натянутая струна. Еще немного, и она лопнет.       Джейк остановился прямо за спиной Нетеяма. Я видела, как вождь положил руку на плечо сына, что-то негромко говоря. Нетеям даже не обернулся. Он лишь коротко кивнул, и следующая стрела со свистом вонзилась в деревко, едва не расщепив предыдущую. В этой покорности, в этой абсолютной готовности быть тем, кем его хочет видеть отец, было что-то глубоко неправильное. — Он не просто тренируется, — прошептала я, не отрывая взгляда от этой картины. — Он отрабатывает наказание. Сам себе. За Ло’ака. За вчера. За тот короткий миг свободы.       Паук тяжело вздохнул; маска снова тихо зашипела. — Джейк думает, что делает их сильнее, — произнес он. — А по факту вбивает сваи в фундамент, который уже трещит.       Мы постояли еще минуту, наблюдая за этой бесконечной чередой выстрелов. Ло’ак в какой-то момент не выдержал и огрызнулся, на что Джейк лишь указал ему на землю — видимо, заставляя отрабатывать упор лежа прямо в грязи. Нетеям же продолжал стрелять. Ритмично. Холодно. Безжизненно.       Я отвела взгляд, ощущая, как корзины в руках внезапно потяжелели. Мы вошли под сень Древа-Дома, возвращаясь к обычному гулу клана — голосам просыпающихся семей, детскому смеху, скрипу плетеных настилов. Но образ старшего Салли, застывшего на площадке под тяжелым контролем отца, не отпускал.       Маска «безупречного наследника» больше не казалась мне броней. Скорее — клеткой, тщательно отполированной до блеска. И теперь я знала, какой ценой удерживается эта безупречность. Цена казалась слишком высокой даже для сына вождя.