Обратная сторона долга

      Первые три дня после того, как костяная игла Мо’ат в последний раз коснулась плоти, превратились в бесконечную, изнурительную схватку с собственной тенью. Лихорадка не уходила; она свила гнездо в глубине левого плеча, распространяясь по венам липким, пульсирующим жаром. Сознание работало рывками: иногда реальность прояснялась до болезненной остроты, позволяя слышать каждый шорох дождя за пределами ниши, но чаще мир тонул в мареве, где звуки голосов мешались с призрачным лязгом металла и предсмертными хрипами лесных зверей.       В этом зыбком полузабытьи самым надежным якорем стали руки матери.       Нейра не была воином, чье имя выкрикивали на охотничьих пирах, и её икран редко поднимался выше средних ярусов Келутрала. Мать была женщиной очага, хранительницей тех тихих традиций, которые связывают воедино повседневную жизнь клана. Однако сейчас, в полумраке обители Цахик, в её фигуре проступила иная, не сокрушимая сила. Нейра почти не покидала изголовья циновки, превратившись в безмолвного стража, чье присутствие ощущалось кожей даже сквозь плотный занавес бреда.       От матери всегда исходил особый аромат — густой, успокаивающий запах домашнего костра, смешанный с терпкостью сушеной коры и сладковатым духом лесных ягод, которые та часами растирала в деревянной ступке. Эти запахи вступали в тихую войну с едким, медицинским амбре настоев Мо’ат. Когда ладонь Нейры ложилась на лоб, стирая капли холодного пота, казалось, что сама земля Оматикайя пытается вытянуть яд из измученного тела. Пальцы матери, огрубевшие от постоянной работы с плетением и разделкой плодов, двигались с невероятной осторожностью, словно боялись разрушить ту хрупкую нить, на которой держалось дыхание.       Именно в эти часы между Нейрой и Мо’ат развернулось противостояние, скрытое от глаз посторонних, но наполненное предельным напряжением.       Цахик стояла на своем: тело должно было само перебороть остатки человеческой скверны. Мо’ат верила в суровую мудрость Эйвы, считая, что чрезмерное использование обезболивающих настоев лишь затуманивает дух, мешая ему найти путь к исцелению. Она входила в нишу величественной поступью, костяные украшения сухо щелкали, напоминая о неумолимом течении времени. Каждое утро начиналось с того, что верховная жрица внимательно осматривала повязку, неодобрительно качая головой при виде того, как лихорадочный румянец не сходит с лица. — Боль — это голос жизни, Нейра, — рокотал голос Мо’ат, глубокий и вибрирующий, как гром в горах Икнусика. — Если мы заставим этот голос замолкнуть слишком рано, дух Тирен уснет и забудет дорогу обратно. Яд должен выгореть. Такова воля Леса.       Мать слушала эти наставления, низко опустив голову, в традиционном жесте почтения перед Цахик. Но в том, как напрягались мышцы на её шее, в том, как судорожно сжимались пальцы на краю миски с водой, читалось несогласие, граничащее с тихим бунтом. Для Нейры философия Великого Древа в эти моменты отступала перед простым, первобытным страданием ребенка. — Цахик, я слышу, как стучит её сердце, — голос матери звучал негромко, но в нем вибрировала сталь, которой позавидовал бы любой охотник. — Оно бьется так быстро, словно пытается убежать от боли. Дух моей дочери силен, но тело… тело истощено. Человеческий свинец — это не шип лесного хищника. В нем нет жизни, в нем нет справедливости Эйвы. Это мертвый холод. Позволь мне дать ей еще глоток настоя. Позволь ей поспать без этих криков, которые разрывают мне грудь.       Нейра не сводила взгляда с лица Мо’ат. В этом противостоянии двух женщин сталкивались две правды: древняя догма выживания сильнейших и безусловная, жертвенная любовь, не знающая границ. Мо’ат замирала, её глаза-щелки вглядывались в лицо матери, пытаясь найти там слабость, но находили лишь гранитную решимость. — Ты просишь о милосердии, которое может стать ядом, — сурово бросала Мо’ат, но движения становились чуть менее резкими. Она видела, что Нейра не отступит. Мать была готова спорить с самой Великой Матерью, если бы это могло облегчить мои страдания.       В один из таких моментов, когда спор зашел в тупик, а воздух в нише, казалось, наэлектризовался до предела, в проеме показался силуэт Нейтири.       Охотница вошла бесшумно, как положено великой охотнице. Она не произнесла ни слова, не вмешалась в разговор, но её присутствие мгновенно изменило баланс сил. Нейтири остановилась в тени корней, сложив руки на груди. Её взгляд, обычно пронзительный и стремительный, сейчас был затуманен какой-то внутренней, глубокой печалью.       Мать подняла голову, встречаясь глазами с Нейтири. В этом долгом, безмолвном обмене взглядами произошло нечто важное. Нейра не искала защиты, она искала понимания. Её глаза, покрасневшие от бессонных ночей, безмолвно кричали: «Ты знаешь, каково это. Ты видела своих детей на краю. Ты знаешь, что правила не значат ничего, когда плоть твоего ребенка рвет металл».       Я чувствовала этот взгляд кожей — тяжелый, пронзительный, принадлежащий той, кто знала о боли больше, чем любая другая женщина в клане. Сквозь лихорадочную пелену я видела, как Нейтири медленно перевела глаза с моей содрогающейся в ознобе фигуры на Мо’ат. В этом безмолвии, повисшем между ними, я почти физически ощутила тень собственного прошлого. Уверена, в те секунды перед ней всплывали образы её собственных потерь, те моменты, когда мир вокруг рушился, а единственным, что имело значение, оставалось угасающее тепло жизни под её ладонью.       Жена Макто едва заметно кивнула. Это не было приказом для Цахик, скорее, признанием права моей матери быть здесь и защищать меня так, как она считает нужным. В этом жесте я прочитала легитимность материнского горя, понятную Нейтири как никому другому. Она словно прочертила невидимую черту, за которую даже Мо’ат не смела заступать. Если моя мать считала, что мне нужно больше лекарства, чтобы пережить эту ночь и не захлебнуться в крике — значит, так тому и быть.       Мо’ат лишь глухо рыкнула, недовольно перебирая костяные бусы на груди, но спорить больше не стала. С этого момента за матерью официально закрепилось место моей единственной сиделки. Она получила доступ к корзинам с редкими травами, которые раньше дозволялось трогать только ученицам.       На четвертую ночь, когда тропический ливень снаружи превратился в сплошной, тяжелый рев, сотрясающий саму плоть Келутрала, мама решилась на то, что до этого казалось невозможным из-за моей боли. Волосы, всегда туго уложенные в сложные косы воина, превратились в кошмар: спутанные, пропитанные липким потом лихорадки и, что было хуже всего, склеенные черной, запекшейся кровью, которая натекла из раны в те первые часы.       