Часть 19
1 апреля 2026 г., 06:19
И в этот самый миг, когда сознание уже готово было окончательно погрузиться в серый омут беспамятства, мои пальцы разжались. Я медленно отстранилась, позволяя её голове безвольно скользнуть обратно, и на секунду просто замерла, не чувствуя ничего: ни жара, ни боли, ни самой себя.
Сквозь монотонный, сводящий с ума гул яростного пламени и глухой, утробный грохот обрушивающихся многотонных ветвей, до слуха донесся звук. Он был тонким, дребезжащим, почти неживым в этом царстве стали и огня, но настолько отчаянным, что мгновенно пробил ледяной кокон оцепенения, в который я добровольно заковала себя рядом с телом матери.
Детский плач.
Голова дернулась вверх сама собой, шея отозвалась резкой болью, но взгляд уже лихорадочно сканировал пространство. Звук шел не из центральных залов и не со стороны открытых террас, где бушевал основной пожар, пожирающий вековые лианы. Тонкий вскрик доносился из глубины семейного яруса, из-под нагромождения массивных корней, которые переплетались в причудливый узор, образуя естественную глубокую нишу. Знакомое до боли место, там всегда хранились запасы сушеных ягод в кожаных мешках и мягкие ткани, пахнущие лесной хвоей.
Ноги сами понесли вперед, продираясь сквозь удушливую желтую завесу газа. Там, забившись в самую дальнюю, темную щель, скорчилась Туктирей. Крошечная девочка, чья синяя кожа теперь была покрыта слоем жирной, липкой сажи, прижимала худые колени к самому подбородку и захлебывалась в рыданиях, которые ежесекундно переходили в судорожный, надрывный кашель.
— Кири... Ло’ак... Пожалуйста... Мама! — маленький голосок сорвался, утопая в грохоте рушащегося мира.
Тук была совсем одна. Самая маленькая из Салли, брошенная в эпицентре катастрофы, в то время как великое Древо-Дом превращалось в гигантский факел. Внутри меня что-то оборвалось, уступая место вспышке ярости — обжигающей, первобытной, гораздо более сильной, чем жар пожара снаружи. Это пламя гнева мгновенно выжгло остатки шока.
— Тук?! — голос прозвучал хрипло, едва узнаваемо. — Великая Эйва, что ты здесь делаешь?!
Я подскочила к нише, едва не задевая плечом тлеющую опору, которая сыпала искрами прямо на волосы. Малышка вздрогнула, золотистые глаза, полные слез и невыносимого ужаса, расширились, когда она узнала меня. Девочка потянулась навстречу своими крохотными, дрожащими ручонками, словно я была последним якорем в этом тонущем мире.
— Тирен! — вскрикнула девочка, бросаясь в объятия. — Ты пришла! Ты за мной пришла!
Я прижала её к себе, чувствуя, как колотится крошечное сердце, быстро и неритмично, словно у пойманной лесной птицы. Но гнев в груди не утихал, он требовал ответов. В голове набатом стучали слова Мо’ат, сказанные там, на внешнем выступе: «Дети ушли первыми. Кири и Ло’ак увели Тук через нижние протоки». Цахик не могла лгать, она была уверена, что дети Салли в безопасности, внизу, под защитой корней и камня.
— Тук, слушай меня! — я слегка отстранила её, заставляя смотреть в глаза, хотя гарь разъедала веки. — Мо’ат сказала, что вы ушли вниз. Где Кири? Где Ло’ак? Почему они не с тобой?!
Малышка всхлипнула, размазывая сажу по щекам, и её губы задрожали так сильно, что слова едва складывались в предложения.
— Они... они сказали, что им нужно помочь. Сказали, что я маленькая и буду только мешать. Кири велела мне сидеть внизу, в самом низу, за камнями, и не высовываться...
Я стиснула зубы так, что челюсти свело судорогой. Старшие дети. Проклятые герои-недоучки. Ослепленные желанием доказать отцу свою значимость, они просто оставили её там, внизу, считая, что пара камней защитит от армады Небесных людей. Они бросили сестру ради призрачной возможности поучаствовать в битве, до которой их не допускали.
— И почему ты здесь? На этом ярусе? — я почти кричала, перекрывая гул падающей террасы находящейся на несколько ярусов выше.
— Мне стало очень страшно, Тирен! — Тук зашлась в кашле, хватаясь за мою шею. — Дым пришел снизу, и я испугалась, что не найду дорогу. Я хотела найти твою маму... Она всегда знала, что делать. Я поднялась сюда, я думала, она здесь... но я увидела... я увидела дерево... — она запнулась, указывая дрожащим пальцем в сторону рухнувшей балки, под которой покоилась моя мать. — Она не двигалась, Тирен! Она совсем не двигалась!
Холодная волна осознания накрыла с головой. Эта маленькая девочка видела всё. Она видела, как упало небо на женщину, которая заменила бы ей мать в этот страшный час. Тук пришла за спасением, а нашла лишь смерть и тишину. Гнев на Кири, Ло’ака и Паука теперь смешивался с невыносимой горечью. Они доверили младшую сестру случаю, и этот случай едва не стоил ей жизни.
— Клянусь духами предков... — выдохнула я, чувствуя, как кулаки сжимаются сами собой. — Они оставили тебя. Бросили одну в этом аду...
Я снова посмотрела на Тук. В её глазах плескалась такая безграничная, святая вера в то, что теперь всё будет хорошо, какой не заслуживал ни один взрослый в этот проклятый день. Девочка ждала, что я исправлю всё, потушу пожар и верну её в объятия Нейтири. Но я могла лишь одно — вытащить нас из этой печи.
Взгляд невольно скользнул назад, туда, где под завалом виднелась синяя рука матери. Сердце заныло с новой силой. Я могла бы попробовать еще раз. Могла бы попытаться найти какой-то рычаг, использовать лианы, содрать кожу с ладоней, но сдвинуть этот проклятый кусок коры. Я могла бы остаться здесь и умереть вместе с ней, сохранив верность до последнего вздоха.
Но Тук вцепилась в мои плечи, и её тепло, живое, пульсирующее тепло, стало тем самым решающим аргументом. Выбор был сделан не холодным рассудком, а той самой силой, что заставляет лес возрождаться после пожара. Защищать жизнь. Любой ценой. Даже ценой последнего прощания.
— Не смотри туда, Тук. Никогда больше не смотри, — прохрипела я, рывком подхватывая девочку на руки.
Она была совсем легкой, почти невесомой, словно все страхи выжали из неё жизнь. Я прижала голову к своему плечу так плотно, чтобы она не могла видеть огненные всполохи и то страшное место у очага. Пусть она чувствует только биение моего сердца и запах хвои, который еще чудом сохранялся на моей под слоем гари.
Я обернулась. Пелена дыма на мгновение расступилась, позволяя в последний раз увидеть очертания родного дома. Время застыло, превратившись в бесконечную, изощренную пытку. Это было не просто бегство — это было добровольное отсечение части собственной души. Я оставляла мать здесь, в этом огненном саване, чтобы спасти чужого ребенка.
Пол под ногами внезапно накренился, уходя вниз под опасным углом. Келутрал издал долгий, протяжный, почти человеческий стон, звук ломающегося хребта мира. Древо-Дом, наш великан, больше не мог держать собственный вес. Я не стала ждать. С Тук на руках я рванулась к самому краю яруса, туда, где когда-то висели плетеные гамаки и распускались ночные цветы, а теперь зияла только бездонная багровая пропасть.
Я прыгнула.
В ту самую секунду, когда подошвы оторвались от тлеющей коры, над головой раздался оглушительный, сокрушительный удар. Огромная, охваченная яростным пламенем ветвь, часть несущего свода всего яруса, окончательно сорвалась и с чудовищной силой рухнула именно туда, где мгновение назад стояла я. Она упала точно на то место, где лежала мама, погребая её под тоннами обломков и горящего пепла. Путь назад не просто был отрезан, он перестал существовать физически. Моё прошлое, моё детство, само лицо матери были стерты из этого мира навсегда, запечатанные тяжелым огненным могильником.
