Обратная сторона долга

      Гул встречного ветра наконец сменился влажным, тяжелым рокотом сотен голосов и мерным шелестом гигантских листьев Келутрала. Пять икранов один за другим начали заходить на посадку, описывая широкую дугу над раскидистыми ветвями-террасами Великого Древа. Крылья банши с силой рассекали сгущающийся воздух, и каждый взмах отдавался в раненом плече тупой, изматывающей пульсацией. Пальцы правой руки судорожно вцепились в шероховатую кожу зверя, пока левая окончательно превращалась в неподвижный, раскаленный кусок скалы. Сознание удерживалось на тонкой нити упрямства, не давая соскользнуть в серую мглу обморока, пока когти икрана не коснулись родной коры.       Спуск был тяжелым. Ветви, служившие посадочными площадками, мягко спружинили под весом прибывших охотников. Мой икран сложил перепончатые крылья с жалобным, гортанным клекотом, чувствуя подступающую лихорадку и острый запах крови, пропитавший повязку. Пришлось прижаться щекой к прохладной шее икрана, вдыхая мускусный аромат, чтобы просто заставить легкие сделать еще один вдох.       Ло’ак спрыгнул со своего икрана первым, движения были резкими, дергаными. Он сделал шаг в мою сторону, губы дрогнули, словно он хотел что-то выкрикнуть, оправдаться или попросить прощения прямо здесь, под тяжелым взглядом отца. Но Нетеям, даже не оборачиваясь, выставил руку, преграждая брату путь. Это был холодный, профессиональный жест — командир отсекал лишние эмоции, не давая Ло’аку подойти к раненому бойцу.       Младший Салли замер, и я увидела, как его взгляд приковало к моему плечу. В ущелье это была просто вспышка, секундное решение, но здесь, под безмолвным сводом Келутрала, моя кровь на повязке стала для него осязаемым обвинением. Он смотрел на это темное пятно с таким выражением, будто пуля всё еще летела, и на этот раз он физически ощущал её вес, который я вырвала у него из-под самого сердца.       На ярусе нас уже ждали. Джейк Салли стоял впереди, широко расставив ноги, словно врастая в кору Келутрала. Руки были скрещены на груди, и костяшки пальцев побелели от напряжения. Рядом застыли Нейтири и Ка’лу. Взгляд отца был неподвижен, как застывшая смола, но хвост нервно дергался из стороны в сторону, выдавая бурю внутри. Макто мгновенно оценил состояние группы. Когда глаза вождя наткнулись на темное пятно на моем плече и мертвенную бледность кожи, по лицу пробежала судорога. Это не была просто оценка потерь — это была вспышка боли человека, который слишком часто видел, как металл Небесных людей рвет плоть тех, кого он должен защищать.       Джейк не стал задавать вопросов. Короткая фраза о «рикошете», брошенная кем-то из парней, не обманула его, но он лишь глухо рыкнул, сжимая кулаки. На мгновение в глазах Салли мелькнула не просто тревога, а настоящий, первобытный страх за хрупкий покой клана. RDA в «тихом» секторе? Это значило, что война снова пришла на порог общего дома, и первой под удар попала та, кто всегда была надежной опорой для клана. Лицо Салли потемнело, став похожим на грозовое небо Пандоры. Карта угроз в голове перекраивалась прямо сейчас, окрашиваясь в тревожные, кроваво-красные тона. Для Джейка это ранение стало личным вызовом, сигналом о том, что враг подобрался слишком близко к самому сердцу Оматикайя.       Джейк не позволил тишине или шоку затянуться ни на секунду. Как только взгляд снова зафиксировался на моей ране, режим «отца-командира» включился на полную мощность. — Кири! — голос, резкий и сухой, как треск ломающейся ветви, заставил всех вздрогнуть. — Забирай её. Живо к Цахик!       Кири, которая до этого стояла чуть поодаль, бледная и растерянная, сорвалась с места мгновенно. Она буквально влетела в пространство между мной и икраном, подставляя плечо под здоровую руку. Пальцы, тонкие и прохладные, судорожно вцепились в мои ребра, удерживая от падения. — Держу, Тирен, я держу... — зашептала она прямо в ухо, и в голосе дрожало сочувствие, смешанное с пугающей решимостью.       