Я чувствовала, как она осторожно усадила меня, подложив под спину мягкие валики из мха, стараясь не тревожить левое плечо. Пальцы коснулись моей головы с такой нежностью, будто я была хрупким сосудом из глины. Мама начала расплетать косы. Одна за другой, они поддавались её терпеливым рукам. Нейра использовала теплую воду с настоем семян, чтобы размягчить корку засохшей крови, бережно вымывая из волос саму память о том страшном дне в ущелье.       Затем в ход пошел костяной гребень. Это было долгое, медитативное действо. Зубцы плавно скользили по освобожденным прядям, распутывая узлы с невероятным, почти сверхъестественным терпением. Каждый раз, когда гребень доходил до участка, где волосы слиплись особенно сильно, мама замирала, придерживая прядь у корней, чтобы я не почувствовала ни малейшего натяжения. Она тихо напевала старую колыбельную, слов которой не знала ни Мо’ат, ни, возможно, даже сама Нейтири. Это были звуки из того времени, когда мир еще не знал огня с небес, когда Оматикайя жили в мерном ритме Древа-Дома, не опасаясь теней, затаившихся в глубоких ущельях. — Спи, маленькая икрани, — шептала мама между куплетами, склоняясь к самому уху. — Лес заберет твою боль. Дождь смоет гарь. Завтра свет будет мягким, как пух лесных цветов.       Я чувствовала, как с каждым движением гребня, с каждым звуком её голоса, удушливое кольцо боли на плече чуть-чуть ослабевает. Когда волосы наконец стали чистыми и гладкими, она принялась заплетать их заново. Её руки летали над моей головой, привычно и ловко создавая ровные, тугие ряды плетения, возвращая мне облик воина, даже если внутри я всё еще чувствовала себя разбитой. Это не было магией Эйвы в чистом виде, это была магия нашей крови, связывающая нас крепче, чем любые нейронные связи Пандоры.       Однако, несмотря на эту тишину и почти священную заботу, в воздухе продолжало висеть негласное напряжение. Мама чувствовала, что мир вокруг её дочери безвозвратно изменился. Каждый раз, когда в нашу нишу заглядывала Нейтири, я видела, как мама ловит её взгляд. В глазах жены вождя я читала не только сочувствие, но и некую фатальную обреченность. Оматикайя больше не могли просто лечить раны; мы все готовились к тому, что этих ран будет всё больше, и они станут глубже.       Мама часто прижимала ладонь к моему здоровому плечу, словно пытаясь физически заслонить от того будущего, которое уже стучалось в корни нашего дома звуками далеких военных барабанов. Она знала, и я знала вместе с ней: как только лихорадка отступит, я снова возьму лук. Снова стану «Тенью» Нетеяма. Снова уйду туда, где холодный человеческий металл рвет живую плоть. И эта мысль заставляла руки матери дрожать, когда она, закончив заплетать последнюю косу, подносила чашу с настоем к моим губам.       На пятый день, когда лихорадочный туман окончательно рассеялся, оставив после себя лишь звенящую пустоту в голове и свинцовую тяжесть в плече, в обители Цахик появился Паук. Его присутствие всегда вносило в размеренный, почти священный ритм Келутрала некую долю хаоса, но сейчас этот хаос стал необходимым глотком воздуха. Майлз был единственным «не-На’ви», кому позволялось входить в нишу без долгого церемониала, и единственным, кто не смотрел на меня так, будто я — хрупкий артефакт, готовый рассыпаться от любого вздоха.       Его шаги я узнала мгновенно. Это был специфический ритм — рваный, быстрый, сопровождаемый тихим шипением клапана маски и шорохом набедренной сумки. Паук не умел ходить бесшумно, как лесной охотник, но в движениях была иная ловкость — дерзкая и колючая, как сам металл людей. Когда он нырнул под свисающие корни, мама лишь коротко кивнула, не отрываясь от растирания целебных плодов, и в этом жесте читалось молчаливое признание: Паук был частью того мира, который мы защищали. — Эй, Тень, — прошептал он, опускаясь на корточки прямо у края циновки. — Всё еще притворяешься мертвой, чтобы не идти на утреннее построение?       За стеклом маски сверкнули живые, вечно ищущие глаза. В отличие от Салли, которые приносили с собой груз ответственности или густое облако вины, Паук принес с собой запах озона и человеческой техники. Он выглядел как обычно: перепачканный синей краской, с растрепанными дредами и неизменной кривой ухмылкой, которая сейчас, правда, казалась немного натянутой.       Майлз не стал спрашивать о самочувствии. Вместо этого он с таинственным видом полез в свою сумку, выуживая оттуда нечто плоское и потрепанное — старый человеческий планшет с треснувшим по диагонали экраном. — Глянь, что выменял у Норма на ту корзину сушеных грибов, которую мы собрали перед... ну, ты поняла, — он осекся, но тут же переключился, нажимая на кнопку включения. — Это старая читалка. Там архив картинок с Земли. Не тех, где всё в дыму, а настоящих.       Планшет пискнул, выбрасывая в полумрак ниши тусклый, мертвенно-белый свет. Я невольно зажмурилась, после мягкого мерцания биолюминесценции этот свет казался агрессивным и чужим. Но любопытство пересилило. На экране сменилось несколько кадров: бесконечные поля чего-то золотистого, что Паук назвал «пшеницей», и огромные горы из стекла и бетона, уходящие за облака. — Представляешь, они строили это тысячи лет, — зашептал Майлз, листая картинки. — А потом сами же всё испортили. Но Норм говорит, что там всё еще есть места, где трава пахнет почти как у нас, только без яда в воздухе. А еще, слушай, у ученых в лагере вчера опять ЧП. Тот парень, Макс, пытался настроить передатчик, и его так тряхнуло током, что он три метра летел спиной вперед прямо в чан с переработанными водорослями. Весь лагерь ржал полчаса, пока он отмывался.       Паук рассказывал эти нелепые байки, и я чувствовала, как напряжение в груди начинает отпускать. Он не жалел меня. Он просто заполнял тишину звуками другой жизни, напоминая, что за пределами моей боли всё еще есть место для глупостей, смеха и человеческой нелепости. Но стоило маме отойти к дальнему углу ниши за новой порцией воды, как выражение его лица мгновенно изменилось. Веселье стерлось, уступив место серьезности, которая совершенно не шла его юношескому лицу. — Тирен, послушай, — он придвинулся ближе, так что я ощутила холод пластика его маски. — Я подслушал разговор ученых с Джейком по защищенному каналу. На базе Адских Врат... там движение. Не просто обычные патрули. RDA cтягивает технику к северному сектору. Они называют это «проектом выжигания».       