Падение казалось бесконечным. Ветер свистел в ушах, вырывая из легких последние остатки кислорода, который и так был отравлен гарью. Я сгруппировалась в воздухе, закрывая Тук своим телом, готовая принять любой удар о ветви нижних ярусов. Но удара не произошло.
Икран, чувствующий агонию через разорванную связь, спикировал из серого марева дыма. Я ощутила жесткую, горячую кожу его спины под собой за долю секунды до того, как мы могли превратиться в пыль о выступы корней. Перехватив поводья одной рукой, другой я продолжала судорожно прижимать к себе Тук. Мы взмыли вверх, прочь от рушащегося титана, и я видела, как внизу, в густом дыму, мечутся тени Оматикайя, лишившиеся всего.
Мы приземлились у южных склонов, где Эйва еще сохранила клочок нетронутой зелени. Здесь, среди корней огромных папоротников, собирались те, кому удалось вырваться из огненной ловушки. Воздух был тяжелым от пепла, он оседал на синей коже, превращая нас в призраков. Я соскользнула со спины икрана, едва удерживаясь на ногах, колени подкашивались, а мышцы горели так, словно по ним пропустили электрический разряд.
— Она была одна на верхнем ярусе, — мой голос прозвучал чуждо, надтреснуто, как будто говорил кто-то другой, давно мертвый и бесконечно бесстрастный. — Старшие оставили её. Просто бросили там, в дыму.
Мо’ат, чье лицо за эти часы постарело на целую эпоху, шагнула вперед. Она молча приняла у меня из рук всхлипывающую Тук, прижимая внучку к себе и окутывая своим теплом, словно пытаясь защитить от самой памяти об этом дне. Цахик посмотрела на меня, и в глубоком, мудром взгляде, который всегда видел души насквозь, я прочитала всё без слов. Она поняла, что я вернулась не одна, но и не с той, за кем уходила. Она увидела в моих глазах тот самый серый пепел, который сейчас толстым слоем засыпал наш священный лес.
— Тирен, дитя моё... Сядь. Тебе нужно омыть раны, — тихо сказала она, протягивая свободную руку к моим обожженным ладоням, на которых кожа вздулась пузырями.
Я отступила на шаг, и это движение было резким, дерганым. Омовение? Раны? Какое это имело значение теперь? Какая физическая боль могла сравниться с тем, как рвалась моя суть там, под пылающим сводом, когда я в последний раз видела руку матери? Боль в ладонях казалась чем-то бесконечно далеким, принадлежащим другой жизни, другому существу. Единственное, что я чувствовала — это пульсация в висках, ритмичный, тяжелый, молотящий стук крови, требующий только одного.
Расплаты.
— Останься, Тирен! Куда ты? — Эйтукан попытался приподняться со своего ложа из мха, но слабость и рана в боку заставили его со стоном снова откинуться на выпирающие корни. — Ты нужна здесь, девочка. Нам нужно организовать оборону, помогать тем, кто выжил...
Я посмотрела на него, и мой взгляд, должно быть, был по-настоящему страшен, потому что великий вождь на мгновение осекся. Я видела перед собой вождя клана, я видела Цахик, я видела сотни плачущих, раненых На’ви, но всё это казалось мне лишь картонными декорациями в чужом, злом и абсолютно бессмысленном сне. Внутри меня выжгло всё: сострадание, милосердие, страх. Осталась только пустота, заполненная горьким дымом.
— Выжившие уже здесь, — отрезала я, и мой голос был холодным, как воздух на вершинах Аллилуйя. — А те, кто сделал это еще живы. Они всё еще дышат нашим воздухом.
Я развернулась к икрану. Зверь чувствовал мою ярость каждой клеткой своего тела; глаза горели тем же недобрым, золотистым огнем, он скалился, обнажая острые клыки и выпуская когти в мягкую почву, разрывая её в клочья. Я не слышала тихой мольбы Мо’ат, не слышала отчаянного крика Тук, которая звала меня по имени, пытаясь вырваться из рук бабушки. В моей голове больше не осталось места для сочувствия, для общего горя или слез. Осталась только твердая, как обсидиан, и острая, как наконечник стрелы, ненависть.
Небесные люди отняли у меня мать. Они сожгли мой дом, превратив древо предков в гору углей. Заставили меня выбирать между мертвыми и живыми, нанося рану, которая никогда не затянется. И теперь я собиралась вернуть им этот долг. С процентами.
Я вскочила в седло. Новое соединение цахейлу отозвалось в теле вспышкой чистой, незамутненной агрессии. Мы стали единым механизмом мести. Икран взревел, и этот звук, полный первобытной ярости, перекрыл стоны раненых и шум далекого пожара. Одним мощным, взрывным толчком лап мы оторвались от земли, вонзаясь обратно в серое, отравленное химикатами небо.
Я возвращалась на линию фронта не для того, чтобы защищать. Я возвращалась, чтобы убивать. И каждый яростный взмах крыльев зверя приближал меня к той самой точке кипения, где я собиралась выплеснуть всё то черное пламя, что теперь бушевало в груди вместо сердца. Нетейам, Джейк с его стратегиями, приказы Калу, военная тактика — всё это больше не имело для меня ни малейшего значения. Теперь это была моя личная война. Мой собственный путь крови.
Небо над Пандорой окончательно превратилось в грязное месиво из жирной сажи и багровых отсверков пламени, но по мере того, как я уходила прочь от Келутрала, гарь становилась чуть менее плотной, уступая место тяжелому серому туману. Я летела опасно низко, почти задевая животом икрана верхушки гигантских папоротников, которые в этой части леса еще сохраняли свою сочную, насмешливо-живую зелень. Глаза, красные от дыма и соли невыплаканных слез, механически, с пугающей четкостью сканировали пространство под собой. Я искала врага. Искала любую живую цель, на которой могла бы выместить ту ледяную ярость, что сковала мои внутренности.
Под крылом зверя проплывал участок старого леса, который огонь еще не успел поглотить физически, но который уже задыхался, умирая в густом, неподвижном мареве, принесенном ветром от великого пожарища. Здесь древние деревья стояли молчаливыми, скорбными стражами, и именно здесь мой инстинкт разведчика, отточенный годами бесшумных вылазок в глубокий тыл врага, заставил каждую мышцу тела напрячься до предела.
Я заметила движение.
Это не был хаотичный, продиктованный паникой бег испуганных животных, спасающихся от удушья. Это не было и отступление моих соплеменников, На’ви всегда двигались иначе, более размашисто, доверяя лесу, сливаясь с его ритмом даже в моменты величайшей опасности. То, что я видела внизу, сквозь рваные клочья тумана, было глубоко чуждым самой природе этого места. Группа темных фигур перемещалась короткими, выверенными перебежками, от ствола к стволу, идеально прикрывая друг друга. В их движениях чувствовалась отвратительная, сухая точность хорошо смазанных машин. Та самая тактическая слаженность, которой Джейк Салли месяцами пытался обучить наших воинов, но здесь она была доведена до абсолютного, бездушного автоматизма.
В груди кольнуло недоброе, острое предчувствие. Я резко, почти грубо натянула поводья, уводя икрана в сторону, в густую, пахнущую прелью крону массивного дерева в паре сотен метров от замеченной группы.
— Стой. Тихо, — едва слышно прошептала я, разрывая ментальную связь цахейлу.
Зверь лишь едва слышно, понимающе щелкнул клювом. Я на мгновение прижалась лбом к его горячей морде, безмолвно приказывая ждать здесь и не издавать ни единого звука, даже если само небо решит рухнуть на землю. Он понял. Я соскользнула со спины, бесшумно, словно лист, приземлившись на толстую, покрытую влажным ковром мха ветвь. Здесь, внизу, дым стелился по самой земле плотным одеялом, создавая идеальное прикрытие для того, кто привык быть невидимой тенью.
Я перешла на землю. Босые ноги коснулись родной, израненной почвы, и на мгновение мне почудилось, что я физически ощущаю, как вся Пандора содрогается от боли где-то глубоко под моими пятками. Но я мгновенно заглушила в себе это чувство. Сейчас я не была сострадающей дочерью леса, а хищником, вышедшим на след тех, кто осквернил мой дом и превратил его в пепел.
