Обратная сторона долга

      Утро началось не с привычного многоголосья джунглей, а с какой-то вязкой, тягучей тишины, которая липла к коже хуже ночного тумана. Обычно в этот час лес Оматикайя напоминал разворошенный муравейник: крики лесных пролемулов перекликались с резким свистом синекрылых птиц, а под ногами вечно кто-то шуршал, вгрызаясь в сочную мякоть опавших плодов. Но сегодня Пандора словно онемела.       Я сидела на корточках возле зарослей светящегося папоротника, сжимая в пальцах костяной нож. Моей задачей на это утро был сбор целебных кореньев для Мо’ат, старая Цахик всегда ворчала, если сок успевал высохнуть до того, как его смешают с мазями. Однако рука замерла, так и не коснувшись мягкой, влажной земли. Воздух казался неподвижным, застывшим, как смола внутри священного дерева.       Внимательно прислушавшись, я попыталась уловить хоть один знакомый звук. Ничего. Даже ветер перестал играть с широкими листьями, и те застыли, словно вырезанные из изумрудного камня. Это было неправильно. Великая Мать никогда не молчит без причины. Эйва всегда дышит вместе с нами, её пульс чувствуется в каждом движении травы, в каждом вздохе лесного зверя. Но сейчас этот пульс словно замер.       Встав в полный рост, я медленно огляделась. В нескольких шагах от меня пушистые хвосты пролемулов, обычно мелькавшие в кронах, исчезли. Животные не просто затихли, они скрылись в самых глубоких, самых темных дуплах, словно пытаясь слиться с древесиной. Природа затаила дыхание, ожидая удара, который должен был вот-вот обрушиться на её хрупкие плечи.       Глубокий вдох принес с собой не привычный аромат влажного мха и ночных цветов, а странный, едва уловимый привкус. Озон? Или металл? Горло слегка запершило, и внутри кольнуло недоброе предчувствие. Я знала этот страх. Он был древним, заложенным в самой крови На’ви, но сегодня он ощущался иначе — холоднее и острее.       Тишина внезапно лопнула. Это не был резкий звук, скорее низкое, едва различимое вибрирование где-то на самом пределе слуха. Сначала показалось, что это просто кровь шумит в ушах от долгого напряжения, но вибрация нарастала. Она шла не из воздуха, а откуда-то из-под земли, передаваясь через босые ступни прямо к позвоночнику.       Почва дрогнула. Едва заметно, как если бы огромное чудовище перевернулось во сне глубоко под корнями Келутрала. Рокот становился всё отчетливее — тяжелый, ритмичный, механический. Это не было похоже на гнев Эйвы или раскаты грома перед тропическим ливнем. Гром всегда живой, он катится по небу, затихая и возобновляясь. Этот же звук был мертвым. В нем чувствовалась монотонная, безжалостная мощь металла, пожирающего всё на своем пути.       Небесные люди.       Сердце пропустило удар и пустилось вскачь, как испуганный илиус в зарослях. Мы знали о выжженных северных рощах, о том, как медленно и верно сталь вгрызается в плоть леса ради новой стройки. Всё было готово для нашего налета: стрелы отравлены, икраны накормлены, расчеты Калу проверены десятки раз. Но этот гул… он не принадлежал обычному патрулю, который должен был пассивно охранять границы захваченной территории и линии вырубки. Так звучит не один «Скорпион», лениво кружащий в поисках цели. Так звучит приближение конца.       Я подняла голову к небу. Сквозь плотную завесу листвы было трудно что-то разобрать, но я видела, как стаи диких икранов вдалеке сорвались со своих гнезд. Огромные тени закрыли свет, устремляясь прочь от этого механического рокота. Если охотники неба покидают свои территории, значит, враг уже здесь, и его мощь сметает всё на своем пути.       Звук превратился в постоянный, давящий на череп шум. Я чувствовала, как дрожат листья на кустах, как мелкие камешки подпрыгивают на тропе. Земля Пандоры стонала под тяжестью этих машин, и этот стон отдавался болью в моих собственных костях.       Это было оно. Не случайная стычка патрулей в густых зарослях, не короткий спор из-за границ выжженной земли. Это было масштабное, холодное и методичное продвижение — то самое, о котором со страхом шептались охотники Оматикайя у вечерних костров, когда Джейк Салли замолкал, глядя в огонь. Небесные люди подошли слишком близко. Враг больше не прятался в стальных крепостях Адских Врат, выжидая нашего хода. Железные демоны шли за нами сами, и их поступь была слышна за многие километры, разрывая тишину священного леса.       Пальцы до белизны суставов сжали костяную рукоять ножа на поясе, хотя внутри билось четкое осознание: против этого нарастающего гула кусок кости и дерево — ничто. Нужно было возвращаться. Нужно было предупредить тех, в Келутрале, кто еще не почувствовал эту зловещую дрожь почвы, кто еще верил в тишину сегодняшнего полудня. Ноги сами понесли тело обратно к Древу-Дому, мимо застывших, словно в оцепенении, исполинских стволов и спрятавшихся в норы зверей. Лес за спиной словно закрывался, уходя в глубокую, глухую оборону, становясь в одно мгновение чужим и пугающе холодным.       Каждый шаг давался с трудом — вибрация воздуха вокруг становилась настолько плотной, что казалось, будто приходится продираться сквозь невидимую стену из чистого шума. Перед глазами застыла одна единственная картина: огромные, хищные тени транспортных шаттлов, застилающие свет Эйвы и превращающие день в механические сумерки. Мы слишком долго жили в ожидании этого дня, планируя свой удар, выверяя каждую стрелу в арсенале Калу, но теперь, когда этот миг настал раньше срока, реальность оказалась куда страшнее любых рассказов и опасений.       