Холод пробежал по спине, не имеющий ничего общего с ознобом лихорадки. — Твое ранение... Норм сказал Джейку, что те пули были экспериментальными. С замедленным действием яда. Это был не случайный выстрел, Тирен. Они тестируют новые способы «очистки» леса от нас. RDA хочет сделать территорию вокруг Келутрала мертвой зоной. Движение на базе началось именно в тот день, когда вы столкнулись с отрядом. Это масштабный сдвиг, Тирен. Они больше не собираются просто обороняться.       Слова Паука стали тем самым «тревожным звоночком», который окончательно разрушил иллюзию покоя. Мое ранение перестало быть частным случаем неудачного патруля. Оно стало предвестником большой бури. Я посмотрела на свое перебинтованное плечо и почувствовала не только боль, но и ледяную ярость. Мы были лишь первыми целями в новом списке Небесных Людей.       Паук еще некоторое время сидел рядом, рассказывая о каких-то мелочах, но я видела, что его мысли уже там, на границе, где сталь встречается с лесом. Когда он ушел, оставив после себя запах озона, тишина обители стала казаться мне угрожающей.       Но настоящая тяжесть пришла позже, когда в нишу вошел Ло’ак.       Если Паук был глотком свежего воздуха, то появление младшего сына Салли стало напоминанием о вине, которая душила нас обоих. Ло’ак вошел бесшумно, почти незаметно скользнув в проем, но его присутствие мгновенно ощутилось как тяжелый, давящий грозовой фронт, от которого воздух в нише стал густым и наэлектризованным.       Мама, до этого сосредоточенно перебиравшая стебли лечебных трав, замерла. Она перевела взгляд с Ло’ака на меня, и в её глазах промелькнуло сложное чувство — смесь материнской тревоги за мою рану и молчаливого вопроса. Мама знала только официальную версию: несчастный случай, шальная пуля, рикошет от холодного камня ущелья. Никто в клане, включая её и Джейка Салли, не догадывался о том, что произошло на самом деле. Эта тайна принадлежала только нам двоим.       Она видела Ло’ака, осунувшегося, с потемневшими от бессонницы глазами, и, должно быть, списывала его состояние на обычное сопереживание другу или страх перед гневом отца за неудачный патруль. Не проронив ни слова, мама медленно поднялась. Она не стала приветствовать его или задавать лишних вопросов. Просто собрала плошки, на мгновение задержала руку на моем здоровом плече, передавая остатки спокойствия, и вышла из ниши. Она дала нам эту тяжелую, необходимую тишину, понимая, что в присутствии взрослого искреннего разговора не получится.       Ло’ак даже не посмотрел ей вслед. Он вообще не поднимал глаз, боясь, что любая случайная эмоция выдаст правду, которую мы так тщательно скрывали. Он просто прошел в самый дальний угол, туда, где тени от корней были гуще всего, и сел на корточки, с силой упершись спиной в узловатую кору Древа. В этом движении было столько скрытого напряжения, будто пытался слиться с деревом, исчезнуть, лишь бы не чувствовать на себе моего взгляда и не возвращаться в тот миг, когда «рикошет» на самом деле был моим осознанным прыжком под выстрел.       Пальцы нервно ковыряли край циновки, а взгляд был прикован к полу. Между нами повисла тишина, настолько густая и липкая, что её можно было резать клинком. Это была самая неудобная часть моего выздоровления. Ло’ак всегда был вспыльчивым, громким, полным жизни, но сейчас он казался надломленным.       Рядом с собой он положил небольшой сверток из листьев. — Вот, — выдавил из себя, не поднимая глаз. Голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Это плоды тейлу. С самых верхних ветвей у восточных водопадов. Кири сказала, они помогают восстанавливать кровь.       Я знала, чего стоили эти плоды. Чтобы достать их у водопадов, нужно было лететь на икране в зону сильных ветров и балансировать на тонких, скользких ветвях, рискуя сорваться вниз. Это был не просто подарок, это была жертва. Рядом со свертком лежали три длинных, переливчатых пера птицы-вестника — поймать такую в лесу было практически невозможно, если только не выслеживать её часами, не шевелясь. — Ло’ак, — позвала я его тихо, пытаясь поймать взгляд. — Посмотри на меня.       Он медленно поднял голову. В золотистых глазах плескалось такое отчаяние, что мне захотелось отвернуться. Он видел мою бледность, видел, как неестественно зафиксировано левое плечо, видел бинты, сквозь которые всё еще проступали желтоватые пятна лекарств. И каждый мой вдох, дававшийся мне с трудом, бил по нему сильнее, чем любой выговор Джейка.       Я понимала, что его молчание — это не отсутствие слов, а беззвучный крик. Он винил себя за каждый миллиметр этой раны. За то, что в тот день в ущелье он действовал медлительно, за то, что мне пришлось прикрывать его спину. — Это должно было случиться со мной, — наконец произнес младший Салли, и в голосе проступила пугающая безнадежность. — Не с тобой. А из-за моей глупости ты теперь здесь, заперта в корнях, пока остальные... — Хватит, — перебила я его, морщась от резкого движения. — Мы воины, Ло’ак. Кровь — это часть нашего пути. Ты принес плоды, которые пахнут высотой, и перья, которые пахнут небом. Этого достаточно.       Я попыталась улыбнуться, подбодрить его, но вышло жалко. Ло’ак лишь сильнее сжал кулаки. Я видела, как в его голове крутятся шестеренки, как раскаяние трансформируется во что-то иное, темное и опасное. Ло’ак не искал прощения, он искал способа стереть этот долг. Во взгляде, на секунду задержавшемся на моем луке, стоявшем в углу, промелькнула решимость, от которой мне стало не по себе.       Он просидел так еще час, не произнеся больше ни слова, превратившись в живое изваяние скорби. А я лежала и думала о том, что Салли действительно сжимают кольцо. Но если Джейк и Нетеям сжимали его ради защиты, то Ло’ак пытался разорвать его, чтобы броситься в самый огонь.       Когда Ло’ак ушел, оставив после себя лишь тяжелый аромат принесенных ягод и горький привкус невысказанных слов, в нишу проскользнула Кири. Её появление не сопровождалось шумом или суетой; она словно материализовалась из самих теней Келутрала, принося с собой прохладу ночного леса и едва уловимый запах сырой земли. Если Паук был моим мостиком к миру людей, а Ло’ак — живым воплощением моей вины, то Кири стала тем звеном, которое заново связывало меня с Пандорой.       