Я кралась вперед, почти не касаясь поверхности земли, буквально перетекая из одной густой тени в другую. Каждая травинка, каждый выступающий корень под ногами были моими союзниками. Я знала, как распределить вес тела, чтобы даже самый сухой лист не посмел хрустнуть, знала, как замереть в середине шага, если коварный ветер внезапно решит изменить направление. Дым, который душил и ослеплял остальных, для меня стал верным соратником, он размывал силуэт, превращая меня в мстительного призрака среди черных стволов.
Расстояние сокращалось. Вибрация воздуха принесла первые звуки, которые заставили мои уши плотно прижаться к голове в инстинктивном жесте агрессии. Это не был свист или гортанные, певучие выкрики На’ви. Это был резкий, лающий говор на языке Небесных людей, но голоса при этом звучали странно, неестественно. В них была глубина, объем и пугающая мощь, совершенно несвойственная обычным людям в их неповоротливых железных костюмах.
Я замерла за массивным, морщинистым стволом дерева-шептуна, чьи длинные воздушные корни свисали до самой земли, образуя естественную, надежную завесу. Сердце билось ровно, почти замедленно, «боевой транс» охотника вытеснил все лишние эмоции, оставив в сознании только холодный, математический расчет. Я осторожно отодвинула кончиком пальца влажную лиану и посмотрела вперед.
То, что предстало перед взором, заставило меня на секунду забыть, как дышать.
Это были На’ви. По крайней мере, внешне они выглядели почти как мы: та же синяя кожа с мерцающим узором, тот же высокий рост, длинные, нервные хвосты. Но на них была надета человеческая пятнистая форма, плотно облегающая мускулистые тела, на бедрах висели тяжелые кобуры с массивными пистолетами, а в руках они сжимали огромные штурмовые винтовки, которые казались игрушками в их мощных синих пальцах. Они двигались и переговаривались между собой как закаленные в боях солдаты, но в них не было ни капли того священного уважения к лесу, которое впитывается нами с первым вздохом. Они стояли на древнем, священном мху в своих тяжелых армейских ботинках, безжалостно втаптывая его в грязь, и один из них грубо сплюнул на землю, что-то рыкнув на английском.
Рекомбинанты. Демоны, облаченные в нашу кожу. Кошмар, сошедший со страниц самых темных легенд. Но самое страшное и невыносимое было не это. В центре, окруженные этими вооруженными до зубов чудовищами, на коленях, со связанными за спиной руками, стояли дети.
Ло’ак. Кири. Паук.
Глядя на них, я почувствовала, как внутри меня что-то окончательно лопнуло. Ло’ак выглядел побитым, на скуле алел свежий кровоподтек, но в глазах всё еще горел тот самый упрямый, безрассудный огонь, который так часто приводил его к беде. Кири сидела неподвижно, взгляд был устремлен в пустоту, словно она пыталась уйти вглубь леса, скрыться там, где эти монстры не смогут её достать. Паук, маленький и беззащитный в своей маске, испуганно озирался, явно осознавая, что их положение за гранью катастрофы.
— ...Тихо, вы, синие недоноски! — донесся до чуткого слуха хриплый, пропитанный высокомерием голос одного из рекомбинантов. — Полковник скоро будет здесь. Он захочет лично посмотреть на улов, так что не вздумайте попортить товар раньше времени.
Пальцы сами собой, повинуясь древнему инстинкту выживания и мести, потянулись к тяжелому луку за спиной. Внутри всё буквально вопило, содрогаясь от желания выпустить острую стрелу прямо в желтый, насмешливый глаз этого существа, посмевшего топтать священную землю Оматикайя. Но холодный рассудок заставил тело замереть, сливаясь с корой могучего дерева-шептуна. Врагов было слишком много. Пятеро, шестеро... и у каждого в руках вороненая сталь огнестрельного оружия, способного превратить живую плоть в кровавое решето за долю секунды. Верных икранов рядом с детьми не наблюдалось, по всей видимости, звери либо были сражены огнем с небес, либо улетели, когда юных всадников грубо прижали к земле тяжелыми армейскими ботинками.
Пленники были одни. И спасительница тоже была одна.
Взгляд скользил по взъерошенному Ло’аку и застывшей Кири. Я понимала, что если не вмешаться немедленно, дети никогда не вернутся к очагу Джейка Салли. А если совершить хоть одну ошибку, выдать себя раньше времени — все лягут здесь, в этом задымленном, пахнущем смертью подлеске.
Началось медленное, тягучее, как древесная смола, обхождение поляны. Требовалось найти идеальную позицию, позволяющую видеть каждый сектор, каждое движение врага. Нужно было понять, где находится тот, кого эти демоны называли «полковником». Каждое мизерное движение было пропитано абсолютной тишиной. Тело буквально впитывалось в рельеф деревьев, становясь продолжением лесного шума, шороха листвы и треска пожара. Плотный дым продолжал прибывать со стороны Древа-Дома, и в душе теплилась благодарность Эйве за это серое, спасительное одеяло.
Внезапно со стороны донесся шум тяжелых, уверенных шагов и отчетливый треск ломаемых веток, кто-то шел напролом, не заботясь о скрытности. Рекомбинанты на поляне мгновенно подобрались, выравнивая строй и вскидывая винтовки в четком приветствии. Из тумана, медленно и величественно, вышла фигура, превосходящая остальных ростом и массивностью. На синей груди этого существа не было бронежилета, только простая армейская майка. В глазах светился холодный, лишенный всякого сочувствия, расчетливый ум старого хищника, привыкшего загонять добычу до изнеможения.
Это был он. Тот самый демон, который привел огненный шторм в наш мир. Тот, чья воля направляла ракеты в сердце Келутрала.
Дети Салли выглядели жалко и затравленно. Ло’ак дернулся в тщетной попытке освободиться, когда один из солдат в человеческой форме грубо толкнул подростка прикладом в спину.
Я замерла в ветвях, чувствуя, как внутри всё заледенело от первобытной, обжигающей ненависти. Полковник остановился в самом центре поляны, заложив руки за спину. Он окинул детей долгим, оценивающим взглядом, в котором сквозило почти брезгливое, холодное любопытство.
— Ну, посмотрите на это, — заговорил он, и его голос, низкий, вибрирующий и чуждый этому лесу, разрезал воздух, как зазубренное лезвие. — Семейный подряд Салли. Я-то думал, папаша научил вас хоть чему-то полезному, кроме того как эффектно прятаться в кустах и пачкать морды грязью.
Я прислушивалась, ловя каждое слово. Английская речь Небесных людей всегда казалась мне набором резких, лающих звуков, лишенных певучести нашего языка, но я понимала смысл. Не всё, не каждое тонкое созвучие, но общую суть я улавливала отчетливо. В моей памяти всплыли долгие часы, проведенные в «Яме», где Паук вечно ковырялся в каких-то обломках человеческого железа. Он часто болтал без умолку, переводя мне названия инструментов или выкрикивая фразы, которые слышал от ученых.
«Учи, Тирен, пригодится, когда придется слушать их приказы», — смеялся он тогда, не зная, насколько пророческими окажутся его слова в этот черный день. Теперь эти обрывки знаний складывались в моей голове в четкую картину их жестокости.
Ло’ак резко вскинул голову. Несмотря на то, что его тонкие синие запястья были безжалостно стянуты жесткими пластиковыми хомутами, в золотистых глазах не было ни тени покорности, только чистая, концентрированная ярость.
— Мой отец тебя уже один раз убил, — выплюнул он, переходя на ломаный английский, чтобы враг точно его понял. Голос мальчика сорвался от едва сдерживаемого крика. — Сделает это и второй раз. Ты просто пустая оболочка. Труп в нашей коже.
Один из рекомбинантов, стоявший ближе всех, с размаху замахнулся, чтобы ударить подростка, но главарь лениво, почти небрежно поднял руку, останавливая подчиненного коротким жестом. Он подошел к Ло’аку вплотную, возвышаясь над ним, как монолитная скала, и медленно присел на корточки, чтобы оказаться на одном уровне с горящими глазами.