Нейтири сделала стремительный шаг вперед. Лицо было маской из застывшего синего пламени. Она не стала тратить время на слова утешения, которые сейчас были бесполезны. Нейтири на секунду прижала ладонь к моему лицу, проверяя температуру кожи, и глаза расширились от того, насколько холодной оказалась кожа. Она обернулась к Джейку, и во взгляде была не просто тревога, там была гортанная, дикая ярость. — Грязное железо, Ма'Джейк, — прошипела, указывая на повязку, которая уже не справлялась с потоком крови. — Оно отравляет её.       Ка’лу шагнул к нам, тяжёлая ладонь отца легла на локоть, помогая Кири перехватить мой вес. На мгновение наши взгляды встретились. В глазах отца не было устава или дисциплины, там жила глухая, первобытная боль воина, который видит, как его единственное продолжение угасает на глазах. Он хотел что-то сказать; губы сурового охотника едва заметно дрогнули, но железная выдержка взяла верх. — Иди, — только и выдохнул Ка’лу, и в этом коротком слове было больше молитвы Эйве, чем в любом песнопении. — Рул, Тей’кал — за мной! — скомандовал Джейк, голос морпеха прозвучал резко и отрывисто, отсекая любую возможность для суеты. Салли преградил путь Ло’аку, который пытался броситься следом за нами. — Нет. Вы двое — на семейный ярус. Доклад начнется через минуту. Нетеям, следи за братом.       Макто положил руку на плечо Ка’лу, и этот жест был единственным, что удерживало моего отца от того, чтобы бросить всё и бежать в обитель Мо’ат. Им обоим нужно было собрать совет, нужно было понять, как далеко зашли люди, но сейчас две широкие спины, уходящие в сторону командного центра, казались мне каменными стенами, за которыми клан пытался спрятаться от нависшей тени.       Кири почти волокла меня по спиральным террасам Древа-Дома. Подъем казался бесконечным кругом ада. Каждый шаг отзывался вспышкой ослепляющей боли в плече, и эта боль, словно живая, простреливала до самых кончиков пальцев. — Еще немного, совсем чуть-чуть, — тяжело сопя, подбадривала Кири. Она не оглядывалась назад, она смотрела только на тропу, ведущую вверх. — Мо’ат уже знает. Она всегда знает. Только не закрывай глаза, Тирен!       Мы миновали ярус ткачей, где работа замерла при виде нашего окровавленного тандема. Шепотки и испуганные вздохи провожали нас, словно шелест сухой листвы. Я чувствовала, как кровь, теплая и липкая, стекает по ребрам, пачкая не только мою кожу, но и набедренную повязку Кири.       Наконец воздух стал гуще, пропитавшись запахами сушёных кореньев, едкого дыма и терпких мазей. Мы вошли в нишу Мо’ат. Цахик не сидела в медитации, она уже стояла среди корней, её руки быстро перебирали разложенные на каменном выступе инструменты. — Клади её здесь! — голос Мо’ат не допускал возражений. — Кири, чистую воду. Сейчас же! И достань коактутрал из нижней корзины.       Меня опустили на мягкую циновку из мха. Холод камня под ней на мгновение привел в сознание. Мо’ат склонилась, и лицо, изрезанное морщинами, как кора Великого Древа, казалось воплощением самой строгости природы. Она не церемонилась. Пальцы впились в края временной повязки. — Потерпи, Тирен, — проворчала она, и в голосе послышалось нечто, похожее на суровое уважение. — Сейчас мы узнаем, насколько глубоко вонзилось жало Небесных людей.       Когда Мо’ат сорвала присохшую, пропитавшуюся сукровицей ткань, сознание не выдержало. Гортанный крик, больше похожий на хрип раненого зверя, вырвался из груди, и мир на мгновение захлебнулся в чернильной мгле. Перед глазами поплыли рваные круги, но я отчетливо ощущала, как Кири тут же мертвой хваткой вцепилась в мою правую ладонь. Её пальцы дрожали, ногти больно впивались в кожу, но именно эта острая боль помогала мне не окончательно утонуть в океане агонии. — Я здесь, я здесь, Тирен... дыши, пожалуйста, просто дыши, — лихорадочно шептала Кири.       