Кири двигалась с той пугающей грацией, которая заставляла многих в клане опускать глаза. В её взгляде всегда таилось нечто такое, что не принадлежало нашему миру — глубина, уходящая корнями в самое сердце Эйвы. Девушка опустилась рядом с циновкой, и её длинные, тонкие пальцы коснулись края моей повязки. Это прикосновение было настолько невесомым, что я едва его ощутила. В отличие от Мо’ат, чьи действия были продиктованы суровой медициной, или матери, действовавшей из слепой любви, Кири манипулировала самой энергией жизни. — Ты слишком сильно закрываешься, Тирен, — негромко произнесла она, принимаясь осторожно разматывать слои ткани, пропитанные соком лечебных трав. — Твоя боль — это не стена. Это река. Если ты попытаешься её остановить, она просто затопит всё внутри.       Кири начала менять повязку, и я невольно затаила дыхание, ожидая привычного резкого укола в плечо. Но боли не последовало. Вместо неё по руке разлилось странное, покалывающее тепло. Кири не просто очищала рану; она тихо напевала себе под нос мелодию, лишенную слов. Это было похоже на рокот ветра в высоких кронах или на шепот подземных вод. С каждым звуком этого напева пульсация в левом плече становилась тише, словно яд, оставленный пулей «небесных людей», растворялся в чем-то гораздо более могущественном. — Я слышу твоего икрана, — вдруг сказала Кири, подняв глаза. Её зрачки казались бесконечными озерами тьмы. — Он кружит над северными скалами. Он не злится, Тирен. Он ждет. Он чувствует твой страх, но его собственная преданность сильнее. Он поет о ветре, который заполнит твои легкие, когда ты снова поднимешься в небо.       Я смотрела на её лицо и видела, что для Кири я не была просто раненым воином. В её глазах я была частью общего ритма Пандоры, который сейчас был болезненно сбит этим куском свинца. Она видела во мне трещину в великом узоре и пыталась затянуть её своей верой. Пока Кири работала с повязками, она рассказывала о вещах, которые казались мне снами: о том, как трава внизу пульсирует в такт моему сердцу, и о том, что Эйва не наказывает нас ранами, а лишь дает возможность переродиться.       Её присутствие дарило то самое мистическое спокойствие, которого не могла дать даже мама. Кири была проводником, который заставлял меня поверить, что левая рука — это всё еще я, а не просто кусок онемевшей плоти. Когда она закончила, и новая чистая ткань легла на плечо, тяжесть в груди впервые за эти дни стала легче.       На шестой день тишина обители, к которой я почти успела привыкнуть, перестала быть моим убежищем. Она была бесцеремонно разорвана звуками, которые не имели ничего общего с осторожным шепотом матери или мистическими напевами Кири. Еще не успев до конца разлепить веки после тяжелого утреннего сна, я почувствовала, как по нише пронесся сквозняк, принесший с собой резкие, будоражащие запахи: озон после грозы, растертая хвоя и едва уловимый, но узнаваемый аромат свежепролитой крови икала.       Рул и Тсауни ворвались в мое заточение, словно два тропических шторма, не признающих границ и запретов Цахик. Их энергия, подпитанная адреналином недавнего полета, была настолько плотной и яркой, что полумрак комнаты, казалось, испуганно отпрянул в углы. — Тирен! — Рул с разбегу плюхнулся на пятки прямо у края моей циновки, и я почувствовала, как вздрогнул пол под его весом. Он едва не опрокинул чашу с водой, которую мама так заботливо поставила у моего изголовья.       На его скуле алел свежий, рваный след, похоже, во время маневра он зацепил колючий кустарник или ветку на полной скорости, но Рул, казалось, даже не замечал этого. Его глаза горели тем лихорадочным блеском, который бывает только у воинов, только что вернувшихся с передовой. — Клянусь Эйвой, Тирен, в этих корнях пахнет так, будто ты уже сама решила стать частью Древа и пустить здесь побеги, — он оскалился в своей привычной, дерзкой манере, но в глубине его взгляда я поймала мимолетную вспышку тревоги, когда он заметил, как неестественно зафиксировано мое плечо. — Вставай, хватит отлеживаться. Без тебя лес стал невыносимо скучным, а небо — подозрительно тихим.       Тсауни присела с другой стороны, медленным, почти военным движением поправляя ремни своего снаряжения. В отличие от Рула, она не пыталась шутить. В её поджарой фигуре сквозила странная, новая для неё резкость, словно струна, которую перетянули настолько сильно, что она готова была лопнуть от малейшего касания. Они оба были моими сверстниками, теми, с кем я делила первые полеты и первые шрамы, но сейчас они принесли с собой не просто дружеский привет, а запах суровой, неприкрытой реальности — войны, которая за эти шесть дней лишь набрала обороты, пока я тонула в лихорадочном бреду. — Мы только что из западного сектора, — Тсауни заговорила первой, и её голос вибрировал от напряжения, которое она даже не пыталась скрыть. — «Небесные люди» перешли к новой тактике. Они больше не просто патрулируют, они выжигают перелесок у берегов реки. Мы видели дым, Тирен. Черный, едкий дым, который душит лес. Нетеям… он едва не загнал нас всех до смерти сегодня. Ты даже представить себе не можешь, что происходит в небе, когда тебя там нет.       Я попыталась приподняться на правом локте, игнорируя мгновенно проснувшийся, протестующий стон в левой лопатке. Лица друзей, их сбитое дыхание и эти новости подействовали на меня сильнее, чем самые горькие настои Мо’ат. Внутри всё сжалось от странного предчувствия. — Что с Нетеямом? — мой голос прозвучал тише и слабее, чем мне хотелось бы, и это бессилие разозлило меня.       Рул хмыкнул, доставая из ножен свой охотничий нож и принявшись нервно вертеть его в руках. Сталь поблескивала в полумраке, отражая свет биолюминесцентных мхов. — Он стал невыносим, вот что, — бросил он, и в его голосе смешались обида и уважение. — Наследник вождя теперь — живое воплощение военного устава. Если раньше он давал нам хоть какую-то свободу маневра, то теперь он муштрует отряд в два раза жестче. Вчера он заставил нас патрулировать границы трижды за один вылет. Никаких передышек на водопое, никаких разговоров в строю. Он словно пытается выжечь в каждом из нас любую возможность совершить малейшую ошибку. Он требует невозможного, Тирен. — Он не просто муштрует, — добавила Тсауни, наклонившись ко мне так близко, что я почувствовала жар, исходящий от её кожи. — Он полностью перекраивает всё, к чему мы привыкли в патрулях. Рул прав, Нетеям теперь одержим безопасностью периметра. Джейк доверяет ему больше, чем кому-либо, и теперь наследник лично пересматривает каждый маршрут.       