Величественный Келутрал уже показался впереди. Исполинские ветви Древа-Дома гордо взмывали ввысь, в самое небо, но на фоне этого техногенного, мертвого гула даже наше священное пристанище впервые показалось уязвимым, почти хрупким. Удалось разглядеть первых воинов, в панике выбегающих на террасы; охотники задирали головы, тщетно пытаясь разглядеть угрозу за плотной пеленой облаков и листвы. Страх, копившийся в лесу всё утро, наконец-то достиг сердца нашего клана, отравляя воздух предчувствием великой беды.       Едва ступни коснулись нижних ярусов Древа-Дома, как иллюзия мирной жизни клана окончательно рассыпалась в прах. Келутрал гудел, словно растревоженное гнездо лесных ос, в которое ткнули раскаленным прутом. Воздух, обычно напоенный ароматом сладкой смолы и пряных благовоний, теперь казался отравленным — он стал тяжелым, липким от запаха пота сотен встревоженных тел и той специфической горечи, которую выделяет кожа На’ви в моменты смертельной опасности. Пришлось пробираться сквозь густую толпу, кожей чувствуя, как паника передается через случайные касания локтей и расширенные зрачки соплеменников, которые еще утром беззаботно смеялись у реки.       Грохот икранов, тяжело приземляющихся на посадочные террасы, перекрыл общий гул голосов. Это были не обычные охотники, вернувшиеся с добычей. Группа разведчиков, которую Джейк Салли отправил к северным границам еще на рассвете, вернулась раньше срока, и вид этих воинов заставил толпу в ужасе расступиться. Звери были покрыты серой сажей и жирным пеплом, крылья некоторых икранов пугали опаленными краями, а синяя кожа всадников была расчерчена кровавыми полосами от хлестких ударов веток. В глазах выживших застыло отражение самого ада, который они только что покинули; воины едва держались в седлах, их пальцы судорожно впивались в выросты на шеях животных. — Всем собраться у центрального костра! — Громовой голос Джейка Салли разрезал хаос, не терпя ни секунды промедления.       В этом выкрике не осталось ничего от того добродушного отца, которого удавалось видеть в редкие часы семейного круга Салли. Сейчас перед кланом стоял Торук Макто. Солдат, чья воля была тверже обсидиана.       Я протиснулась вперед, к самому кругу совета. Сердце болезненно сжалось, когда в первых рядах воинов я увидела отца. Калу стоял неподвижно, его мускулистая спина была напряжена до предела, словно тетива натянутого лука. На лице, обычно таком теплом и мягком в домашнем кругу, застыла маска суровой, непоколебимой решимости. Наставник не обернулся, когда я встала неподалеку, но было заметно, как дрогнули пальцы, сжимающие тяжелое копье. Он чувствовал мое присутствие. Понимал, что этот совет — начало конца нашего привычного мира.       Джейк стоял в центре, лицо было искажено гневом и предельной сосредоточенностью. Рядом с ним один из разведчиков, задыхаясь от кашля и сплевывая серую пыль, выкладывал страшные вести. Слова падали в тишину огромного зала, словно раскаленные камни в холодную воду. — Они не просто идут, Макто... Они выжигают всё живое. Лес мертв на многие мили вокруг нас. Небесные люди используют «огненный дождь», их железные машины изрыгают пламя, которое невозможно потушить ни водой, ни молитвой. Они прокладывают дорогу сквозь саму плоть Пандоры. Деревья падают, звери сгорают заживо в своих норах, не успев даже проснуться.       По залу пронесся тихий, полный невыносимой боли стон. Оматикайя — народ леса, и слышать об уничтожении деревьев было всё равно что присутствовать при убийстве близкого родственника. — Им нужен анобтаниум, — голос Джейка звучал сухо и жестко, лишенный всяких эмоций, кроме холодной ярости. — Разведка подтвердила: самые крупные залежи скрыты прямо под корнями нашего Древа-Дома. Они не остановятся, пока не вывернут его из земли. Для них наш дом — это просто досадное препятствие. Кусок дерева, мешающий их машинам двигаться вперед.       Я видела, как сжались кулаки отца. Для клана Келутрал был всем: колыбелью, защитой, живой памятью о предках. Мысль о том, что Небесные люди собираются уничтожить его ради серых камней, казалась не просто войной, а святотатством, выходящим за рамки понимания. — Мы не станем ждать их здесь, как легкая добыча в ловушке, — продолжал Джейк, и в его манере говорить проступило что-то чуждое, принесенное из того, другого мира. Это были приказы командира, лишенные той гибкости и текучести, что свойственны На’ви. — Мы встретим их на дальних подступах. Все боеспособные охотники — на икранов. Мы ударим сверху, используя туман и дым как единственное прикрытие. Мы обязаны задержать их продвижение любой ценой!       Мобилизация началась мгновенно, превращая Древо-Дом в гудящий военный лагерь. Это не было похоже на радостную подготовку к большому празднику охоты. Это была подготовка к кровавой бойне. Воины начали наносить на кожу боевой раскрас — резкие, агрессивные полосы черного и темно-синего пигмента, превращающие лица в маски яростных духов.       В этой круговерти тел мой взгляд мгновенно выхватил Нетейама. Он стоял чуть поодаль от вождя, методично проверяя тетиву своего лука. Но это был не тот парень, с которым удавалось тайно тренироваться в ночной тишине, не тот юноша, чей шепот согревал в заводи водопада. На лице уже красовалась боевая раскраска, широкая темная полоса пересекала переносицу, делая взгляд золотистых глаз пугающе холодным. Плечи были расправлены, подбородок гордо поднят. В каждом отточенном движении сквозила идеальная, почти пугающая дисциплина воина, готового выполнить любой приказ.       Я остановилась в шаге от него. Запах гари от костров, на которых грели смолу для стрел, забивал легкие, но здесь, рядом с ним, всё еще слабо пахло озоном и той свежестью, которую мы принесли с ночного водопада. — Нетейам, — позвала я тихо, стараясь, чтобы голос не дрогнул под тяжестью нависшего над Древом-Домом рокота.       