Я видела сквозь пелену слез, как крупные капли катились по её щекам, оставляя светлые дорожки на синей коже. Она изо всех сил старалась сохранять спокойствие, глядя на Мо’ат с тем самым смиренным трепетом, который внушала Цахик, но в расширенных зрачках плескался чистый, неразбавленный ужас.       Мо’ат действовала с ледяной решительностью. Она не была просто лекарем; в этот момент она была воплощением самой природы, беспристрастной и суровой. Цахик внимательно осмотрела рану, её длинные пальцы, пахнущие землей и горькими травами, медленно прошлись вдоль обожженных, вывернутых краев плоти. Затем она с неожиданной силой перевернула мою руку, проверяя выходное отверстие на лопатке. — Пуля прошла насквозь, — её голос прозвучал глухо, почти как рокот камней в глубине пещеры. — Эйва была милостива к тебе, охотница. Если бы этот проклятый металл остался внутри, разрывая кость, я бы не стала обещать тебе даже сохранность этой руки.       Она наклонилась еще ниже, так что я почувствовала её тяжелое, мерное дыхание. Взгляд Цахик впился в темнеющее, рваное отверстие, из которого тонкими струйками продолжала сочиться темная кровь. — Но они снова используют свои проклятые боеприпасы. Небесные люди не знают чести в бою, — Мо’ат гневно поджала губы, и в глазах на мгновение вспыхнул тот самый яростный огонь, который когда-то вел Оматикайя в бой за Древо Душ. — Слишком много гари. Они использовали те пули, что рассыпаются внутри, как семена ядовитого плода. Даже когда кусок свинца выходит наружу, его невидимый яд остается в теле, вгрызаясь в мясо.       Цахик взяла длинную, тонкую костяную иглу, отполированную до зеркального блеска, и чашу с темным, вязким бальзамом из грибов коактутрала. — Кири, навались на её ноги. Крепко! — приказала Мо’ат, и в её тоне не было места для слабости. — Если она дернется хоть на волос, я могу задеть нерв, и тогда рука навсегда останется плетью.       Началась самая страшная, запредельная часть пытки, которую здесь называли исцелением. Мо’ат начала вычищать рану, буквально выскребая из живого мяса остатки свинцовой крошки и обугленной ткани. Каждое движение иглы отзывалось в мозгу ослепительной вспышкой белого света. Боль была не просто физической — она казалась электрической, как удар молнии, прошивающий всё тело от плеча до самых пяток.       Я чувствовала, как острие касается обнажённой кости, издавая едва слышный, тошнотворный скрежет, как оно скользит вдоль рваных, почерневших волокон мышц. Кири навалилась на мои колени всем своим весом, удерживая, пока я судорожно, в немом крике выгибалась на циновке. Её лицо было совсем рядом, и я видела, как она зажмурилась, не в силах смотреть на то, как игла уходит глубоко в плечо. — Проклятые люди... даже их железо умирает в муках, стараясь забрать с собой живое. Почти всё. Игла снова вошла в раневой канал, достигая самого дна.       Я закричала. Это был звук, лишённый всякого контроля — крик, рождённый в самой глубине измученного духа. Где-то высоко над нами, в переплетении исполинских ветвей, глухо зашумела листва Келутрала, будто само Великое Древо-Дом содрогалось от этой боли. Снаружи, за стеной из корней, послышались торопливые шаги. На мгновение в дверном проеме мелькнула тень, молодые охотники и воины замерли, боясь войти. — Тише, маленькая тень, — голос Мо’ат вдруг изменился. Она не отрывалась от работы, но свободная рука на мгновение коснулась моей щеки, жест настолько редкий и мягкий, что я на секунду забыла, как дышать. — Эйва слышит твой крик, но она еще не готова принять твое дыхание. Ты нужна этому лесу. Ты нужна им. Так что терпи.       