Я лишь молча покачала головой, чувствуя, как в горле пересыхает. Келутрал всегда был самым безопасным местом на Пандоре, неприступной крепостью, и мысль о том, что даже здесь мне нужна дополнительная защита, казалась странной. — Твой сектор, те самые дальние тропы у ущелья — он закрыл их для всех остальных, — Рул усмехнулся, но в этой усмешке не было и тени прежнего веселья. — Теперь там только он и Ло’ак. Нетеям не доверяет этот периметр больше никому. Сказал, что никто не пойдет туда, пока ты сама не вернешься в строй. Они сменяют друг друга на твоих скалах, выматывая себя вдвое больше обычного. Но цена этого — наше общее напряжение.       Слова друзей обрушились на меня подобно лавине, и вместо ожидаемого облегчения я почувствовала, как внутри закипает глухое, тяжелое раздражение. Осознание того, что Нетеям решил «заморозить» целые участки леса, превратив мой сектор в зону личного надзора для себя и брата, не вызвало у меня ни капли гордости. Напротив, это ударило по моему самолюбию воина сильнее, чем любая пуля.       То, что он не оставил периметр, а сделал его своим личным делом, означало только одно: я создала брешь в обороне клана, которую теперь приходится закрывать лучшим воинам Оматикайя.       Чувство стыда жгло изнутри. Я смотрела на них, моих друзей, пахнущих диким ветром и опасностью, и понимала, что та невидимая стена, которую вокруг меня возвели Салли, стала осязаемой. Кольцо сжималось всё плотнее. Оно было соткано не только из материнских песен Нейры или тихой магии Кири. Теперь оно состояло из сотен изнурительных патрульных вылетов, из недосыпа Тсауни, из раздражения Рула и из той ледяной, почти фанатичной решимости, с которой Нетеям теперь вглядывался в каждый горизонт. — Наследник не просто злится на врага, Тирен. Он в ужасе. Он в абсолютном, парализующем ужасе от мысли, что он действительно может потерять свою Тень. И этот страх заставляет его сжимать кулаки так сильно, что белеют костяшки пальцев.       Рул усмехнулся, но взгляд его остался серьезным. Он поднялся, привычным жестом проверяя крепление ножа на бедре. В движениях сквозила та самая боевая готовность, которой мне сейчас так не хватало. — Нам пора. Если опоздаем с докладом, Нетеям заставит нас чистить седла до следующего рассвета.       Тсауни поднялась следом. Она задержала на мне взгляд еще на мгновение — в нем читалось немое предостережение. Подруга знала мой характер. Знала, что это вынужденное бездействие разъедает меня изнутри быстрее, чем яд Небесных Людей. — Просто… не торопись, Тирен, — тихо добавила она. — Эйва не любит, когда её дары тратят впустую из-за гордости.       Они ушли так же стремительно, как и появились. Шум их шагов быстро затих в лабиринтах Келутрала, оставив после себя лишь запах озона и звенящую, невыносимую тишину. Я осталась сидеть на циновке, глядя на свои руки. Они были слишком чистыми. Слишком спокойными.       В нише снова воцарился полумрак, но теперь он казался мне не убежищем, а клеткой. Кольцо ответственности, о котором они говорили, давило на плечи сильнее, чем костяная игла Мо’ат. Я понимала, что пока я здесь, Нетеям будет продолжать сжигать себя и других этой фанатичной защитой. Я стала системным сбоем в его безупречном строю, и единственный способ исправить это — перестать быть «раненой».       На восьмое утро ливень наконец утих, оставив после себя лишь тяжелую, влажную тишину и монотонный перестук капель, падающих с исполинских листьев Келутрала. В обители Цахик воздух застоялся, пропитавшись запахом сушеных трав, горьких настоев и застарелой болезни. Это был запах поражения, который въелся в кожу, под ногти, в сами мысли, не давая забыть о вынужденном бессилии. Опека Салли, бдительность матери и даже сочувствие друзей превратились в липкую паутину, путающую руки и ноги. Восемь дней. Восемь бесконечных циклов я наблюдала за тем, как световые пятна ползут по стене ниши, пока мир снаружи кровоточил и сражался.       Мать спала на соседней циновке, свернувшись калачиком. Лицо Нейры, обычно суровое и сосредоточенное, во сне казалось пугающе хрупким; тонкие морщинки у глаз выдавали каждую бессонную ночь, проведенную у моей постели. Она была готова держать меня здесь еще декаду, заклиная духами предков и волей Эйвы, лишь бы не видеть, как дочь снова уходит туда, где металл рвет плоть. Но во мне больше не осталось места для покорности. Внутри, под шрамами и бинтами, клокотало холодное, острое бешенство — ярость воина, лишенного права на действие.       Двигаться пришлось с предельной осторожностью, замирая при каждом шорохе. Левое плечо, скованное тугой повязкой, отозвалось мгновенным, пульсирующим протестом, стоило лишь перенести вес на локоть. Боль была старым знакомым, злым и колючим, но я научилась отодвигать ее на край сознания. Я медленно сползла с возвышения, затаив дыхание, когда костяное украшение на поясе едва слышно звякнуло. Замерла. Мама не пошевелилась. Холодный пол обители обжег ступни, возвращая чувство реальности. Шаг, еще один. Я двигалась как тень, которой привыкла быть, проскальзывая между свисающими корнями Келутрала.       Лук стоял в дальнем углу, полускрытый корнями. Когда пальцы сомкнулись на гладком, по руке пробежал электрический разряд. Это было возвращение домой. Схватив колчан, я проскользнула мимо спящей матери, чувствуя себя вором в собственном доме. Тень должна была оставаться тенью, даже когда она крадется мимо тех, кто ее любит.       Путь к тренировочной террасе занял вечность. Обычно я преодолевала эти переходы парой прыжков, но сейчас приходилось цепляться за выступы коры правой рукой, бережно прижимая левую к груди. Воздух снаружи был влажным и сладким, пахнущим ночными цветами и свободой. Я жадно вдыхала его, чувствуя, как проясняется сознание, отравленное долгим пребыванием в четырех стенах.       Терраса была пуста. Лишь туман лениво перетекал через край площадки, скрывая бездну внизу. Я встала в центр, чувствуя, как дрожат колени от непривычной нагрузки. Нужно было просто попробовать. Просто ощутить натяжение тетивы, чтобы понять, осталось ли во мне хоть что-то от прежней Тирен. — Ты ушла без разрешения, — раздался тонкий, звонкий голосок за спиной.       Я вздрогнула, едва не выронив лук. Из тени огромного листа папоротника выбралась Туктирей. Маленькая Тук, чей хвост нетерпеливо подергивался из стороны в сторону, смотрела на меня с восторгом заговорщицы. В ее взгляде не было той тяжелой жалости, которую я видела у взрослых; для нее мой побег был приключением, а не нарушением запретов Цахик. — Мама Нейра будет очень сердиться, Тирен. И отец тоже. А Нетеям... — малышка замялась, подбирая слова. — Нетеям вчера сказал, что если ты встанешь раньше времени, он сам привяжет тебя к дереву.       