— Твой отец, сынок, — это предатель своего вида, — почти ласково произнес Полковник, и от этой вкрадчивой интонации у меня по позвоночнику пробежал ледяной холод. — Он бросил своих, чтобы играть в спасителя лесных обезьян. И посмотри, к чему это привело. Ваш великий дом догорает за моей спиной. Ваша раса медленно вымирает. А вы сидите здесь, в этой грязи, и преданно ждете, что он придет и совершит чудо? У меня для тебя плохие новости: Джейк Салли сейчас слишком занят попытками просто не подохнуть самому под нашими ракетами.
— Не смей так говорить о нем! — выкрикнула Кири. В её голосе зазвучала странная, пугающая и вибрирующая сила, от которой листья над моей головой на мгновение затрепетали. Она не плакала, в отличие от Тук, которую я оставила с Мо’ат. Её глаза светились каким-то потусторонним, лихорадочным светом, словно сам лес смотрел через них. — Ты ничего не понимаешь, демон. Ты слеп. Эйва видит каждое твое движение. Ты здесь — чужеродное тело. Этот лес... он уже начал тебя переваривать. Скоро он выплюнет тебя обратно в пустоту.
Мужчина медленно повернул голову к ней, и на его жестком лице промелькнула тень усмешки, кривой, злой и лишенной тепла.
— Эйва? — он коротко хохотнул, и этот звук был сухим, как треск ломающейся сухой коры под сапогом. — Девочка, проснись. Ваше мифическое божество не помогло вам остановить «Валькирии». В этом мире всегда побеждает тот, у кого калибр больше и воля тверже.
Он перевел тяжелый взгляд на Паука, который неподвижно сжался рядом с Кири, пытаясь стать как можно незаметнее в своей поцарапанной дыхательной маске. Полковник сузил глаза, вглядываясь в человеческого детеныша, который выглядел среди На’ви как диковинное насекомое.
— А ты у нас кто такой? — спросил он тише, и в его голосе впервые проскользнуло нечто похожее на узнавание, смешанное с замешательством. — Человеческий щенок в лесу? Одичавший? Майлз... неужели это ты?
Паук промолчал, только еще крепче, до белых костяшек, сжал кулаки за спиной, но я видела, как его плечи мелко, едва заметно дрожат.
— Забавно, — пробормотал он, обращаясь скорее к своим наемникам, чем к пленникам. — Салли подбирает даже наши объедки. Воспитывает человеческого пацана как одну из этих синих тварей. Какое извращенное зрелище. Это просто... неправильно.
Ло’ак снова дернулся в яростной, безнадежной попытке освободиться, когда один из солдат толкнул подростка прикладом в поясницу. Мальчик не удержался и ткнулся лицом в мокрый, покрытый гарью мох.
— Сиди тихо, хвостатый ублюдок! — рявкнул наемник, довольно скалясь.
Этот жест, полный бессмысленной, мелкой жестокости, стал той самой последней каплей, окончательно переполнившей чашу моего терпения. Глядя на то, как эти существа унижают детей моего клана, как они глумятся над нашей верой и безжалостно топчут священную землю своими тяжелыми армейскими подошвами, я почувствовала, как во мне окончательно умирает всё доброе и светлое. В этот миг моя связь с лесом стала абсолютной, колючей, острой и первобытной. Каждая изогнутая ветка над головой, каждый хаотичный, ленивый завиток ядовитого дыма теперь работали на меня.
Рука медленно, без единого шороха, вытянула из колчана две длинные стрелы с тяжелым оперением. Наконечники были густо, до матовой черноты, вымочены в яде нервно-паралитического действия — одном из самых страшных и охраняемых секретов лесных лекарей, который мы берегли только для самых темных времен. И эти времена, будь они прокляты, настали.
Я видела врага в профиль. Он стоял пугающе близко к детям, любая малейшая ошибка, любое дрожание пальцев могло стоить им жизни. Но я не собиралась ошибаться. Тень матери, её незримое присутствие, казалось, стояло прямо за моим плечом, направляя руку и удерживая дыхание.
— Забираем их, — холодно скомандовал Полковник, разворачиваясь к своим людям и не глядя больше на детей. — Живыми. Джейк Салли обязательно придет за своим выводком, и вот тогда мы закончим это затянувшееся дело раз и навсегда.
«Нет», — подумала я, медленно натягивая тугую тетиву до самого уха, чувствуя, как дерево лука сопротивляется моей силе. — «Сегодня ты никого отсюда не заберешь. Сегодня ты узнаешь, что лес умеет не только гореть, но и мстить».
Я прицелилась в того рекомбинанта, что стоял ближе всего к Ло’аку, держа палец на спусковом крючке своей винтовки. Весь окружающий мир сузился до одной-единственной точки, пульсирующей вены на синей шее врага. Ярость, копившаяся во мне с того самого момента, как рухнула первая терраса в Древе-Доме, теперь превратилась в острую, как обсидиановое бритва, ледяную концентрацию.
Один глубокий, медленный вдох, вобравший в себя запах горелого леса и сырого тумана, и тетива запела короткую, смертоносную песню. Первая стрела ушла в полет, становясь почти неразличимой в сером мареве дыма. Оперение лишь едва слышно чиркнуло по воздуху, прежде чем наконечник вонзился точно в мягкую, незащищенную кожу шеи самого рослого из солдат. Наемник даже не успел осознать свою гибель, просто захлебнулся собственной горячей кровью, издал короткий булькающий звук и рухнул лицом в липкую грязь. Не успел труп коснуться израненной земли, как вторая стрела нашла свою мишень, другого рекомбинанта, который как раз начал оборачиваться на странный шум за спиной. Наконечник вошел точно в глазницу, мгновенно обрывая всякую связь разума с телом.
— Контакт! — успел взреветь один из оставшихся, лихорадочно вскидывая тяжелую винтовку, но мгновение было упущено безвозвратно.
Оставаться в спасительной тени больше не имело смысла. Тело взорвалось яростным, давно копившимся движением. Вылетев из подлеска, словно выпущенный из пращи тяжелый камень, не оставляя врагам ни секунды на то, чтобы навести прицелы. Прыжок был длинным, хищным и пугающе точным. Прежде чем первый из противников успел надавить на стальной спусковой крючок, синяя тень уже оказалась в самом эпицентре их тактического построения. Нож из прочной кости крупного лесного зверя, зловеще блеснул в багряном свете догорающего леса, рассекая воздух по идеальной дуге.
Они были поразительно жесткими в ближнем бою. Несмотря на силу и рост На’ви, в каждом их движении читалась чуждая этому телу выучка, прямая, выверенная, лишенная природной текучести. Рекомбинанты двигались быстро, но их скорость была иной: не текучей, как у охотников леса, а рубленой, выстроенной на инстинктах солдата, привыкшего к коридорам, приказам и четкой траектории удара.
Я скользила между ними, словно горный поток, противопоставляя их прямолинейной агрессии собственную текучесть. Один из солдат резко шагнул вперед, пытаясь сомкнуть пальцы на моем горле, но легкий прогиб спины увел её из-под захвата, и в тот же миг локоть с хрустом врезался в солнечное сплетение противника, выбивая из него воздух.
И тут на пути встал самый крупный из группы. Огромный, широкоплечий гигант, чье синее лицо с печатью многолетней, выжженной в сознании жестокости. Откинув в сторону бесполезную в такой свалке винтовку, противник пошел на сближение с голыми руками, абсолютно уверенный в превосходстве собственной массы. Движения великана были мощными, тяжелыми, каждый такой замах мог с легкостью переломить позвоночник, достигни он цели.
— Иди сюда, мелкая дрянь!
Отступление не входило в планы. В голове всплыли уроки, которые когда-то давались Нетейаму под покровом тихой ночи, когда лес вокруг казался мирным.
Будь водой. Не пытайся сопротивляться грубой силе, мягко направляй её мимо себя.
Противник бросился вперед, намереваясь захватить тело в железные тиски огромных рук. Каждое напряжение мускулов врага виделось как в замедленной съемке, каждое намерение читалось в движении плеч. В тот критический момент, когда толстые пальцы почти коснулись кожи, последовал резкий уход вниз. Тело проскользнуло под центром тяжести великана. Стопы плотно вжались в почву, и, используя весь импульс атакующего, охотница подставила жесткую подножку, одновременно резко дернув врага за поясницу.