Когда костяная игла в последний раз коснулась раны, выскребая остатки проклятого свинца, силы окончательно покинули тело. Я больше не могла кричать, из горла вырывался лишь сиплый, прерывистый хрип, а перед глазами расплывались кровавые пятна. Мо’ат наконец отложила инструмент. Звон кости о каменную плиту прозвучал в тишине ниши как финальный аккорд затянувшейся пытки. — Всё, — выдохнула Цахик. Её ладонь, пахнущая горьким соком трав и древней мудростью, легла мне на лоб, стирая холодный пот. — Самое темное позади, дитя. Свет возвращается.       Мо’ат взяла чашу с размятыми листьями дапофета. Она не просто приложила их к ране — она делала это бережно, шепча едва слышные слова на древнем наречии, которые обычно произносят над новорожденными или умирающими, связывая их дух с энергией Древа. Как только прохладная зелень коснулась разорванной плоти, по телу прошла волна такого облегчения, что я невольно всхлипнула. Это была та самая «ледяная тишина», о которой говорили старые охотники, момент, когда боль перестает быть хозяином твоего разума. — Смотри на меня, Тирен, — приказала Мо’ат, заставляя сфокусировать взгляд на её глубоких, мудрых глазах. В них не было отрешенности. Там была печаль и тихая сила. — Горы взяли твою кровь, но ты всё ещё здесь. Значит, Эйва не отпустила тебя.       Цахик начала накладывать тугую повязку из эластичных волокон лиан. Каждый оборот был точным, поддерживающим, фиксирующим руку так надёжно, словно она возвращала её на законное место. — Не поднимайся на икрана несколько кругов света, — сказала она наконец, не повышая голоса. — Твоя кровь должна очиститься от яда людей. Если ты попытаешься летать раньше, рана снова откроется и заберёт у тебя силу. Дай телу время, Тирен.       Ладонь на мгновение задержалась на моём плече, жест короткий, но полный той спокойной власти, которой не требовалось подтверждения. — Теперь спи. Великая Мать позаботится о твоих снах.       Мо’ат поднялась, её костяные украшения тихо и сухо звякнули в полумраке. Она задержала взгляд на Кири, которая так и не выпустила мою ладонь, продолжая сидеть на полу у циновки. Цахик едва заметно кивнула. В этом жесте читалось молчаливое поручение: присматривать за раненой, пока остальныые члены семьи Салли заняты военным советом.       Как только шаги затихли в переплетении корней, Кири не отодвинулась. Напротив, девочка придвинулась еще ближе, почти вплотную к изголовью. Её лицо, всё еще влажное от слез, оказалось совсем рядом. В желтых глазах больше не было того пугающего «отсутствия», сейчас в них плескалась живая, оголенная боль. Она смотрела на мою чистую повязку с таким видом, будто сама чувствовала, как стягиваются края раны под листьями дапофета. — Я принесу тебе плодов тейлу... — прошептала Кири, и голос дрогнул, сорвавшись на грани хрипа. Она не отпускала мою руку; пальцы всё еще судорожно сжимали мои, и в этом жесте было столько отчаянной нужды в близости, что у меня перехватило дыхание. — И самой холодной воды из ручья. Тебе нужно смыть этот запах, Тирен. Запах металла и смерти... он не должен быть на тебе.       Кири на мгновение замерла, прислушиваясь к чему-то, что вибрировало в самой толще Келутрала. Тонкое тело едва заметно напряглось, словно каждая мышца ловила незримую волну, проходящую сквозь корни Великого Древа. Её зрачки расширились, отражая мерцание биолюминесцентных мхов. — Нетеям... — выдохнула Кири, и в голосе послышалось горькое облегчение. — Он идет. Я чувствую шаги. Он идет так быстро, что едва не сбивает дыхание. Он не смог остаться там, Тирен. Пока отец говорит о стратегии и границах, Нетеям думает только о том, что ты здесь, в темноте. Вина гонит его сюда быстрее любого приказа.       Где-то далеко, за пределами нашего убежища, мерно и тяжело ударил большой барабан совета. Этот звук пробирал до костей, напоминая о том, что мир снаружи неумолимо меняется, становясь жестким и беспощадным.       