Я замерла, так и не донеся руку до колчана. В груди что-то странно екнуло. Нетеям? Тот самый сдержанный, всегда безупречный Нетеям, который каждое слово взвешивал на весах долга и чести? Я ожидала от него сурового выговора, холодного приказа вернуться в обитель или сухого напоминания о дисциплине. Но эта... почти дикая угроза привязать меня к корням Келутрала совершенно не вязалась с его образом идеального наследника. Она звучала слишком лично, слишком эмоционально и пугающе решительно. — Он... он правда так сказал? — вырвалось у меня. Голос прозвучал хрипло, и я почувствовала, как к щекам приливает жар, который никак нельзя было списать на лихорадку.       Тук тут же округлила глаза и испуганно прикрыла рот ладошками, осознав, что сболтнула лишнее. Её хвост нервно задергался, выбивая дробь по полу террасы. — Упс... — пропищала она сквозь пальцы. — Ты не должна была этого слышать! Это было вечером, когда мы все сидели у костра. Кири смеялась, что ты слишком упрямая, чтобы долго лежать, а Ло’ак поспорил, что ты сбежишь уже через неделю. Вот Нетеям и разозлился. Он ударил кулаком по колену и сказал это.       Малышка виновато посмотрела на меня, переминаясь с ноги на ногу. — Пожалуйста, не говори ему, что я рассказала. Он обещал щелбан каждому, кто разболтает. Он был такой серьезный, Тирен... даже Ло’ак сразу замолчал.       Значит, они говорили обо мне. Там, в семейном кругу Салли, когда тени костра пляшут по лицам, мое имя всплывало не в официальных отчетах, а в спорах и почти грубых, собственнических угрозах наследника. Мысль о том, что Нетеям, всегда такой контролируемый, потерял самообладание настолько, что выдал подобное при младших, заставила меня на мгновение забыть о боли. Это было похоже на трещину в его безупречном доспехе. — Не бойся, Тук, — я выдохнула, пытаясь вернуть лицу бесстрастное выражение. — Это останется нашей тайной. Но если он придет с ремнями, ты должна будешь меня защитить.       Малышка снова хихикнула, и это светлое пятно радости на мгновение отогнало сгущающиеся сумерки в моей душе. Но стоило мне снова взяться за лук, как мягкость исчезла. Я пришла сюда не за семейными байками. Я пришла за своей силой.       Маленькая Салли замолчала, внимательно изучая мое бледное лицо. В её глазах, таких похожих на глаза Нейтири, промелькнуло понимание. Она не стала звать на помощь или читать нотации. Вместо этого Тук подошла к колчану, который я неловко уронила на пол, и достала одну стрелу. — Я буду твоим оруженосцем, — торжественно провозгласила она, протягивая мне стрелу с резным оперением. — Мама говорит, что воин всегда должен помогать воину, даже если один из них совсем маленький, а другой — очень упрямый.       Её беззаботность не давала мне окончательно провалиться в пучину ярости на собственную слабость. Малышка создавала иллюзию нормальности, пока я готовилась к самому важному испытанию. Но как только я подняла лук, иллюзия рассыпалась, оставив меня один на один с телом, которое внезапно стало моим злейшим врагом.       Вся моя жизнь, вся точность и смертоносная сила, которой я так гордилась, всегда концентрировались в левой стороне, и лук был продолжением именно этой, ныне искалеченной части меня. Теперь мне предстояло совершить невозможное: заставить разорванные мышцы и отравленные кости снова подчиниться воле воина.       Я взяла лук в правую руку, ощущая привычную тяжесть, которая сейчас казалась неподъемной и чужой. Пальцы левой руки, онемевшие и холодные, с трудом нащупали тетиву. Для начала мне нужно было просто почувствовать сопротивление дерева, просто вернуть мышцам память о натяжении, даже без стрелы. Я подняла оружие и попыталась сделать то, что раньше совершала тысячи раз за день — просто слегка отвести руку назад.       Мир мгновенно взорвался белым светом. Даже это крошечное, едва заметное движение отозвалось ослепляющей болью в плече. Она была похожа на удар раскаленным прутом, который прошил плоть насквозь, выходя где-то между лопатками. Мышцы, едва начавшие срастаться под слоями лечебных мазей, закричали от невыносимого напряжения. Тетива, которую я успела натянуть едва ли на палец, выскользнула из ослабевших, дрожащих конечностей.       Левая рука безвольно повисла вдоль туловища, охваченная яростными судорогами. Я стояла, тяжело дыша, глядя на пустой лук в правой руке. В этот момент я почувствовала себя не просто раненой. Я почувствовала себя сломанной игрушкой, пустой оболочкой воина, которой больше нет места в строю рядом с Нетеямом и остальными. Бессилие оказалось горше любого человеческого яда; оно подступало к горлу густым комом, заставляя глаза жечь от злых, невыплаканных слез. — Еще раз, — тихо сказала Тук. Её голос больше не был веселым или беззаботным. Малышка видела, как я дрожу, видела ту гримасу, что исказила лицо, и в её глазах отразился недетский страх. — Не могу, Тук… — прохрипела я, чувствуя, как реальность начинает расплываться от боли. — Рука не слушается. Она мертвая. Она больше не моя.       Я была готова бросить лук прямо там, на террасе, признать поражение и вернуться в свою клетку под надзор матери. Я уже видела свое будущее: бесконечные дни среди женщин, собирающих коренья и плетущих циновки, жизнь калеки, навсегда лишенной неба и чести патрульного. Но этот образ вызвал внутри не смирение, а новую волну обжигающей ярости.       В горле родился звук — низкий, утробный рык, больше похожий на хрип раненого зверя, чем на голос На'ви. Это была уже не просто физическая боль — это было чистое бешенство, направленное на собственную немощь. Я снова вцепилась в тетиву, пытаясь преодолеть сопротивление, которое раньше даже не замечала. Снова попытка. Короткий, рваный вдох. И снова — тетива едва сдвигается с места, прежде чем рука бессильно опадает. — Проклятье Эйвы! — зарычала я, и этот звук перешел в надсадный, отчаянный хрип. — Тянись! Ну же, проклятая ты плоть! Тянись!       Я вцепилась в рукоять лука так, что костяшки пальцев побелели и заныли. Лицо исказилось в гримасе бешенства, зубы обнажились в оскале. Я буквально чувствовала, как под тугими повязками кожа натягивается до предела, как швы начинают расходиться и горячая, липкая кровь пропитывает чистую ткань, но остановиться было выше моих сил. Ярость застилала взор кровавой пеленой. Я рычала, бросая вызов самой судьбе, и в порыве безумного отчаяния ударила здоровым кулаком по онемевшему левому бедру, словно наказывая тело за предательство. Каждое неудачное усилие, каждый миллиметр, который я не могла преодолеть, был как пощечина, как доказательство моей никчемности. — Тирен, перестань! Пожалуйста, перестань! — испуганно пискнула Тук, хватая меня за край набедренной повязки, пытаясь удержать.       