Он не обернулся сразу. Пальцы, длинные и мозолистые, продолжали методично проверять оперение каждой стрелы в колчане. Движения были скупыми, лишенными малейшей суеты. Казалось, тот юноша, который вчера расплетал свои косы в теплой заводи, остался там, в призрачном тумане прошлого, а передо мной стоял чужак в боевом раскрасе. — Тебе лучше остаться в арсенале, Тирен, — произнес он наконец. Голос Нетейама звучал непривычно низко, вибрируя той же сталью, что и голос его отца. — Помогать с распределением яда. Здесь тебе не место. — Мое место там, где мой лук, — отрезала я, делая еще шаг и заставляя парня наконец посмотреть на меня.       Когда наши взгляды встретились, сердце болезненно сжалось. Темная полоса краски, делала лицо хищным, почти неузнаваемым, но в глубине золотистых зрачков я увидела то, что он так тщательно пытался скрыть от клана. Там не было страха перед смертью — там была ледяная, выжигающая нутро тревога за тех, кто оставался за его спиной. За Тук, за Кири... и за меня.       Нетейам медленно опустил руку со стрелой. Его взгляд, обычно такой сдержанный, скользнул по моему левому плечу. Уголок его губ, испачканных темной краской, едва заметно дернулся. — Ты едва можешь натянуть тетиву до конца, — прошептал он, и в этом шепоте прорезалась та самая нежность, от которой внутри всё переворачивалось. — Не лги мне. Я видел, как ты морщилась на совете, когда Калу задел тебя плечом. — Я выстрелю столько раз, сколько потребуется, — я подошла вплотную, так, чтобы наши плечи соприкоснулись, игнорируя правила приличия и косые взгляды патрульных, носившихся с охапками стрел. — Не смей просить меня остаться в корнях, Нетейам. Только не сегодня.       Воин вздохнул, и этот звук был полон такого тяжелого, взрослого смирения, что мне на мгновение захотелось сорвать с него эту страшную боевую раскраску и увести обратно к ночным водопадам, в тишину и светящуюся воду. Он поднял руку, медленно, словно каждое движение в этом тяжелом воздухе стоило ему огромных усилий, и коснулся тыльной стороной ладони моей щеки. Кожа парня была сухой и горячей от лихорадочного ожидания боя. — Я не прошу, — выдохнул Нетейам, склоняясь к самому уху так близко, что дыхание опалило кожу, заставляя на миг забыть о нарастающем гуле машин. — Я требую только одного: держись в моем звене. Справа. Не смей вырываться вперед, как бы тебе ни хотелось доказать свою силу. Слышишь? Если я потеряю тебя из виду в этом дыму... я не смогу вести остальных. Мое сердце остановится раньше, чем в него попадет пуля. — Я буду твоей тенью, — пообещала я, накрывая его горячую ладонь своей. — Тирен! — Голос отца, острый как клинок, заставил меня вздрогнуть и отпрянуть.       Калу подошел стремительно, тяжелая рука легла мне на плечо, прямо рядом со шрамом. Хватка была такой сильной, что я почувствовала каждый палец сквозь кожу. В его глазах, обычно мудрых и спокойных, я увидела проблеск того самого первобытного страха, который он отчаянно пытался скрыть под маской воина Оматикайя. — Иди к матери, — приказал он, и тон не допускал возражений. — Помоги ей собрать младших и Мо’ат. Вы должны уйти вглубь Древа, в нижние залы, где корни прочнее камня. Если небо вспыхнет — не высовывайтесь. Оставайся с матерью. Это мой приказ как твоего отца. — Я полечу с тобой, отец! — голос задрожал, но я выпрямила спину. Плечо отозвалось тупой болью, но я не отвела взгляда. — Ты сам учил меня, что раненый охотник вдвое хитрее здорового. Ты сам говорил, что я готова!       Я увидела, как дрогнули его ноздри. — Я не могу запереть тебя в корнях, если твой дух уже в небе, — сказал он, и это было самое честное признание, которое я когда-либо от него слышала. — Но слушай меня внимательно. В этом бою нет места гордости или суете, которой грешит Ло’ак. Есть только выживание. Не пытайся быть героиней, Тирен. Пытайся остаться живой.       Он резко развернулся, не давая ни единого шанса возразить, и зашагал к своему икрану. Я смотрела в спину, чувствуя, как внутри закипает горькая обида пополам с липким ужасом. Вокруг сотни воинов уже вскакивали на зверей, взмывая в воздух с пронзительными боевыми кличами. Рев сотен крыльев создавал в замкнутом пространстве Келутрала такой мощный поток воздуха, что он едва не сбивал с ног, вздымая облака пыли.       Джейк отдавал последние распоряжения, его голос перекрывал крики птиц и плач детей. Всё было подчинено одной цели — уничтожению врага. И глядя на Нетейама, который последним взмыл в небо вслед за отцом, бросив на меня короткий, полный немой мольбы взгляд, я поняла: мир, в котором мы могли быть просто парой, просто На’ви, сгорел еще до того, как упала первая бомба небесных людей.       Рев сотен крыльев превратил внутренние ярусы Древа-Дома в гигантский барабан, который выбивал дробь прямо в моем сердце. Келутрал стонал, не от ветра, а от тяжести принятых решений. План Джейка разделил наш народ на два мира: тех, кто улетает навстречу смерти, и тех, кто остается ждать ее прихода в корнях.       Я стояла на краю взлетной террасы, глядя вниз, на внутренние жилые площадки, где суета сменилась тягостным, почти ритуальным прощанием. Там, внизу, в относительной безопасности глубоких полостей дерева, оставался тыл. Я видела Мо’ат, чье лицо казалось высеченным из древнего камня; она прижимала к себе маленькую Туктирей, которая испуганно озиралась по сторонам, ища защиты. Рядом с ними стоял Эйтукан, вождь, чье время великих битв осталось в прошлом, но чей взгляд всё еще хранил огонь древних войн. Он был хранителем очага, последним оплотом порядка, пока воины будут превращать небо в поле битвы.       