Значит, мужчины уже решают, как клан встретит врага.       Значит, сейчас Нетеям должен был стоять по правую руку от Джейка, воплощая собой идеального воина. Но он выбрал это место — здесь, в нише Мо’ат. Я почти видела эту картину перед глазами: как наследник Оматикайя ступает по спиральным террасам, игнорируя усталые взгляды охотников, как челюсти сжаты, а в груди клокочет ярость на самого себя.       Сознание начало медленно соскальзывать в серую, вязкую мглу. Настойки Мо’ат действовали беспощадно, превращая реальность в череду разрозненных вспышек. Голоса в лагере слились в единый гул, похожий на шум далекого водопада, а стены ниши из переплетенных корней стали казаться зыбким призрачным маревом.       Кири, всё еще сидевшая рядом, вдруг снова потянулась к моей ладони. Её пальцы, тонкие и прохладные, в последний раз крепко сжали мою руку, не нежно, а с какой-то отчаянной, почти болезненной силой. В этом жесте было всё то, что она не могла произнести вслух: её страх перед переменами, её одиночество в собственной семье и та странная, невольная связь, которая спаяла нас в эти часы боли. Она держала меня так, словно это я была её единственной нитью, связывающей с реальностью, пока мир вокруг рушился под ударами барабанов.       Последнее, что коснулось моего угасающего разума — спасительный, обжигающий холод листьев дапофета на плече. Он медленно заполнял всё существо, вытесняя пульсирующее пламя раны.       Тьма не была пустой. Она оказалась заполнена вязким, удушливым туманом, в котором перемешались обрывки реальности и лихорадочного бреда. Сознание, отравленное человеческим свинцом и тяжелыми травяными настоями Мо’ат, металось в капкане кошмара. Снова и снова перед глазами вспыхивал тот проклятый каньон. В ушах стоял невыносимый, механический лязг экзокостюмов, перекрывающий дыхание леса. Я видела Ло’ака, его застывшую фигуру, расширенные от ужаса золотые глаза и ствол винтовки, который медленно, словно в замедленной съемке, выравнивался по его груди.       В этом сне я не успевала. Я видела, как дульное пламя вырывается из вороненой стали, как пуля летит медленно, вращаясь в воздухе, и настигает цель. Но вместо Ло’ака на землю падал Нетеям. Его тело ударялось о камни с глухим звуком, который эхом отдавался в самой глубине моего черепа, а кровь, слишком яркая, почти светящаяся в сумерках ущелья, заливала всё вокруг, превращаясь в бескрайний, ревущий океан. Я пыталась закричать, позвать на помощь, но горло было забито пеплом и гарью.       Резкий толчок вышвырнул меня из небытия.       Глаза распахнулись, но зрение не сразу сфокусировалось на реальности. Потолок ниши Мо’ат, сплетенный из вековых корней Келутрала, казался живым, шевелящимся сводом огромного черепа. Сердце колотилось о ребра, как пойманная птица, а левое плечо горело так, словно туда всё еще был вшит кусок раскаленного металла, продолжающий свою разрушительную работу. Каждый удар пульса отзывался острой вспышкой, заставляя закусывать губу до металлического привкуса крови.       В нише царила глубокая, тяжелая ночь. Снаружи неистовствовал тропический ливень; глухой рокот воды, бьющейся о гигантские листья Древа-Дома, создавал плотную стену звука, отрезая это место от остального мира. Воздух в нише стал влажным, пропитанным ароматами остывающего костра, горьких мазей и чего-то еще, едва уловимого, но до боли знакомого.       Кири рядом больше не было. На месте, где она сидела, теперь была лишь пустота. Мо’ат тоже не было видно; возможно, Цахик ушла вглубь своих покоев за новыми настоями или погрузилась в медитацию там, куда не проникал скудный свет биолюминесценции.       Я попыталась шевельнуться, чтобы унять дрожь в здоровой руке, но судорога тут же прошила всё тело от затылка до кончика хвоста. Сдавленный хрип вырвался из груди прежде, чем удалось подавить его. — Тише... Тирен, лежи смирно.       