Гигант потерял равновесие. Колоссальный вес в одно мгновение превратился в злейшего врага. Солдат пошатнулся, тщетно пытаясь удержаться на ногах, но шанса на спасение не последовало. В молниеносном развороте нож опустился точно в основание черепа, туда, где сплетение нервных узлов наиболее уязвимо. Это был не просто техничный удар, а вложение всей накопленной ярости, всей пульсирующей боли за потерянную мать и сожженный дом.
Враг рухнул. Глухо, тяжело, подобно срубленному вековому дереву. Тело содрогнулось в конвульсии и окончательно замерло, подняв в воздух облако серой пыли и пепла. Оставшиеся солдаты на секунду оцепенели, будучи шокированы тем, с какой пугающей быстротой их лучший боец был выведен из строя «дикаркой».
Я выпрямилась, тяжело и прерывисто дыша. Волосы растрепались, выбившись из привычных плетений, а кожа была покрыта жуткой смесью сажи, пота и чужой, темной крови. В глазах не осталось места для жалости или сомнений. Только ледяное, обжигающее обещание неминуемой смерти. Я стояла посреди их нарушенного круга, до побелевших костяшек сжимая костяной нож, и краем глаза видела, как Кири и Ло’ак смотрят на меня с надеждой и плохо скрываемым ужасом. Младшие дети Салли никогда не видели меня такой. Они не знали, что в тихой Тени живет древний зверь, готовый разорвать любого, кто посмеет посягнуть на её мир.
Двое выживших наемников начали медленно обходить меня, беря в классические клещи. Солдаты уже не смеялись, их лица превратились в маски из сосредоточенности и страха. Теперь во взглядах рекомбинантов читалась предельная настороженность — демоны наконец осознали, что перед ними не просто легкая добыча, а воплощенное возмездие самой Пандоры.
— Ты поплатишься за это, синяя тварь, — прошипел один из них на языке людей, выхватывая длинный армейский нож из чехла на бедре.
Я лишь оскалилась в ответ, обнажая клыки в безмолвном, свирепом вызове. Я перехватила нож обратным хватом, чувствуя, как мышцы ног пружинят, готовые сорваться с места. Лес вокруг нас словно сгустился, прислушиваясь к исходу этой битвы.
Дым на мгновение расступился, но не от порыва ветра, а от стремительного, яростного движения, разрезавшего плотное марево. Когда наемник уже занес свой тяжелый армейский нож для удара, а острие моего костяного лезвия было готово впиться в его потную синюю шею, из густой, колышущейся пелены папоротников, точно два грозных призрака, порожденных самой Пандорой, вырвались наши воины.
Рул и Тсауни.
Соратники возникли так внезапно, что демоны в человеческой форме на мгновение опешили, теряя тактическое преимущество. Рул, чье лицо было искажено такой ледяной яростью, какую никогда прежде не доводилось видеть у этого обычно спокойного и рассудительного охотника, буквально протаранил пространство между мной и нападавшими. Мощное плечо воина с глухим звуком врезалось в грудь наемника, отбрасывая того на несколько метров назад, прямиком в колючие заросли. Рул тут же развернулся, тяжело и хрипло дыша; кожа лоснилась от пота, копоти и свежих царапин, оставленных лесом.
— Уводи их, Тирен! — голос прозвучал как удар хлыста, как приказ, не терпящий ни секунды промедления или возражений. — Живо! Я задержу эту падаль!
Тяжелое копье было выставлено вперед, закрывая собой меня, Кири, Ло’ака и испуганного Паука. В позе Рула читалась непоколебимая, почти фатальная решимость, охотник был готов стать живым щитом, превратиться в несокрушимую преграду, лишь бы мы успели скрыться в спасительной лесной чаще.
В это же самое время Тсауни столкнулась в яростной схватке с одним из рекомов. Противник был огромен, в два раза шире Тсауни, облачен в тяжелые пластины брони, но воительница не отступила ни на шаг. В тонких пальцах блеснули короткие, изогнутые клинки, и девушка закружилась вокруг наемника в смертоносном, изящном танце, стараясь быстрыми выпадами достать до уязвимых сочленений его экипировки.
— Бегите! — выкрикнула Тсауни, гибко уклоняясь от сокрушительного кулака гиганта, который с треском впечатался в ствол дерева рядом с ее головой. — Мы их удержим, клянусь Эйвой!
Сердце разрывалось между детьми Салли и жгучим желанием встать плечом к плечу с теми, кто пришел на помощь в самую черную минуту. Но взгляд Рула, брошенный через плечо, суровый, требующий повиновения, был однозначным. Пальцы с силой сжали локоть Ло’ака, толкая подростка в сторону густых, нетронутых огнем зарослей, а резкий жест приказал Кири и Пауку следовать за нами без оглядки.
Но истерзанный лес не хотел отпускать своих детей так просто. Гул десантного челнока Небесных людей нарастал где-то прямо над кронами, заставляя листву дрожать от вибрации мощных двигателей, а сухая стрельба со стороны других групп рекомбинантов становилась всё ближе, окружая поляну кольцом неизбежности.
Я оглянулась всего на мгновение, и эта короткая вспышка навсегда выжглась в памяти раскаленным клеймом. Тсауни двигалась идеально, словно сама была воплощением молнии. Удары находили цель, заставляя гиганта рычать от боли и бессилия, когда сталь вскрывала его кожу. Но почва под ногами, обильно пропитанная кровью, пеплом и жирной сажей, стала предательски скользкой. Когда воительница заходила на очередной вираж, намереваясь нанести решающий удар в шею врага, ее нога соскользнула с влажного корня.
Этой доли секунды рекомбинанту хватило.
Гигант не стал бить наотмашь. Он с животной быстротой перехватил тонкое запястье Тсауни, дернул девушку на себя с такой нечеловеческой силой, что послышался сухой хруст костей. Другим движением враг выхватил тяжелый, широкий тесак, висевший у него на бедре. Я видела всё это словно в замедленной съемке: то, как Тсауни отчаянно пытается восстановить равновесие, как ее зрачки расширяются в осознании неминуемой беды, и как холодная сталь наемника с глухим, тошнотворным звуком погружается в плоть.
— ТСАУНИ! — мой крик разорвал воздух, перекрывая гул пожара и рокот небесных машин.
Мир начал рушиться во второй раз за этот бесконечный, проклятый день. Сначала потеря матери под сводами Древа-Дома, теперь гибель подруги на моих глазах. Тсауни медленно осела на изуродованный мох, ее клинки выпали из ослабевших пальцев, с жалобным звяканьем ударившись о камни. Гигант с силой вырвал тесак, и багровая кровь На’ви брызнула на его пятнистую форму, смешиваясь с грязью и пеплом Пандоры.
Но Тсауни была жива. Она упала на бок, судорожно прижимая ладонь к ране, из-под которой толчками выходила жизнь. Ее взгляд на мгновение встретился с моим, в нем не было упрека, только тихая, угасающая мольба. Подруга всё еще хотела, чтобы я ушла, чтобы спасла тех, кто стоял за моей спиной. Она отдала свою кровь, чтобы дать нам эти несколько секунд форы.
Рул, увидев падение подруги, издал вопль ярости. Он бросился на гиганта, совершенно забыв о собственной защите, орудуя копьем как одержимый. А я стояла, словно приросшая к месту, чувствуя, как внутри что-то окончательно и безвозвратно обрывается. Воздух стал невыносимо тяжелым, дым — горьким, как сама смерть. Тсауни лежала на земле, и ее жизнь медленно утекала в жадную, иссушенную пожаром почву.
Гигант повернул окровавленную морду в мою сторону и оскалился. Он наслаждался этим моментом, черпая силы в моей очевидной боли.
— Тирен, уходи! — Рул едва сдерживал напор второго выжившего наемника, который начал поливать его свинцовым дождем из винтовки. — Спасай детей, Эйва тебя побери!
Кири закрыла рот ладонями, подавляя рыдание, Ло’ак замер в немом ужасе, а Паук смотрел на происходящее с выражением такого глубокого, непереносимого отвращения к своим сородичам, что его лицо казалось застывшей маской.