Мой взгляд упал на группу детей Салли. Кири стояла неподвижно, ее пальцы судорожно перебирали бусины на ожерелье, а глаза были устремлены в пустоту, она слушала лес, который в этот момент кричал от боли. Паук, зажатый между На’ви, выглядел совершенно потерянным в своей маске; человеческое дитя в мире, который его собственные сородичи решили стереть в порошок. И, конечно, Ло’ак. Он стоял чуть поодаль, сжимая лук так сильно, что костяшки пальцев побелели. Джейк запретил ему лететь, и это наказание за его безрассудство сейчас жгло сильнее, чем любая физическая рана. В его позе было столько бессильной ярости и обиды, что мне на миг стало его жаль — оставаться на земле, когда твой отец и брат улетают в ад, было для младшего Салли худшей пыткой.       Моя мама была там же. Она помогала женщинам укрывать младших, перенося запасы воды и еды в нижние гроты. Она подняла голову, и наши взгляды встретились. В глазах не было приказа остаться. В них была только бездонная, тихая скорбь женщины, которая провожает на войну и мужа, и дочь. Она не махнула рукой, не закричала, просто прижала ладонь к груди, в том месте, где билось ее сердце, совершая молчаливое подношение Эйве за наши жизни. Она поняла всё без слов.       Я кивнула, чувствуя, как ком подступает к горлу. Слова застряли где-то в груди. Я просто шагнула к икрану, который ждал меня чуть поодаль, напружинив мускулистое тело. Когда я соединила свою косу с нервным узлом зверя, мир мгновенно расширился. Я почувствовала его страх, ярость и готовность сорваться в бездну. Мы стали одним целым. Все мои сомнения, вся тяжесть прощания с матерью и домом отошли на второй план, вытесненные первобытной потребностью лететь.       На соседней террасе, залитой тревожным светом Полифема, я увидела Нейтири. Она уже сидела на икране, прямая и непоколебимая, как богиня войны, высеченная из обсидиана. Фигуры Нетейама и Джейка уже превратились в стремительные точки в небе, уводя за собой первый эшелон, но Нейтири медлила. Она бросила последний, долгий взгляд вниз, туда, где в толпе у корней стояли её дети — Кири, Ло’ак и маленькая Тук.       В этом взгляде было столько нежности и одновременно столько ледяной, выжигающей душу решимости, что у меня перехватило дыхание. Она прощалась с ними не как мать, которая надеется на скорое возвращение к вечернему костру, а как воин, который знает: этот полет может стать последним аккордом в ее песне. Длинные пальцы коснулись тяжелого лука, она издала резкий, пронзительный крик, похожий на стон раненого зверя, и в этот момент тишина, которая еще чудом сохранялась в верхних ярусах Келутрала, окончательно умерла.       Мы сорвались с террасы вслед за звеном Нетейама, устремляясь в небо, которое уже начинало окрашиваться дымом.       Воздух свистел в ушах, вырывая слезы, которые тут же высыхали на обжигающем ветру. Мы летели плотным строем, напоминающим огромную, чешуйчатую змею, растянувшуюся по лазурному небу. Фигура Салли-старшего в воздухе казалась удивительно точной и собранной, в маневрах не осталось ни капли сомнения.       Я смотрела на далекую спину Нетейама. Его косы развевались на ветру, и в этом стремительном движении было что-то глубоко печальное, фатальное. Мы все были частью этого огромного, безжалостного механизма войны, деталями в плане Джейка Салли. Страх, который еще утром сковывал мои мышцы, теперь трансформировался в чистый, горький адреналин.       Мы летели над лесом, который уже начал меняться прямо под нашими крыльями. Зеленое море Пандоры впереди было затянуто серой хворью, едким дымом от первых пожаров, которые люди разожгли на границах. Живописные панорамы, которыми мы любовались вечероми, теперь превратились в театр военных действий. Рев икранов перекрывал даже гул далеких двигателей людей, но я знала, что это преимущество лишь временная иллюзия.       Горизонт впереди перестал быть небом. Он превратился в пульсирующую стену из копоти, багровых вспышек и рваных облаков, которые в клочья разрывали лопасти железных чудовищ. Мы неслись навстречу этому хаосу, и я чувствовала, как икран содрогается всем телом, передавая мне свой первобытный ужас, смешанный с готовностью убивать.       Джейк Салли кричал приказы в лорингофон, и его голос, усиленный связью, разлетался среди нас, как удары хлыста. — Первый эшелон, за мной! Заход со стороны скал! Не рассыпаться! Команды были четкими, сухими, по-человечески жесткими. Он вел воинов так, как привык воевать в своем прошлом мире: плотным строем, лобовой атакой, железным клином, который должен был пробить обшивку вертолетов.       Но мы не были железом. Мы были плотью, кровью и живой синей кожей.       Когда мы столкнулись с передовым отрядом армады, небо в одно мгновение взорвалось. Я видела, как первые ряды наших охотников захлебнулись в свинцовом ливне. Трассирующие пули, похожие на длинные иглы раскаленного света, прошивали воздух, оставляя за собой дымные хвосты. Они с чавкающим звуком вгрызались в крылья икранов, в тела воинов, превращая их в кровавые ошметки. Это не была охота, где у зверя есть шанс перехитрить охотника. Это была бойня, где правила устанавливал тот, у кого больше металла и меньше жалости.       Отец ушел в крутое пике вместе с основной группой, следуя за Джейком и Нетейамом, пытаясь сохранить строй. Я же, вопреки всем его приказам держаться сзади, почувствовала всем существом: этот порядок погубит нас. Прямолинейность Джейка была ловушкой для пулеметчиков. Я резко дернула поводья, заставляя икрана совершить почти невозможный, ломающий суставы кувырок в воздухе, уходя резко в сторону от основной свалки. Я больше не была частью клина. В этом вихре из огня и стали я превратилась в тень, скользящую по самому краю сознания врага.       