Я не слышала её. Я не видела ничего, кроме этой проклятой тетивы, которая вдруг стала моим главным врагом. Я снова и снова пыталась совершить рывок, задыхаясь от собственной ярости, пока последние силы не покинули меня окончательно. Лук выпал из правой руки, ударившись о дерево террасы.       Я стояла, согнувшись пополам, хватая ртом влажный воздух, а левая рука безвольно висела, охваченная мелкой, неуправляемой дрожью. Пот заливал глаза, смешиваясь со слезами злости. Я ненавидела этот рикошет, ненавидела Небесных Людей и больше всего на свете ненавидела то, что сейчас я была беспомощна.       Я уже почти смирилась с тем, что сейчас просто упаду на колени и закричу от этого всепожирающего стыда. Но в этот момент тяжелая, удивительно теплая и уверенная ладонь легла поверх моей правой руки, всё еще подрагивающей от перенапряжения. — Не можешь так, как раньше?       Голос Нетеяма прозвучал не как приговор, а как низкий рокот далекого грома — спокойный, лишенный всякого осуждения, но пресекающий любую попытку к бегству. Я замерла, не в силах обернуться, скованная стыдом и той самой дрожью, которую так тщетно пыталась скрыть. Мысли о том, что наследник застанет меня в момент столь унизительной слабости, когда я, подобно побитому зверю, рычала на неодушевленное дерево, жгли не хуже самой раны.       Лук лежал на досках террасы у самых ног. Я хотела было пнуть его в бездну, лишь бы не видеть больше этого напоминания о своей никчемности, но тяжелая ладонь Нетеяма, всё еще лежавшая на моем плече, не позволила сделать ни шагу. Он не стал отчитывать за самовольный уход. Он не стал звать Мо’ат или мать. Вместо этого старший сын Салли медленно наклонился и поднял лук. — Подними голову, Тирен, — негромко произнес он, и в этом приказе была странная мягкость. — Ты ищешь на полу ответы, которых там нет. Лес не любит, когда воин смотрит только себе под ноги.       Я медленно выпрямилась, чувствуя, как по щеке ползет предательская капля пота. Глаза щипало от соли и ярости. Нетеям стоял совсем рядом, вкладывая оружие обратно в мою правую руку. Пальцы на мгновение задержались на моих, и это мимолетное тепло показалось более реальным, чем весь тот туманный бред, в котором я пребывала последнюю неделю. — Я бесполезна, Нетеям, — прохрипела, кивая на дрожащую левую руку. — Она не тянет. Я не могу даже просто согнуть дерево, не говоря уже о выстреле. Моя рука… она словно забыла, чья она. — Она не забыла, — возразил он, делая шаг вперед и оказываясь прямо за моей спиной. — Она просто напугана. Ты пытаешься бороться с ней, а должна начать с ней договариваться.       Я не успела возразить, как Нетеям шагнул влево, занимая позицию с моей поврежденной стороны. Он действовал уверенно и методично, как на настоящей охоте, где нет места лишним сомнениям. В следующее мгновение я почувствовала, как крепкое тело прижалось к левому плечу. Он встал так плотно, что я кожей ощутила жар, исходящий от его груди, и мерные удары сердца.       Нетеям буквально зафиксировал меня, становясь живым каркасом, внешней опорой, которой лишился мой скелет. Его левое плечо подпирало мое, не давая раненому суставу смещаться при нагрузке. Это было странное, почти пугающее ощущение — я была заключена в кокон из его силы и решимости. — Держи лук, — приказал он, и голос теперь вибрировал где-то у самого моего уха. — Не сжимай рукоять до белизны в костяшках. Гладкое дерево должно дышать в ладони.       Я подчинилась, слишком ошеломленная этим внезапным сокращением дистанции. Тук, затаив дыхание, присела неподалеку на корточки, во все глаза наблюдая за происходящим. В её взгляде больше не было страха, только детское любопытство и какое-то странное, несвойственное возрасту одобрение.       Затем Нетеям поднял свою левую руку. Его ладонь, мозолистая от бесчисленных часов тренировок и тяжелая от груза ответственности, легла поверх моей кисти. Длинные пальцы мягко переплелись с моими, заставляя онемевшие фаланги снова найти опору на тетиве. Это прикосновение было властным, но в нем не было грубости. — Сейчас ты не будешь тянуть рукой, — шептал он, и теплое дыхание коснулось моей щеки, заставляя сердце пропустить удар. — Забудь про локоть. Забудь про кисть. Слушай свои мышцы на спине. Вся сила должна идти отсюда, от позвоночника, через лопатку и вниз, в бедра.       Салли начал медленно, почти незаметно отводить тетиву назад, увлекая мою руку за собой. Я инстинктивно приготовилась к новому взрыву боли, зажмурившись и втянув голову в плечи. Но Нетеям крепко прижимал мое плечо к своей груди, не давая суставу совершать лишних, болезненных микродвижений. Он принимал основную нагрузку на себя, оставляя мне лишь возможность чувствовать сам процесс. — Вдохни, Тирен. Не задерживай воздух, иначе боль победит тебя. Лес дышит, и ты дыши вместе с ним.       Тетива поддалась. Сначала на палец, потом на два. Я чувствовала колоссальное напряжение в его теле, чувствовала, как под моей ладонью перекатываются его мышцы, когда он заставлял мою руку двигаться в новом, непривычном ритме. Это не было резким рывком, к которому я привыкла как левша. Это было медленное, тягучее натяжение, использующее инерцию всего корпуса. — Видишь? — тихо спросил он, когда тетива замерла в нескольких сантиметрах от лица. — Она подчиняется. Ты просто пыталась заставить её кричать, а нужно было заставить её петь.       Мы стояли так целую вечность. Под присмотром Тук, в лучах утреннего Полифема, пробивающегося сквозь кроны Келутрала, два воина клана Оматикайя были слиты в единое целое. Я была его Тенью, а он стал моим хребтом. В этом моменте не было места войне или «небесным людям», была только эта странная, физическая связь, возвращающая мне право на существование.       Когда он медленно отпустил тетиву, позволяя дереву вернуться в исходное состояние, я почувствовала, как по телу разливается не только усталость, но и забытое чувство покоя. Боль не исчезла, но она стала тупой, предсказуемой и, что самое главное, преодолимой.       Я опустила лук, всё еще чувствуя жар его тела за своей спиной. Повернув голову, встретилась с золотистыми глазами. Нетеям не спешил отстраняться, рука всё еще слегка касалась моей, словно он проверял, смогу ли я устоять на ногах самостоятельно. — Эйва, кажется, сегодня смеется надо мной, — тихо проговорила я, и в голосе прорезалась привычная, чуть горьковатая ирония, которая всегда помогала мне скрывать истинные чувства. — Забавно, Нетеям… Сначала я была твоим учителем у ручья. Помнишь, как я снова и снова отправляла тебя лицом в грязь этой заводи, пока ты не понял, что силу можно победить только текучестью?       