Голос прозвучал совсем рядом, низкий, надтреснутый от долгого молчания и бесконечной усталости. Я повернула голову, превозмогая тошноту и головокружение.       В тени, прямо у изголовья циновки, сидел Нетеям. Фигура, подсвеченная лишь слабым мерцанием синих мхов, казалась выточенной из самой ночи — неподвижная, монолитная, пугающая своей застывшей решимостью. Он сидел на пятках, низко опустив плечи. В этой позе не осталось ничего от того гордого, безупречного воина, который утром вел отряд в патруль, отдавая приказы четким, стальным голосом.       Память услужливо подбросила звуки его приближающихся шагов перед провалом в сон. Сын вождя находился здесь уже давно. Кожа всё еще блестела от влаги, а с кончиков заплетенных косичек на пол медленно падали тяжелые капли. Казалось, он не просто пришел из-под дождя, он провел под ним часы, прежде чем решиться войти внутрь, или же несколько раз выходил на открытые террасы Келутрала, пытаясь охладить бушующую внутри ярость и вину. Ливень снаружи не утихал, и запах озона, смешанный с ароматом мокрой земли, шлейфом тянулся за ним, вступая в конфликт с едким, травяным духом обители Мо’ат.       Вдох дался с трудом, грудную клетку словно сковало железным обручем. Лихорадка, вызванная человеческим свинцом, всё еще бродила по венам, заставляя пальцы правой руки мелко подрагивать на краю циновки. Каждое движение отзывалось тупой, вязкой болью, словно тело все еще пыталось понять, где заканчивается рана и начинается жизнь. — Ты здесь, — слова прозвучали как шелест сухой травы. Горло саднило, каждое движение языка давалось с трудом, будто в глотку насыпали пригоршню песка.       Нетеям вздрогнул, будто вырываясь из какого-то тяжелого, темного оцепенения. Салли подался вперед, и я почувствовала исходящий от него холод ночного леса. — Я никуда не уходил, — негромко ответил он. Голос был хриплым, надломленным. — Я был здесь с той самой секунды, как Кири ушла. Сменил её сразу же, Тирен. Всё то время, пока ты спала... я был здесь.       Нетеям замолчал, и я увидела, как пальцы судорожно сжались на колене. Салли отвел взгляд в сторону костра, который уже почти превратился в серый пепел. — Твои крики были слышны даже на нижних ярусах, — глухо добавил он, и в интонации прорезалась такая глубокая, выжженная боль, что мне стало трудно дышать. — Там, на Совете... когда Мо’ат прижигала рану, голоса вождей затихали. Я видел, как у отца и Ка’лу прижимались к голове уши в тот момент. Никто не мог продолжать говорить о стратегии, пока Великое Древо вторило твоей боли. А я... я просто стоял там и слушал, как ты расплачиваешься за мою медлительность.       Он протянул руку. Пальцы, обычно такие уверенные на тетиве, на мгновение замерли в воздухе, прежде чем осторожно коснуться моей щеки. Прикосновение было невероятно бережным, почти невесомым, словно Нетеям боялся, что я рассыплюсь в прах от малейшего физического контакта. Но я чувствовала, как сильно напряжено его тело. Желваки на скулах так резко обозначились в полумраке, что лицо казалось маской древнего духа мщения. — Не смотри на меня так, — шепот сорвался с губ в попытке отвести взгляд, но ладонь, скользнувшая к челюсти, мягко, но властно удержала лицо. — Это просто рана, Нетеям. Она заживет. Мо’ат сказала, что кость цела. — Просто рана? — Салли не улыбнулся. Напротив, черты лица стали еще более жесткими, превращаясь в неподвижную маску, изваянную из темного камня. Янтарные глаза не сводили взгляда с повязки, словно пытались прожечь ткань, добраться до самой сути поврежденной плоти. — Я видел, как ты упала. В тот момент… всё, чему учил отец, все стратегии и кодексы, просто исчезли. Остался только звук выстрела и твой хрип. Я — командир этого отряда, Тирен. Задача командира видеть всё. Каждую траекторию, каждую тень в лесу. Но я позволил им ударить. Допустил, чтобы кровь Оматикайя пролилась из-за моей медлительности.       