Вокруг свистели ракеты, чьи тепловые датчики жадно искали живую плоть. Я видела, как одна из них настигла воина слева от меня — вспышка была такой яркой, что на мгновение я ослепла, а когда зрение вернулось, от него и его зверя остались лишь горящие обрывки, падающие в изувеченный зеленый океан леса. Я не позволяла страху завладеть мной. Я отключила разум, оставив только инстинкты, те самые, что шептали мне: «Будь водой, Тирен. Обтекай их гнев, не сталкивайся с ним в лоб».       Плечо, уже зажившее, но всё еще хранившее память о боли, пульсировало в такт взмахам крыльев. Я видела, как Нетейам впереди прорубается сквозь облака дыма, и знала: если я не стану его невидимым щитом с фланга, строй Джейка Салли станет для него братской могилой.       Маневрируя между трассерами, которые прошивали небо ярко-красными нитями, я направляла икрана в самые узкие, смертоносные щели между вертолетами. Мы не летели прямо, прямолинейность в этом аду означала мгновенную смерть. Мы скользили по безумной спирали, ныряли под холодные стальные фюзеляжи, в те самые «мертвые зоны», где тяжелые пулеметы не могли довернуть стволы, чтобы достать нас. Мельком я видела их лица за бронированным стеклом кабины, искаженные маски Небесных людей, которые в ужасе не понимали, как эта синяя девчонка умудряется проскальзывать сквозь их стену огня, словно она соткана из самого тумана.       В какой-то момент, выходя из очередного перегруженного виража, взгляд снова наткнулася на Нетейама.       Сердце едва не остановилось, пропустив удар. Он был зажат. Четверка «Скорпионов» взяла его в идеальную «коробочку», полностью отрезав от основного отряда Джейка. Нетейам действовал именно так, как муштровал отец: он пытался атаковать в лоб, заходить на жесткий вираж, удерживая дистанцию для точного выстрела из тяжелого лука. Но тактика земного солдата здесь не работала против превосходящего числа. Машин было слишком много. Его икран метался, теряя высоту, крыльях были опалены вспышками взрывов, а сам Нетейам выглядел потерянным — он выполнял приказы отца идеально, но эти приказы вели его прямо к гибели. — Нетейам! — закричала я, хотя голос мгновенно утонул в реве турбин и грохоте пушек.       Я не стала ждать команды от Калу, который сражался где-то выше, не стала звать на помощь. Просто направила своего зверя в самое сердце этого огненного кольца. Я не шла на сближение для выстрела, я шла на таран, но не сталью, а безумным маневром. Пролетела так близко к вращающимся лопастям ведущего вертолета, что поток воздуха едва не перевернул икрана, выбивая дух. Я намеренно подставила нас под огонь, становясь яркой, вызывающей мишенью, чтобы оттянуть их внимание от Нетейама на себя.       Мир превратился в калейдоскоп из вспышек и ревущего ветра. Икран сложил крылья , входя в крутой штопор, обтекая корпус вертолета так плотно, что когти моего зверя проскрежетали по обшивке. Пулеметчики метались, пытаясь поймать в прицел мою ускользающую тень, и в этой суматохе начали палить друг в друга, сея хаос в собственном строю.       Нетейам увидел это. Я поймала его взгляд сквозь пелену дыма, на мгновение золотистые глаза расширились от шока, а потом в них вспыхнуло узнавание. Маска дисциплинированного сына вождя, скованного уставом отца, треснула и осыпалась. Он увидел не просто помощь — он увидел возможность.       В ту же секунду икран стал продолжением его яростной воли. Нетейам резко сбросил высоту, камнем проваливаясь в «мертвую зону» под фюзеляжами, а затем, используя инерцию падения, вынырнул с той стороны, где его никто не ждал. В этом движении была дикая, первобытная грация, которую не привьет ни одна муштра. Он перестал быть «золотым мальчиком» Джейка Салли. Он стал истинным хищником Пандоры.       Мы не летели в паре, не держали ровный строй. Мы действовали порознь, но в едином, безумном ритме, который не смог бы просчитать ни один человеческий компьютер. Пока я отвлекала двоих, заставляя их крутиться на месте и терять ориентацию, Нетейам заходил сверху, всаживая стрелы прямо в воздухозаборники двигателей. Когда его пытались преследовать, я ныряла в атаку, обрывая антенны связи или закидывая гранаты в открытые люки десанта.       Это был танец в самом эпицентре ада. Мы больше не были просто всадниками, мы стали частью этого разъяренного неба. Нетейам двигался с такой текучестью, что казалось, будто он сам управляет воздушными потоками. Салли использовал каждое облако копоти, чтобы исчезать и появляться вновь в слепой зоне врага. Мы громили это звено вертолетов, разрывая тактическое преимущество в клочья. Один за другим «Скорпионы» вспыхивали яркими факелами и уходили в штопор, оставляя в небе жирные черные шлейфы.       В этом хаосе, среди воя сирен и предсмертного скрежета машин, я на секунду почувствовала странное, почти пугающее единение с ним. Это было сильнее, чем Цахейлу со зверем. Мы понимали друг друга без жестов, без взглядов. Каждое мое движение находило мгновенный отклик в его маневре. Мы были двумя искрами в кромешной ночи войны, которые решили, что сегодня они не погаснут.       Но это торжество длилось лишь краткое мгновение. Запах гари стал невыносимым, а воздух — вязким и тяжелым от разлитого топлива. Я видела, как вдалеке Джейк и Нейтири продолжают вести основную массу воинов в лобовую атаку на главные силы врага, но мой взгляд зацепился за кое-что другое. Кое-что, что заставило кровь в моих жилах заледенеть, несмотря на нестерпимый жар боя.       Победа над звеном «Скорпионов» принесла лишь краткий миг триумфа, который тут же обернулся пеплом. Я еще чувствовала жар от взорвавшегося рядом двигателя, когда заметила, что тактика Небесных людей изменилась. Основная армада, с которой сражались Джейк и мой отец, была лишь щитом, громоздкой и шумной завесой, призванной отвлечь на себя каждый лук, каждого икрана клана Оматикайя. Настоящая угроза пришла не с фронта.       