Я сделала паузу, чувствуя, как его губы тронула едва заметная, понимающая улыбка. — А теперь ты стал моим учителем, — закончила я, съязвив скорее для того, чтобы не расплакаться от благодарности. — Стальным костылем для хромого воина. Наследник Салли теперь тратит свое время на то, чтобы играть роль живого каркаса для своей непутевой Тени. Что скажет твой отец, если увидит, что лучший лучник отряда теперь учится стрелять, опираясь на чужую грудь?       Нетеям не отстранился. Напротив, он чуть сильнее сжал мое плечо, прежде чем наконец убрать руку. Взгляд стал серьезным, почти торжественным. — Мой отец скажет, что воин — это не только рука и лук, Тирен. Воин — это тот, кто знает, когда нужно опереться на брата, чтобы завтра этот брат мог опереться на него. И я не костыль. Я — твоя опора, пока твои собственные корни снова не войдут в землю.       Он посмотрел на Тук, которая в этот момент восторженно закивала, словно понимала каждое слово в этом сложном разговоре взрослых.       Мысль о том, что Нетеям не спешит отстраняться, продолжая удерживать меня в этом тесном, почти интимном кольце рук на глазах у младшей сестры, отозвалась во мне странным уколом тревоги и тепла. В клане Оматикайя личное пространство воинов всегда уважалось, но такая близость — когда дыхание одного становится ритмом для другого — обычно принадлежала тем, кто уже сплел свои судьбы перед лицом Эйвы. Нетеям, всегда так строго следивший за приличиями и своим образом безупречного наследника, сейчас словно намеренно игнорировал присутствие свидетелей.       Я мельком взглянула на Тук. Малышка не выглядела удивленной. В её широко распахнутых золотистых глазах светилось лишь чистое, детское принятие, будто наше положение было для неё самым естественным делом в мире. Это спокойствие ребенка кольнуло меня догадкой: а не стало ли моё присутствие в их жизни чем-то гораздо большим, чем просто обязанность патрульного?       В памяти всплыли обрывки вечерних разговоров, о которых упоминала Тук. Нетеям, бьющий кулаком по колену. Джейк Салли, лично перекраивающий маршруты патрулей из-за моего ранения. Нейтири, позволяющая Кири менять мне повязки. Неужели всё уже решено? Неужели в том тесном кругу у костра, где Салли обсуждают свои сокровенные страхи и планы, моё имя давно произносится с той же интонацией, что и имена их собственных детей?       Эта мысль пугала. Я всегда была Тенью — той, кто идет следом, кто прикрывает спину, кто остается незаметным. Но если Нетеям уже сделал свой выбор... если он уже «объявил» о нем семье своим поведением, своей яростной защитой, своей готовностью стать моим каркасом, то я больше не была просто воином. Я становилась частью чего-то огромного, монолитного и пугающе ответственного. Семья Салли не просто принимала меня, они встраивали меня в свой строй, в своё сердце, не спрашивая, готова ли я к такой тяжести. — Отец знает, кого я выбираю в свой отряд, — добавил Нетеям, и голос стал ниже, приобретая ту самую глубину, которая заставляла воинов беспрекословно следовать за ним в огонь. — И он знает, кого я готов защищать до последнего вздоха. Тук, подай стрелу. Мы не закончили.       Его рука снова легла поверх моей, и на этот раз я не стала язвить. Сопротивляться этой силе было всё равно что пытаться остановить течение реки. — Теперь слушай внимательно, — Нетеям чуть сильнее прижал моё раненое плечо к своей груди, заставляя меня выпрямиться. — Забудь про классический выстрел. Твоё плечо сейчас не выдержит полного натяжения, и если ты будешь упрямиться, ты просто разорвешь швы. Мы будем учиться быстрому, короткому спуску. Так стреляют охотники в густых зарослях, когда нет времени на замах.       Он медленно повел моей левой рукой, направляя острие стрелы к тренировочной мишени, сплетенному из лиан диску, качающемуся на ветру в тридцати шагах от нас. — Сила не в руке, Тирен. Сила в импульсе. Представь, что твоя спина — это сжатая пружина. На вдохе ты накапливаешь энергию, на выдохе — просто позволяешь ей освободиться.       Я чувствовала, как его мышцы напрягаются синхронно с моими. Это было похоже на танец, где ведущий берет на себя всю тяжесть маневра, оставляя партнеру лишь точность финала. Его пальцы мягко корректировали мой захват, исправляя дрожь, которую я не могла контролировать. — Давай, — шепнул он. — Вместе.       Мы натянули тетиву. Боль была, но теперь она не ослепляла, а служила индикатором — Нетеям чувствовал малейшее моё сокращение и тут же смещал нагрузку, принимая её на свой корпус. — Выстрел! — скомандовал он.       Стрела сорвалась. Она не пропела ту долгую, звонкую песню, к которой я привыкла, её полет был коротким и резким. Но она вонзилась точно в центр диска, издав глухой, торжествующий звук удара в дерево.       Я замерла, глядя на дрожащее оперение. Это был первый раз за восемь дней, когда я попала в цель. Первый раз, когда я снова почувствовала себя собой. — Видишь? — Нетеям наконец чуть ослабил хватку, но не убрал рук окончательно. В голосе послышалась редкая для него гордость. — Ты всё еще Тень. Просто теперь ты учишься двигаться в новом свете. — Ух ты! — Тук подпрыгнула на месте, хлопая в ладоши. — Прямо в серединку! Нетеям, ты лучший учитель! Можно мне тоже попробовать? — Позже, Тук, — Нетеям мягко осадил сестру, его взгляд всё еще был прикован к моему профилю. — Сначала мы закрепим этот урок. Тирен, еще пять стрел. Без спешки. Я буду держать, пока ты не почувствуешь, что твой позвоночник вспомнил, как быть сталью.       Я кивнула, чувствуя, как внутри вместо привычного жгучего стыда разливается странная, тихая решимость. Если наследник клана и его семья решили, что мой выход из строя — это их общая брешь, которую нужно закрывать собой, то оспаривать это сейчас было бы глупо и самонадеянно. Нетеям не просто отдавал долг чести, он делился со мной своей устойчивостью, не требуя ничего взамен, кроме моего возвращения в строй.       Я ощущала тепло его ладони на своей руке и понимала, что эта близость перестала меня тяготить. Напротив, в ней было что-то правильное, естественное, как шелест листвы над головой. Его уверенность в моих силах была заразительна, и мне впервые за эти восемь дней расхотелось язвить или отталкивать его помощь. Я просто позволила себе принять этот ритм, это общее дыхание, сосредоточившись на том, как коротко и резко поет тетива под нашими пальцами.       Нам предстояло еще много работы, и путь к небу будет долгим, но сегодня, на этой залитой светом террасе, я наконец-то перестала чувствовать себя сломанной.