Пальцы правой руки предприняли попытку накрыть ладонь Нетеяма, но лишь бессильно скользнули по грубой циновке. Сил не хватало даже на этот короткий жест. Лихорадка выпила волю, оставив после себя лишь звенящую пустоту и осознание собственной немощи. — Ты не можешь отвечать за весь мир, Нетеям, — шепот едва преодолел сопротивление пересохшего горла. — Даже великие воины не могут контролировать полет каждой пули. Идет война. — Для тебя — должен был.       Голос прозвучал глухо и резко, как удар кремня о скалу. В этом коротком ответе не было лирических признаний или мягкости, только тяжелый, подавленный груз ответственности, которую он взвалил на свои плечи. Нетеям склонился чуть ближе, нарушая привычную дистанцию. Я чувствовала его дыхание, мерное, тяжелое, пахнущее озоном и мокрой хвоей. Ладонь, лежавшая рядом с моим плечом, напряглась так, что костяшки побелели, а ногти невольно впились в край подстилки. В этот момент он не был «идеальным сыном». Он был парнем, который впервые осознал, что его дисциплина не смогла защитить то, что ему дорого. — Мо’ат сказала, что яд будет мучить тебя еще несколько дней, — произнес он, и его интонации оставались сухими, почти официальными. — Ты не выйдешь в патруль, пока я не решу, что ты готова. Я лично проверю твой натяг лука, Тирен. Больше никаких рискованных маневров в одиночку. Я не дам тебе снова подставиться там, где должен был стоять я. И это не просьба.       Я хотела возразить, напомнить, что опыт позволяет мне самой решать, когда возвращаться в строй. Хотела привычно выставить перед собой стену из субординации и гордости, чтобы не дать этому парню пробраться под кожу. Но лихорадка и близость смерти в ущелье выжгли во мне все силы для притворства.       Я посмотрела на руку, лежащую рядом на циновке, широкую, исцарапанную лесом, всё еще влажную от дождя. И вместо того чтобы оттолкнуть, я медленно, превозмогая дрожь в пальцах, передвинула свою ладонь и накрыла его руку сверху. — Не уходи, — едва слышный выдох сорвался с моих губ прежде, чем я успела осознать. Гордость охотницы отступила перед этим липким, выматывающим страхом снова увидеть во сне, как он падает на камни каньона.       Нетеям на секунду замер. Я почувствовала, как под моей кожей мгновенно напряглись жилы, а дыхание на мгновение прервалось. В полумраке я увидела, как расширились его зрачки. Нетеям медленно перевернул ладонь вверх, переплетая пальцы с моими и крепко сжимая в ответном, почти отчаянном замке. Это не было нежностью в привычном смысле — это было то самое упрямое, непоколебимое присутствие воина, который не сдаст этот рубеж. — Спи, Тирен, — уже гораздо мягче произнес он. Голос наследника всё еще сохранял сталь, но теперь эта сталь была пропитана тихой, болезненной решимостью. — Я не уйду. До самого рассвета. Совет закончится не скоро, а мой пост сегодня — здесь. Контролировать твое состояние — сейчас моя задача.       Веки опустились сами собой. Боль в плече продолжала пульсировать тяжелым молотом, но то, как пальцы Нетеяма теперь надежно удерживали мои, создавало ощущение странной безопасности. Он не спасал раненую девчонку, воин охранял своего воина, свою Тень, и я впервые позволила себе просто быть под этой защитой. Кожа к коже, жар моей лихорадки встретился с холодом ночного дождя, пропитавшего тело Нетеяма. — Я на посту, Тирен, — был его последний ответ, холодный и твердый, как сталь клинка.       Тишина ниши снова наполнилась только шумом ливня. Пальцы Нетеяма на мгновение сжались крепче — тихий, упрямый знак того, что пост действительно занят. Тепло его ладони стало единственной точкой опоры среди пульсирующей боли. Шум дождя постепенно заглушил всё остальное, и сознание медленно провалилось в сон, пока рука в его хватке оставалась неподвижной.