Из-за рваной завесы облаков, выше основного эшелона боя, вынырнули тени. Это были «Валькирии» — тяжелые, неповоротливые грузовозы, которые в глазах людей, должно быть, выглядели как неуклюжие баржи, но для нас они были вестниками апокалипсиса. Они шли строем, не обращая внимания на хаос вокруг, их носы были нацелены в одну-единственную точку на горизонте. Туда, где среди зеленого моря Пандоры возвышался Келутрал.       Дыхание перехватило. Я почувствовала, как икран содрогнулся, передавая мне через цахейлу ледяную волну осознания. Они выманили нас. Эти твари заставили нас улететь на многие километры от нашего сердца, чтобы оставить его беззащитным, обнаженным перед их сталью. — Нет... — прошептала, и это слово, полное бессилия, мгновенно утонуло в торжествующем реве винтов «Валькирий».       Я видела, как первая машина раскрыла свои бомболюки. Это не были обычные снаряды, к которым мы привыкли в стычках у аванпостов. Вниз посыпались длинные, тонкие канистры, оставлявшие за собой зловещий, грязно-серый след. Газовые ракеты. Люди решили не просто сжечь наш дом — они решили сначала выкурить из него всё живое, превратить священные легкие нашего Древа в мешки с ядом. Чтобы матери не могли дышать, чтобы дети задыхались в корнях.       А затем небо над Келутралом расцвело мертвенно-оранжевым.       Первые зажигательные снаряды врезались в средние террасы. С такого расстояния это выглядело почти красиво, крошечные искры, рассыпающиеся золотой пылью по коре великого исполина. Но я знала, что за этой красотой стоит агония. Я видела, как пламя мгновенно охватило сухую кору, как оно ядовитой змеей поползло вверх по висячим садам, пожирая многовековые лианы и те самые нежные цветы, которыми мы с матерью любовались в темные ночи.       Удар был нанесен с хирургической точностью. Туда, где находились жилые ярусы. Туда, где я всего час назад оставила маму. Где Мо’ат пыталась успокоить Тук. Где Эйтукан хранил древний огонь очага. Всё мое прошлое, каждая вещь, к которой я когда-либо прикасалась, каждый уголок, где я пряталась в детстве от строгого взгляда вождя, сейчас превращались в огненный ад. — КЕЛУТРАЛ! — этот крик буквально взорвал радиоэфир, заставив вздрогнуть всем телом.       Это была Нейтири. В её голосе не осталось ничего от воина, ничего от рассудительной супруги Макто. Это был первобытный, раздирающий небо вопль матери, которая видит, как горит её гнездо вместе с птенцами. Крик был настолько пронзительным, настолько полным невыносимой, запредельной боли, что он пробрал до костей, заставляя задрожать даже кончики ушей. Он перекрыл шум боя, грохот взрывов и гул двигателей. В этом звуке была вся трагедия нашего народа, умирающего в прямом эфире.       Я смотрела, как Древо-Дом окутывается густым, маслянистым черным дымом. Священный гигант, который стоял здесь тысячи лет, который помнил первых На’ви и пережил сотни великих штормов, теперь корчился в огне. Пламя было неестественно ярким, химический огонь Небесных людей, который не знала природа Пандоры. Огонь, который не гаснет, а вгрызается в плоть дерева, как ненасытный паразит.       Я видела, как с огромной высоты падали маленькие, едва различимые точки. Это не были птицы. Это были На’ви, те, кто пытался спастись от удушающего газа и жара, прыгая в бездну в последней надежде на милосердную смерть от удара о землю, а не от пламени. Мое сердце превратилось в кусок льда. В этот момент я забыла о «Скорпионах», забыла о Нетейаме, забыла о всех стратегиях. Мир сузился до этого пылающего факела на горизонте.       В радиоэфире воцарился хаос. Команды Джейка теперь заглушались плачем и проклятиями воинов. Строй, который он так долго выстраивал, рассыпался в пыль. Каждый охотник теперь видел только одно — свой дом, превращающийся в пепел. На’ви разворачивали икранов, бросая позиции, забывая о тактике и прикрытии, движимые единственным, сводящим с ума желанием: успеть. Успеть вытащить близких из огненной ловушки, прежде чем всё рухнет.       Но «Валькирии» были неумолимы. Они методично, по-машинному облетали Древо, выпуская ракету за ракетой в те места, где еще оставалась зелень. Каждое попадание отзывалось во мне физической судорогой, словно это мою собственную кожу прижигали каленым железом. Я видела, как рушится одна из верхних террас, та самая, где мы всегда собирались на праздники песен, где голос Мо’ат сливался с шелестом листьев. Она обвалилась медленно, величественно, унося с собой в бездну историю тысяч жизней и вековой покой.       Ужас захлестнул с головой. Я с пугающей ясностью представила лицо матери в этом ядовитом дыму. Представила маленькую Тук, прижимающуюся к подолу бабушки, пока вокруг них с грохотом рушится мир. Страх за них был настолько велик, что вытеснил даже ярость. Это было полное, абсолютное отчаяние. — Мама... — шепот был едва слышен мне самой сквозь свист ветра.       Я рванула поводья икрана так резко, что он издал болезненный, надрывный клекот. Мне было всё равно на его усталость, всё равно на пули. Я должна была быть там. Я не могла просто смотреть с высоты, как сгорает всё, что я люблю, пока мы здесь «играем в воинов». Нетейам был где-то рядом, я чувствовала его присутствие, видела икрана краем глаза, но не могла заставить себя посмотреть на него.       Я видела, как Джейк отчаянно пытается перегруппировать остатки сил, как кричит в микрофон, требуя атаковать «Валькирии», но его голос, голос великого Торук Макто, теперь тонул в океане общего горя. Воины Оматикайя больше не были солдатами его армии. Они снова стали просто отцами, братьями и сыновьями, чей единственный мир был в огне. И я была одной из них.       