— В лес. Живо! — сорвалось у меня, и, не дожидаясь никакой реакции, резко толкнула Кири и Ло’ака в спины, буквально вминая их в густую, влажную зелень папоротников. Паук дернулся последним, застыв на мгновение с выражением запредельного ужаса, но одного свирепого взгляда хватило, чтобы человеческий мальчишка тоже сорвался с места. Им нужно было бежать. Сейчас. Без оглядки, не слушая стоны умирающего леса и не оборачиваясь на запах крови соплеменников.
Я уже была готова последовать за ними, раствориться в тенях и увести детей Салли к спасительным скалам, как вдруг пространство поляны прошил голос, от которого по хребту пробежала ледяная судорога.
— Эй! Ты, героиня! — выкрикнул Полковник.
Голос не был криком ярости; в нем слышалось тяжелое, властное спокойствие человека, который привык, что мир останавливается по его команде. Я уже занесла ногу для первого прыжка в подлесок, мышцы бедер были натянуты, как струны, готовые катапультировать тело в защитную глубину чащи. Но этот оклик, резкий, как щелчок кнута, заставил меня застыть на месте вопреки всякой логике.
Я медленно, словно против собственной воли, обернулась. Сквозь колышущуюся завесу серого дыма, пропитанного гарью и смертью, я снова увидела главного демона. Он стоял неподвижно, широко расставив ноги, а на коленях прямо перед ним, стоял Рул.
На синем лице Полковника, вспоротом когтями и ветками, застыла маска жуткого, хищного удовлетворения.
— Куда-то торопишься? — спросил он, и на этот раз я поняла каждое слово, каждую издевательскую ноту в его гортанном английском. — Ты ведь только что устроила здесь настоящую бойню, детка. Неужели думала, что я позволю тебе просто уйти в закат после того, как ты вырезала моих ребят?
Я стояла, вросшая в землю, чувствуя, как липкий пот смешивается с сажей на лбу. В моей голове билась только одна мысль: «Бегите, Ло’ак! Уходи, Кири!». Каждый миг, что демон тратил на меня, был подарком для них. Но цена этого подарка была слишком высока.
Полковник сделал шаг вперед. Движения рекомбинанта были тяжелыми, хищными, лишенными малейшей спешки. Палач протянул руку и с отвратительной, будничной легкостью намотал длинную косу Рула на кулак, заставляя голову На'ви мучительно запрокинуться назад. Другой рукой он медленно, словно растягивая удовольствие и давая мне время осознать каждое мгновение грядущего ужаса, поднес лезвие ножа к шее.
— Нет... — сорвавшийся голос был тише шелеста падающего на пепелище пепла.
Ноги сами сделали шаг по направлению к ним. Рука потянулась вперед, пальцы растопырились в безнадежной, безумной попытке дотянуться сквозь пространство, схватить Рула, выдернуть из этой кровавой петли. Время вдруг стало густым и липким, как древесная смола. Зрение фиксировало, как каждая капля пота стекает по измученному лицу брата, как губы пытаются что-то произнести, но изо рта выходила лишь розовая кровавая пена, пузырящаяся в уголках губ.
Демон поймал этот полный отчаяния взгляд. Глаза встретились — холодный, расчетливый человеческий металл против живой, пульсирующей боли На'ви. Враг не смотрел на жертву. Демон смотрел исключительно на меня, наслаждаясь абсолютным бессилием свидетеля, точкой окончательного эмоционального слома. На губах Полковника заиграла та самая улыбка, последняя улыбка дьявола, увидевшего триумф смерти над надеждой.
Одним резким, скупым и профессиональным движением лезвие рассекло горло Рула.
В этот миг мир перестал существовать. Все звуки исчезли мгновенно. Рев вертолетов, отчаянные крики детей, гул всепожирающего лесного пожара — всё это захлопнулось, оставив сознание в абсолютном, звенящем и пустом вакууме. Крик, который, должно быть, рвался из самой глубины истерзанной груди, не достиг собственного слуха. Всё существо сузилось до одной-единственной точки: до последнего хрипа парня, который сегодня на рассвете обещал, что мы вместе вернемся под своды Древа-Дома.
Свет жизни уходил из золотистых глаз. Радужка стремительно тускнела, становясь похожими на холодные, безжизненные камни. Тело Рула обмякло в руках солдата, и тот с брезгливой миной разжал пальцы, позволяя мертвому воину рухнуть лицом в грязь, смешанную с кровью раненой Тсауни.
Оцепенение сковало мышцы, превращая кровь в лед. Невозможно было пошевелиться или вдохнуть раскаленный воздух. Вся боль Пандоры, весь пепел погибшего дома обрушились сверху одной неподъемной плитой. Взгляд застыл на неподвижном теле, а в голове, как заезженная пластинка, крутились последние слова: «Я задержу их, уводи детей». Рул сдержал слово. Друг отдал за клан всё.
Полковник небрежно отбросил окровавленный нож и, даже не удостоив труп мимолетным взглядом, отдал короткий, резкий приказ подчиненным. Выжившие рекомбинанты начали лихорадочно вставлять новые магазины в винтовки, наводя стволы в сторону зарослей. Солдаты собирались довершить начатую работу.
— Тирен! — этот крик, полный отчаянного, почти детского страха, прорезал вакуум, в который превратилось мое сознание.
Ло’ак. Это был Ло’ак. Он первым вырвался из вязкого дыма. Вместо того, чтобы бежать вглубь леса, как я приказала, этот упрямый, несносный мальчишка сделал ровно то, чего я боялась больше всего. Он вернулся. Подросток подлетел вплотную, с силой хватая за плечо, его пальцы впились в кожу так сильно, что кости заныли. За ним, спотыкаясь о корни и задыхаясь от едкого дыма, бросилась Кири. Лицо девочки было залито горькими, смешанными с сажей слезами, но в золотистых глазах горела суровая, неженская решимость. Паук тоже оказался рядом, лихорадочно оглядываясь и закрывая лицо руками от жара.
— Бежим! Уходим, быстрее! — кричал Ло’ак, тщетно пытаясь сдвинуть мое окаменевшее тело с места.
Его голос доносился словно из-под толщи воды. Чужие руки на плечах не ощущались, тепло их тел казалось чем-то далеким и нереальным. Зрение, обостренное до предела, фиксировало только одно — расширяющееся, пульсирующее пятно темной крови на примятой траве, там, где только что оборвалась жизнь брата. Полковник тем временем, не обращая внимания на вновь появившихся детей, медленно поднимал свой тяжелый пистолет, выцеливая новую мишень с ледяным спокойствием профессионального мясника.
— Тирен, пожалуйста! — Кири вцепилась в ладонь, ее ногти глубоко впились в кожу, вызывая резкую вспышку острой боли.
Этот физический укол на долю секунды вернул разум в реальность. Я посмотрела на них, на этих идиотов, которые рискнули всем, что я только что им даровала ценой крови Рула и Тсауни. Они должны были быть уже далеко, за пределами слышимости, за завесой вековых деревьев. Но привязанность, эта проклятая верность, которую Джейк Салли вложил в их сердца, потянула их обратно в самое пекло.
— Они убьют нас всех! Рул хотел, чтобы мы жили! Посмотри на меня, Тирен! — голос Кири сорвался на хрип.
Эти слова прорезали вакуум. «Рул хотел». Жертва не должна была стать напрасной из-за их глупого, безрассудного благородства. Жизнь, которую Рул отдал секунду назад, не могла быть брошена под ноги Полковнику просто потому, что дети Салли не умели бросать своих.
Втроем подростки буквально силой потащили мое оцепеневшее тело вглубь леса. Ноги вначале волочились по земле, голова безвольно качалась от шока, пока в легкие не ворвался новый поток раскаленного, горького воздуха. Ло’ак и Паук подхватили меня под руки, почти неся весь мой вес на себе, в то время как Кири, ведомая каким-то внутренним чутьем леса, отчаянно расчищала путь в густом, колючем подлеске, ломая ветки, которые в обычное время мы бы даже не посмели задеть.
