Тот, кого ты не помнишь

Будущее, судя по всему, не пользуется ключами. Йос подносит телефон Макса прямо к его лицу — и замок щелкает. Исчез тот кодовый домофон, который еще вчера — вчера для Макса, пять лет назад для всех остальных — был частью двери. Штука полезная, Макс не спорит. Практичная, даже. Будь это обычный день, он бы порадовался. Но почему-то не радуется. Если он даже дверь не узнает — страшно представить, что творится по ту сторону. Новая мысль вгрызается в мозг, паника толкается где-то под ребрами: а вдруг рано? Он едва чувствует себя человеком. Может, надо было валяться в больнице, пока не вспомнит. Хотя вырваться оттуда хотелось так, что зубы сводило. Врачи выписали его скрепя сердце, когда Макс немного пришел в себя. Они с Йосом договорились. Чем дольше Макс торчит в палате, тем хуже для репутации и уверенности. Если он хочет сохранить свою проблему в тайне от конкурентов и общественности — а отец прав, хочет — придется делать вид, что всё в норме. Признаться миру во временной амнезии — значит подставить под удар следующий титул. По крайней мере, так говорит отец. Макс согласен. Но слово «следующий» перед «титулом Макса» звучит абсурдно. Он ведь еще ни одного не выиграл. Три? Серьезно? И четвертый, говорят, он уже математически обеспечил себе до аварии. Мог просто пропустить две последние гонки, пока валялся в больнице? Сюр какой-то. Надо бы праздновать, рисовать пончики резиной на асфальте. А он стоит перед дверью, которую не узнает, и гадает, как так вышло, что он проспал лучшие годы. Йос, в отличие от Макса, размышлять не привык. Просто заходит внутрь, таща в обеих руках их общую сумку. Справедливости ради, даже поездка в лифте вывернула Максу мозги похлеще любого похмелья, так что пусть отец рулит. Йос даже не замечает, что Макс застыл на пороге. Он уже внутри, осваивается. Назначенный сиделкой, пока Макс не встанет на ноги. До недавнего — Максова недавнего — они часто делили один номер в отелях, так что ничего нового. Из всех проблем, что выстроились перед ним сейчас, эта — самая мелкая. Главное — не перегружаться, избегать экранов первую неделю-две и, самое важное, не падать в обморок. Если грохнется — сразу обратно в больницу. Волосы еще не отросли после того, как под нож пришлось сбрить всё под ноль. Плюс синяки. Макс, если честно, вообще не рвется в люди. В мире и без него хватает монстров, чтобы еще свое опухшее лицо по улицам таскать. Так. Он отвлёкся. Залипает на собственную лысину, лишь бы оттянуть момент — шагнуть в собственную, мать ее, квартиру. Он купил ее всего месяц назад. А ей, оказывается, уже пять лет. Обустраивал её он старший — будущий? прошлый? — сам. Макс пока не придумал, как это называть, и — Хватит, Ферстаппен. Ссышь как последняя крыса. Ладно. Не нужно драматизировать. Он поднимает голову и делает несколько шагов внутрь. Пол поскрипывает под ногами. Новая деталь. Тот Макс, который тут жил — кем бы он ни был — явно любил темный паркет. Хотя Макс помнит, что ему норм было с белой плиткой. Смотрится неплохо, но как-то вычурно. В общем, не до жиру. В прихожей пахнет привычным лимонным моющим средством и еще чем-то теплым. Сладким? Ваниль? Господи. Окей, многое поменялось. Планировка с открытой кухней и гостиной осталась, но это и всё. Серого дивана нет — вместо него нечто такого цвета, для которого Максу придется лезть в словарь. Бордовый, вроде бы. Огромная махина, на которой можно рассадить человек семь. Диван для тех, кто закатывает званые ужины или любит обнимашки. Сейчас он только подливает масла в огонь паники: Макс сомневается, что к нему вообще кто-то придет. Голова — верный спутник с момента пробуждения — разболелась сильнее. Многовато всего. Он косится на кухню и чуть не падает. Ее переделали под корень. Техника — монстры из черного хрома. Огромный холодильник, духовка, остров посередине выложен мрамором, что ли. Дорогие барные стулья вокруг и... винный шкаф? Макс 2024 года пьет вино? Мда, что с тобой стало... — Я проверил у консьержа. Котов привезут через пару дней, — раздается из кухни голос Йоса. Макс встрепенулся. — Джимми и Сасси? — Да, там вроде два кота. Ну, хоть что-то. Спасибо, хоть тут без сюрпризов. Это напомнило Максу кое-что, что отец вскользь упомянул в больнице. До того, как выяснилось, насколько глубока амнезия, Йос вел себя... отстраненно. Максу даже показалось — на секунду — что по лицу отца промелькнуло облегчение, когда он сказал, что помнит только жизнь до 2019-го. Йос тогда неохотно объяснил, что последние пару лет они почти не общались. Судя по всему, будущий Макс был тем еще дураком. Йос продолжает вещать с кухни — про витамины, новые таблетки и повторный визит к неврологу в конце недели. Макс не отвечает. В ушах шумит. Мозг нашептывает: это твоя жизнь. Но он ее не узнает. Он оборачивается — и получает самый мощный удар с момента пробуждения. Пострашнее, чем разлепить глаза в больничной палате и провалить тест на память. Это полный абсурд. Доказательство, что квартира — не его. Но она его, ключи сработали, и Макс почти слетает с катушек при виде того, что стоит в углу. Никогда еще пианино — огромное, белое пианино — не доводило мужика до такого состояния, как Макса сейчас. В груди что-то сжимается, стоит только задержать на нем взгляд. Значит, Макс 2024-го еще и на пианино играет? Тот самый Макс Ферстаппен, у которого медведь на ухо наступил и танцевал чечетку, с треском проваливающий каждый караоке-вечер, который устраивает Дэниель Риккардо? Ох, это так, так печально. Макс тяжело вздыхает, ему стыдно за свое будущее «я», которое, видимо, переживает кризис среднего возраста. Эта хреновина жрет половину комнаты! Он брезгливо кривит губы и решает, что на сегодня исследований квартиры достаточно. Он делает шаг в сторону коридора, ведущего в спальню. Сам не зная, что ищет. Покой, наверное. Кровать — та самая, что он покупал. Спасибо, что не выкинули. Денег, видимо, стоила бешеных, чтобы угодить даже такому виртуозу, каким пытается стать Макс-2024. Он пропускает мимо ушей тот факт, что постельное белье другое, и радуется этой маленькой победе. Его любимая, родная кровать. Мечта — просто рухнуть в нее и забыться сном. Голова. Она словно поселилась в черепе на ПМЖ. Он трет глаза костяшками и стонет. Надо бы почистить зубы. Переодеться. Попытаться быть человеком. Вместо этого он плетется к шкафу. Вернее, к тому, что раньше было обычным гардеробом из ИКЕИ. Теперь это стеллаж от пола до потолка, матово-коричневый, на заказ, дерево ручной работы... который еще и подсвечивается при открытии. Выглядит так, будто принадлежит человеку с дорогим вкусом и просто кучей шмоток. Зачем Максу столько места под одежду? Для костюмов на пианино? Ептвм. Макс игнорирует желание дальше критиковать свое альтер-эго и открывает первую секцию. Пусто. Окей, странно. Он хмурится, открывает следующую. Пара курток — вроде его стиль — но развешаны как-то странно. Будто половины вещей не хватает. Третья секция почти пустая, если не считать одной деревянной вешалки, которая качается, когда он открывает дверцу. И... Он захлопывает ее быстро. Нет. Не сегодня. С меня хватит. Четвертая секция (он до сих пор не верит, что их так много) набита формой Ред Булла, простыми черными или синими джинсами и однотонными футболками. О, спасибо. Он хватает первую попавшуюся футболку и медленно, стараясь не делать резких движений, чтобы не потревожить ушибленное тело, переодевается в то, что теперь будет пижамой. — Иду спать! — орет он в сторону кухни, голос глухо утыкается в подушку, на которую он осторожно падает. — Делай что хочешь, я вымотался. Там гостевая есть. Или была, насколько он помнит. Йос не отвечает. Только тихо звякают пузырьки с таблетками. Может, он уже понял намек. Макс закрывает глаза. Матрас — тот же. Это, по крайней мере, осталось. Тело расслабляется по частям — плечи, руки, пальцы. Но в груди что-то все равно напряжено, гудит где-то под кожей. Он не плачет. Он вообще не собирается плакать. Нытье — для лузеров. А он, оказывается, чемпион мира. Такие плачут только от счастья. Улыбаемся и машем. Но перед тем, как провалиться в сон и наконец-то отдохнуть, он молится. Или что-то очень на это похожее. Он молится, чтобы память вернулась. Чтобы вернуть потерянные годы. Скоро, говорят врачи. Но они не говорят, насколько скоро. И не говорят, вернется ли вообще.