Ветер бил в лицо, но это был не прохладный поток высот, а раскаленное дыхание самого ада. Я не помнила, как мой икран преодолел расстояние от линии фронта до Келутрала — мир превратился в смазанную полосу черного и рыжего. Когда огромный силуэт Древа-Дома возник передо мной, окутанный саваном из едкого дыма, я поняла, что небо Пандоры больше не принадлежит нам. Оно принадлежало смерти.       Я направила зверя к одной из верхних террас, которая еще не полностью обрушилась. Кора под когтями икрана шипела и трескалась; огонь уже лизал края посадочной площадки. Едва лапы коснулись зыбкой поверхности, я разорвала цахейлу и спрыгнула на террасу.       Удар о поверхность отозвался болью в коленях, но я едва это заметила. Воздух здесь перестал быть прозрачным. Это был раскаленный пепел, густая взвесь из сажи и химических испарений газовых ракет. С первым же вдохом легкие словно обожгло расплавленным металлом. Глаза мгновенно заслезились, и каждый миг превратился в борьбу за возможность видеть хоть на пару шагов вперед. — Мама! — крик захлебнулся в кашле.       Вокруг царил хаос, который невозможно было вообразить. Келутрал, наше священное убежище, превратился в огненный лабиринт. Тысячелетние ветви, которые казались незыблемыми, теперь стонали и рушились под тяжестью пламени. Я видела На’ви, бегущих вслепую, прижимая ладони к лицам. Кто-то нес на плечах раненых, кто-то просто сидел, раскачиваясь из стороны в сторону в полном оцепенении от ужаса.       Мои движения стали инстинктивными. Годы жизни в этом лесу, бесчисленные часы, проведенные в прыжках по ветвям, теперь служили мне одной цели — выживанию в этом кошмаре. Я пробивалась сквозь толпу, лавируя между падающими горящими обломками. Лес, который я любила, который кормил меня и оберегал, теперь убивал нас. Древесина, обычно пахнущая смолой и жизнью, теперь исходила едким, душным смрадом уничтожения.       Я нырнула в один из внутренних коридоров, ведущих к залам Совета. Стены здесь вибрировали от далеких взрывов, а потолок осыпался искрами. Дым становился всё гуще, он забивался в уши, лип к влажной от пота коже. В этом сером мареве очертания предметов искажались, превращаясь в причудливых чудовищ. Я двигалась на ощупь, прижимаясь к тем участкам коры, которые еще не успели раскалиться.       Внезапно впереди, там, где узкий коридор расширялся в малую залу, до которой огонь добрался быстрее всего, я увидела движение. Сквозь удушливую желтоватую пелену газа и дыма проступили две знакомые фигуры, и мое сердце пропустило удар.       Мо’ат стояла, широко расставив ноги для устойчивости, пытаясь удержать на себе груз, который был ей явно не под силу. Рядом, тяжело навалившись на ее плечо, хрипел Эйтукан. Великий вождь выглядел надломленным, лишенным своей привычной гранитной стати. Его бок был залит темной, почти черной кровью, а кожа приобрела жуткий пепельный оттенок. Они были окружены кольцом пламени, которое с тихим жадным треском сужалось, отрезая единственный путь к центральным спускам. — Мо’ат! — я бросилась к ним, перепрыгивая через дымящуюся, обугленную балку, которая когда-то была частью резного свода.       Цахик подняла на меня взгляд. В ее глазах, обычно полных мудрости Эйвы, сейчас не было паники — только глубокая, бесконечная скорбь и ледяная решимость стоять до конца. — Тирен... — прохрипела она. Ее голос был сорван едким дымом. — Эйтукан ранен. Газ... он лишает сил быстрее, чем стрелы.       Я подскочила к вождю, подхватывая с другой стороны. Тело было горячим, лихорадочным, а пальцы судорожно впились в мое плечо. Я чувствовала, как тает его мышечная мощь, как жизнь по каплям уходит из этого могучего тела. — Что вы здесь делаете?! — выкрикнула я, и мой голос сорвался на истерическую ноту. — Почему вы не внизу, в гротах? Моя мать... где она?! Где дети Салли? Кири, Тук? Они должны были быть с вами!       Мо’ат на мгновение закрыла глаза, и по ее лицу, испачканному сажей, пробежала судорога боли. — Дети ушли первыми. Кири и Ло’ак увели Тук и Паука через нижние протоки, — она с трудом перевела дыхание, прижимая ладонь к груди. — Твоя мать... Тирен, она осталась помогать раненым на средних террасах. Она отказалась уходить, пока последний ребенок не окажется в безопасности.       Земля словно ушла у меня из-под ног. Мама. Она всё еще там, в самом сердце этого пылающего ада. Но взгляд Эйтукана, затуманенный болью, заставил меня собраться. Сейчас я была их единственным шансом. — Мы должны уходить к внешним корням! — закричала я, пытаясь перекрыть нарастающий рев пожара наверху. — Центральные пролеты завалены, там огонь слишком сильный, мы сгорим заживо!       Эйтукан попытался что-то сказать, но лишь зашелся в тяжелом, надрывном кашле, выплевывая кровь на мою руку. Мо’ат посмотрела на меня, и в этом коротком взгляде была негласная, тяжелая передача власти над моментом. Она, великая Цахик, доверилась моему знанию Древа, моей молодости и отчаянной силе.       Мы двинулись. Каждый шаг был битвой за глоток воздуха. Я вела их через боковые ниши, которые обычно использовались только опытными охотниками для быстрой переброски припасов в обход общих залов. Эти пути были узкими, крутыми, скрытыми в толще коры, но они всё еще оставались свободными от завалов. Нам приходилось буквально протискиваться между раскаленными стенами, которые дышали жаром, как живые существа. Жар был таким невыносимым, что боевая раскраска на моем лице начала плавиться и течь черными слезами, попадая в глаза и вызывая нестерпимую резь. — Еще немного, — шептала я сквозь стиснутые зубы, больше для того, чтобы не дать себе потерять сознание. — Еще пара поворотов, и мы выйдем к западному склону.       