Сзади раздались первые выстрелы. Свинцовые пули с противным свистом пролетали над самыми головами, с мясом вгрызаясь в кору древних деревьев, расщепляя древесину и поднимая тучи острых, жалящих щепок. Рекомбинанты открыли шквальный огонь вслепую, надеясь достать нас сквозь плотный дым и листву, пока мы еще были в пределах их досягаемости. Но лес, даже израненный, даже объятый пламенем, всё еще старался укрыть своих детей. Густая завеса сажи окутала наши фигуры, а сплетения вековых лиан стали естественной преградой для человеческого металла.
Паук, знавший тактику Небесных людей и их манеру боя лучше любого из нас, вел группу сложными, ломаными зигзагами. Дыхание человеческого мальчика было тяжелым, маска покрылась толстым слоем копоти, но он не останавливался ни на секунду, постоянно дергая меня за руку, заставляя бежать быстрее. Он помогал Ло’аку удерживать мое равновесие, пока контроль над собственными мышцами постепенно возвращался тело.
Сначала это были механические, неуклюжие шаги, сопровождаемые тошнотой и головокружением, но постепенно боевой инстинкт, пробужденный той первобытной яростью на поляне, снова взял верх над горем. Мышцы начали действовать на автомате. Взгляд снова стал различать призрачную тропу, уши улавливали щелчки затворов позади, стопы точно знали, куда нужно наступать, чтобы не соскользнуть на окровавленном мху. Но внутри... внутри всё было выжжено до самого основания. Там не осталось ни страха перед демонами, ни робкой надежды на мирный исход, только холодная серая пустота, такая же мертвая и неподвижная, как пепел Келутрала.
— Зачем вы вернулись? — голос прозвучал как сухой треск ломающейся кости, когда мы наконец нырнули в глубокий овраг, скрытый от тепловизоров рекомов густой тенью скального навеса. — Вы должны были бежать!
Ло’ак остановился на секунду, вытирая кровь и пот с лица. Его глаза светились той же упрямой искрой, что и у его отца.
— Мы не бросаем своих, Тирен. Никогда. Даже если ты сама приказываешь нам это сделать.
Я посмотрела на него и почувствовала, как к горлу подкатывает горький ком. Они были героями в своем понимании, но для меня они были просто детьми, которые едва не превратили величайшую жертву Рула в бессмысленную потерю. Однако времени на споры не было.
— Куда теперь? — хрипло выдохнул Ло’ак, прислушиваясь к рокоту «Скорпионов», кружащих над лесом.
— К восточным корням, — коротко бросила я, перехватывая нож поудобнее. — Там пещеры. Туман скроет наш след, если мы успеем до того, как они поднимут в воздух тепловизоры.
Движение продолжалось через темный, призрачный лес. Дым здесь стелился по самой почве, превращая корни в причудливых, пугающих чудовищ, готовых схватить за ноги. Группа шла молча, экономя каждое дыхание. Кири иногда прерывисто всхлипывала, Ло’ак так сильно стискивал зубы, что я слышала костный скрежет, а Паук постоянно оборачивался, чутко реагируя на каждый шорох за спиной.
Путь казался бесконечным кошмаром. Приходилось обходить очаги открытого пожара, где земля дышала жаром, перебираться через поваленные, еще горячие обугленные стволы и прятаться в глубоких трещинах скал, когда над кронами с ревом проносились тяжелые машины людей, обдавая нас потоками горячего воздуха. Мое тело работало четко, как отлаженный механизм, но душа чувствовала себя мертвой. Я была словно сломанная кукла, которую завели и заставили шагать вперед во имя спасения этих детей, чья доброта едва не стала их могилой.
Наконец, впереди забрезжил слабый, мерцающий свет костров. Это не был огонь разрушения — это был свет очага тех, кто сумел выжить в этом аду.
Группа вышла к подножию огромных скал, где среди защитных корней и пещер остатки Оматикайя разбили временный лагерь. Фигура Мо’ат стояла у входа в одну из пещер, она казалась хрупкой и одновременно величественной на фоне багрового, затянутого тучами неба. Эйтукан, с наспех перевязанной раной, сидел неподалеку, тяжело опираясь на боевое копье, его взгляд был полон невыразимой печали.
Когда четверо измученных, окровавленных теней вышли из дыма, в лагере мгновенно воцарилась тяжелая, гнетущая тишина.
Руки, до этого механически поддерживавшие Ло’ака и Кири, разжались. Дети были буквально «сданы» на руки подбежавшим воинам и встревоженным старейшинам.
— Они здесь, — мой голос прозвучал сухо и плоско, напоминая треск лопнувшей коры.
Маленькая Тук с пронзительным криком, полным облегчения, бросилась к брату и сестре, обхватывая их тонкими ручками. Мо’ат подошла ближе, ее взгляд метался от одного внука к другому, проверяя раны, пока не остановился на мне.
Я стояла покачиваясь от внезапно нахлынувшей, свинцовой усталости. Дети были спасены. Пленники возвращены в лоно семьи. Но за этот успех была заплачена цена, которую мой разум еще не знал, как осознать и пережить. Взгляд упал на собственные ладони, они были покрыты толстым слоем сажи, чужой крови и пыли Пандоры. В этот момент, глядя на Тук, которая испуганно прижималась к старшей сестре, пришло четкое осознание: эта война только начинается. И та Тирен, которая умела искренне смеяться вместе с Тсауни и Рулом, навсегда осталась там, на залитой кровью поляне, под тяжелым сапогом синего демона.
Я сделала шаг назад, прочь от тепла костров, прочь от рук Мо’ат, которая пыталась коснуться моего плеча. Взгляд был устремлен в ту сторону, откуда мы только что пришли, в черную пасть леса, поглотившую моих друзей.
— Я возвращаюсь.
— Нет! Тирен, стой! — Ло’ак рванулся ко мне, хватая за запястье. Пальцы, перепачканные в грязи и крови, судорожно вцепились в мою кожу. — Там всё кишит этими тварями! Тебя убьют!
— Пусти, — я не посмотрела на Ло’ака, чья рука всё еще покоилась на моем предплечье. Я смотрела в пустоту, но видела там образы, от которых кровь стыла в жилах. — Я не оставлю их там. Они не должны лежать в этой грязи, под тяжелыми сапогами палачей. Эйва не найдет их души в этом железном смраде, который они принесли с собой. Тсауни... она истекала кровью на том мху. Я должна вытащить её, пока не стало слишком поздно.
Кири тоже подошла, прохладная ладонь осторожно легла на мое другое предплечье. Девочка пыталась передать мне ту мягкость, ту глубокую связь с живым миром, которую всегда носила в себе, но сейчас я была мертвым камнем, абсолютно неспособным впитывать свет или сострадание. Во мне жила только тьма.
— Пожалуйста, Тирен, — прошептала она, и в её гортанных звуках задрожали слезы. — Ты сделала достаточно. Ты спасла нас. Если ты уйдешь туда сейчас, ты просто погибнешь вслед за Рулом. А Тсауни... Тсауни может быть уже далеко, с Эйвой.
Это «спасла нас» стало роковой искрой, упавшей в открытый чан с горючим. Вся та боль, которую я сдерживала изо всех сил, всё то спасительное оцепенение, которое помогало мне, механически переставляя ноги, тащить их через лес, мгновенно испарились. Они уступили место первобытной, ослепляющей, животной ярости, требующей выхода.
Я резко, с колоссальной силой, которой сама от себя не ожидала, рванула руки в стороны. Ло’ак отлетел на шаг, Кири покачнулась, едва удержавшись на ногах. Я развернулась к ним всем существом, и хищный оскал, обнаживший клыки в багровом свете костров, заставил даже опытных воинов, стоявших поодаль, инстинктивно схватиться за рукояти ножей.
— Спасла вас? — я сделала тяжелый шаг к Ло’аку, буквально нависая над ним. Дыхание было прерывистым, в горле клокотал глухой, угрожающий рык. — Вы должны были быть в глубоком укрытии, под защитой камней и старейшин! Почему вы были на той поляне? Кто дал вам право играть в великих воинов, когда само небо падает на землю и Келутрал корчится в огне?!
Ло’ак попытался что-то возразить, его губы задрожали, в глазах мелькнул протест, но я не дала ему вставить ни единого слова, заглушая его своим гневом. Моя рука молниеносно метнулась вперед, я мертвой хваткой схватила его за края кожаного доспеха на груди, с силой притягивая испуганное лицо к своему.