Сверху раздался оглушительный, потусторонний треск — это рухнула одна из ветвей ярусом выше. Весь колоссальный массив Древа-Дома содрогнулся в предсмертной агонии. Мо’ат споткнулась, ее ноги подкосились, и мы все втроем едва не рухнули в разверзшуюся прямо под ногами огненную щель, из которой пахнуло расплавленной смолой. — Мы не умрем здесь, — выдохнула я, чувствуя, как ярость вытесняет страх. — Только не сегодня.       Наконец, впереди забрезжил свет. Но это был не ласковый, пронзительный неон Пандоры, к которому мы привыкли с рождения, а зловещее багровое зарево пожара, бушующего снаружи. Мы буквально вывалились на один из внешних выступов исполинского корня, который выходил далеко за пределы основной кроны, нависая над бездной. Здесь воздух был чуть чище, хотя порывистый ветер приносил сюда едкий запах горящего заживо леса.       Я огляделась, щурясь от дыма. В нескольких сотнях метров ниже, в настоящем огненном смерче, другие охотники на икранах, рискуя жизнями, кружили у выходов. Они зависали в опасной близости от пламени, подхватывая беженцев, которые гроздьями висели на лианах. — Оставайтесь здесь! — я помогла Эйтукану сесть, прислонив его к относительно холодному участку коры, покрытому седой пылью.       Мо’ат тут же припала к его ране. Руки, обычно такие уверенные, теперь дрожали, пока она пыталась унять хлещущую кровь целебными листьями, извлекаемыми из кожаного мешочка, висевшего на её бедре. — Здесь открытое место, вас заметят сверху! — выкрикнула я. — Скоро кто-нибудь из всадников подлетит к этому выступу.       Мо’ат, заметив что я отступаю, железной хваткой вцепилась в мою руку. Её пальцы были сухими и жесткими, как древние коренья, впивающиеся в землю. — Куда ты, дитя? — в ее голосе, сорванном дымом, зазвучал непривычный страх. — Ты сделала достаточно, ты спасла вождя! Уходи с нами, Эйва примет твою жертву!       Я посмотрела назад, в черную, пышущую жаром пасть Келутрала, из которой валил густой, жирный дым. Там, где-то в этом пульсирующем, умирающем нутре, осталась моя мать. Там было всё, что составляло смысл моей жизни, каждая песня и каждый вдох. — Нет, — я медленно покачала головой, с силой высвобождая руку из хватки. В моих глазах отражалось пламя, пожирающее наш мир. — Там еще остались наши. Мама... она не вышла. Она ждет меня. Я чувствую это. — Тирен, это безумие! Своды рушатся! Древо умирает, ты слышишь его плач?! — закричала Мо’ат, но я уже не слушала.       Я увидела, как один из икранов охотников уже заметил их на выступе и начал резкий разворот. Убедившись, что старейшины теперь в поле зрения спасателей, я сделала глубокий, судорожный вдох, почти обжигая легкие, закрыла лицо согнутым локтем и снова нырнула в огненную глотку нашего дома.       Внутри стало еще жарче. Это был уже не просто пожар, это была агония живого существа. Пламя завывало в изгибах коридоров, как стадо разъяренных зверей, ищущих добычу.       Когда я, наконец, вырвалась на наш семейный ярус, мир вокруг внезапно затих. Это была странная, пугающая тишина, которая иногда наступает в самом центре шторма. Рев пожара, треск рушащегося Древа-Дома, далекие крики — всё это отошло на задний план, став приглушенным фоном.       Я увидела её сразу.       Мать лежала возле нашего очага. Того самого места, где она каждое утро раздувала огонь и напевала песни благодарности Эйве. Огромная, тяжелая ветвь верхнего яруса рухнула прямо на жилую зону, придавив собой легкие плетеные перегородки и мать... — Мама? — шепот показался мне оглушительным в этой мертвой зоне.       Я бросилась к ней, не обращая внимания на то, что ладони касаются тлеющих обломков. Воздух здесь был таким горячим, что раскраска на моем лице начала пузыриться, но я не чувствовала жара. Жар был снаружи, а внутри меня всё покрывалось инеем.       Я коснулась её щеки. Она была холодной. Такой неестественно холодной посреди этого огненного океана. Глаза были приоткрыты, и в них не было страха, только бесконечная, застывшая печаль. Она не успела понять, что произошло. Смерть пришла сверху, мгновенная и тяжелая, как само небо, решившее упасть на землю.       Я обхватила её лицо руками, пытаясь передать своё тепло, свою жизнь, свой крик. Я звала, трясла за плечи, умоляла открыть глаза, но ответом мне был только треск пожираемого пламенем дерева. В этот момент мой крик, копившийся в груди с самой первой минуты боя, наконец-то вырвался наружу. Но он не был слышен — его поглотил грохот очередной рухнувшей террасы где-то выше. Я кричала беззвучно, широко открыв рот, и слезы, мгновенно испаряясь на щеках, оставляли лишь белые соленые дорожки на пепле.       Внезапно я начала бесноваться. Я вцепилась в край огромного обломка коры, который придавил её грудь. Мышцы вздулись, сухожилия на шее натянулись до предела. Я рвала дерево ногтями, ломая их в кровь, пытаясь сдвинуть эту неподъемную массу. Я должна была забрать её тело. Я не могла оставить здесь, чтобы огонь Небесных людей превратил её в ничто. Оматикайя должны возвращаться к Эйве через землю, через корни, а не через этот проклятый, едкий дым.       Но дерево не поддавалось. Оно было частью Келутрала, частью великана, который решил умереть и забрать своих детей с собой. С каждым рывком пол под нами содрогался всё сильнее. Древо начало клониться. Я видела, как по стенам бегут гигантские трещины, похожие на молнии.       Тогда пришло осознание. Точка невозврата. Я посмотрела на свои окровавленные руки, потом на неподвижное лицо матери. Я поняла, что если останусь здесь еще на минуту, то просто сгорю вместе с ней, так и не сдвинув этот обломок ни на палец. Это была самая горькая истина в моей жизни: я была бессильна. Я, лучший разведчик своего поколения, «тень» леса, не могла спасти даже ту, кто дала мне жизнь.       Я прижалась лбом к её лбу, вдыхая последний запах кожи, который уже почти вытеснила гарь. — Прости меня, мама, — выдохнула я, чувствуя, как мир вокруг окончательно теряет краски.