— Почему я нашла Тук на верхних ярусах Келутрала? — закричала я, и голос, сорванный дымом, жутким эхом отразился от каменных сводов пещеры. — Она была одна! Совсем одна в пылающем, рушащемся аду, забившись в крошечную щель у очага, пока вы, «великие герои», бежали сломя голову смотреть на битву взрослых! Вы оставили маленькую сестру умирать в огне, потому что вам, видите ли, было скучно сидеть в тени ветвей?!
Кири в ужасе закрыла лицо руками, её плечи сотрясались от беззвучных рыданий. Тук, испуганная моим криком и яростью, спряталась за спину Мо’ат, глядя на меня огромными, полными ужаса глазами. Но я не могла остановиться. В моей голове, застилая собой реальность пещеры, стояли образы Тсауни, падающей на мох, Рула, чье горло вскрыла холодная сталь рекома, и бездыханное тело матери, придавленное исполинским деревом.
— Тсауни ранена и брошена, — я выплюнула эти слова прямо в лицо Ло’аку, видя, как в глазах напротив гаснет упрямство. — Рул мертв. Моя мать сгорела под раскаленными обломками Древа-Дома, потому что я не могла бросить старейшин и бежать за ней одной! И ради чего всё это? Ради того, чтобы вытаскивать вас из капкана, в который вы залезли по собственной глупости?!
Я с силой оттолкнула парня, и Ло’ак, не удержавшись, упал на колени, не смея больше поднять на меня глаз. Я медленно обвела яростным взглядом всех присутствующих: израненных, покрытых ожогами охотников, плачущих женщин, Мо’ат, которая стояла неподвижно, как изваяние из древнего дерева. И, наконец, мой взгляд упал на Эйтукана.
Великий вождь сидел на каменном выступе. Его рана была глубокой, повязка полностью пропиталась свежей кровью, но лицо оставалось непроницаемым. В глазах я увидела то, что искала, ту же боль, ту же горечь, и то, чего боялась больше всего. Подтверждение моих слов.
— Мои соплеменники были правы, — я сказала это тихо, почти шепотом, но в наступившей гробовой тишине каждое слово весило тонну и било, как молот по наковальне. — Весь клан шептался об этом в тени ветвей, пока вы не слышали, пока вы наслаждались защитой клана. Мой народ говорил горькую правду.
Я посмотрела на Кири, на Ло’ака, на Паука, который сжался у стены пещеры.
— Ваша семья приносит Оматикайя только смерть и проблемы. Куда бы вы ни пошли, за вами следует война. Вы — магнит для этого уничтожения. Они возвращаются из-за Джейка. Потому что он для них цель. Пока он здесь — люди будут идти по следу. И клан будет умирать.
Слова были как отравленные стрелы, пущенные в упор. Я видела, как они вонзаются в детей, как Ло’ак сжимается, словно от реального физического удара, как Кири бледнеет. Это была горькая, страшная истина, которую никто не решался произнести вслух из уважения к Торуку Макто, но сегодня, когда Келутрал перестал существовать, у меня больше не осталось ни единой причины, чтобы хранить молчание. Их безрассудство стоило мне слишком дорого.
Я снова перевела взгляд на Эйтукана. Я ждала, что он вскочит, что он изгонит меня за такие слова о его зяте и внуках. Но старый вождь не шевельнулся. В его взгляде не было гнева. Только тяжесть… и что-то, что он не позволял себе признать вслух. Он знал. Он видел, как клан тает, как его дочь теряет покой, как лес превращается в кладбище. Вождь знал, что я озвучила мысли каждого второго охотника, который сегодня потерял свою семью.
— Мы были свободны, — прохрипела я, чувствуя, как силы покидают меня. — Мы жили в мире. А теперь… теперь от нас остались только раны. И пепел.
В груди всё горело, а в голове стучала только одна мысль: Тсауни. Я должна была вернуться. Каждая секунда промедления была предательством. Но когда я сделала шаг к выходу из пещеры, дорогу мне преградила Мо'ат.
Цахик положила прохладную ладонь мне на лоб, и я почувствовала, как связь с Эйвой, которую я так отчаянно пыталась разорвать, снова восстанавливается.
— Тсауни в руках Эйвы, — тихо проговорила она. — Если её время еще не пришло, Она укажет ей путь. Но твой путь сейчас здесь. Ты нужна клану. Ты нужна детям, которых ты так жестоко обвинила.
— Не надо, — я вскинула руку. — Не говори мне о воле Эйвы. Не сегодня. Сегодня Эйва отвернулась от нас, потому что мы впустили демонов в свое сердце и назвали их братьями.
Я развернулась на пятках, с желанием побыстрее вернуться на ту злосчастную поляну.
Ло’ак не остался на месте. Мои слова, полные яда и правды, прошили его насквозь, но вместо того чтобы отступить, он, ведомый лихорадочным чувством вины и отчаяния, бросился следом в густую тень скал.
— Тирен! Стой! Пожалуйста! — его голос сорвался, превратившись в надтреснутый мольба. — Я не хотел... мы думали... мы просто хотели помочь!
Я резко, почти по-звериному, развернулась. Прежде чем Ло’ак успел сделать еще один шаг, тетива моего лука уже была натянута до самого уха. Оперение стрелы коснулось щеки, а каменный наконечник замер в считанных сантиметрах от его груди, прямо напротив сердца.
Мальчик замер так резко, что едва не потерял равновесие. Золотистые глаза, полные слез, расширились от ужаса, глядя на острие, которое не дрожало.
— Еще один шаг, Ло’ак, — прошипела я, обнажая клыки в оскале. — И я клянусь Эйвой, эта стрела найдет свою цель.
— Тирен... ты не... — он запнулся, глядя на мои руки, покрытые засохшей кровью.
— Теперь я понимаю, — перебила я его, и каждое мое слово было подобно удару хлыста. — Я долго наблюдала за тем, как Джейк Салли срывается на тебя. Я видела его гнев, разочарование, и мне всегда было жаль тебя. Я думала, что отец слишком строг, что он не видит в тебе того огня, что горит в нем самом. Но теперь мне всё ясно.
Я сделала полшага вперед, не опуская лука.
— Он знает, кто ты на самом деле, Ло’ак. Ты не воин. Ты — стихийное бедствие. Ты — эгоистичный ребенок, который жаждет славы и одобрения так сильно, что готов платить за это жизнями других. Знаешь, почему Рул сейчас лежит там, с перерезанным горлом?! Знаешь, почему Тсауни истекает кровью?!
Слова «Потому что ты их убил» уже были на кончике моего языка. Они жгли нёбо, готовые сорваться и окончательно уничтожить этого мальчишку, превратить жизнь в бесконечный кошмар. Я видела по его лицу, что он ждет именно этих слов. Он уже съежился, подсознательно принимая мой смертный приговор.
Я сглотнула горький ком, останавливая себя в последний миг. Пальцы на тетиве побелели от напряжения.
— Я не Джейк, — выдохнула, и в этом шепоте было больше угрозы, чем в крике. — Твой отец будет наказывать тебя, будет заставлять чистить седла или лишит права летать. Он будет пытаться «исправить» тебя, потому что любит. Но у меня нет на это времени.
Я чуть сильнее натянула лук, так что древко жалобно скрипнуло.
— Если сделаешь еще хоть один шаг, если ты еще раз решишь «помочь» там, где тебя не просили — я выпущу стрелу. И не промахнусь.. Я не шучу, Ло’ак. Уходи к своей семье.
Ло’ак стоял неподвижно, его плечи мелко дрожали. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но из его груди вырвался только надрывный, сухой всхлип. Он понял. Понял, что та невидимая нить, которая связывала нас раньше, не просто натянулась — она лопнула с оглушительным треском.
Я не стала ждать ответа. Резко опустив лук, но не убирая стрелу, я развернулась и растворилась в густых, затянутых дымом зарослях. Лес принял меня, окутывая тишиной и запахом гари. Я шла быстро, не оборачиваясь, чувствуя, как за спиной остается свет костров и разбитые сердца тех, кого я спасла.
Впереди была только тьма и пепел Пандоры. И где-то там, в этой тьме, лежали те, кто заслуживал моей верности гораздо больше, чем живые.