***

Смех. Невыносимо милый, бесконечно ангельский и гладкий, как мед. — Макс, прекрати, — командует голос, но так, что сразу ясно: всерьез его никто не воспримет. Наоборот, хочется продолжать. — Макс, ну хватит, оставь! Поцелуй — поцелуй Макса — в самую мягкую кожу, которую он когда-либо трогал. — Ни за что на свете, schatje.

***

Говорили, что воспоминания вернутся во снах. Пока что ему снилась только каша из голосов, смешки и миллион разных вариаций имени «Макс». Счастливый, злой, уставший, нежный. Не густо. Впервые это случилось на третье утро после того, как он очнулся от комы. В больнице. С тех пор каждое утро начинается с этой дурацкой, тянущей тоски в груди. Будто чего-то не хватает, будто всё неправильно. Одиноко и паршиво. Наверное, это мозг скучает по тем самым воспоминаниям. По подиумам, по победам, по жизни, которая обрела смысл, когда он выиграл всё. Ладно, работай давай, — приказывает он собственному мозгу. Тому самому, который, оказывается, не выдерживает удара в 51G. Просыпаться — самое поганое. Головная боль накатывает через секунду. Макс медленно садится. Шея хрустит. Череп пульсирует, будто внутри кислота. Он шаркает в ванную, щурясь от яркого света, хотя лампы прикручены до того теплого желтого оттенка, который любят в дорогих отелях. Плитка другая — он помнит синюю, дешевую. Теперь камень какой-то. Теплый под ногами. Над раковиной — зеркало. Он уже знает, что ненавидит то, что увидит. Ага. Ну нет. Это не он. Или он, технически. Но выглядит как уставшая, чуть потяжелевшая, чуть постаревшая версия того парня. Будто настоящего Макса Ферстаппена взяли и протащили через четыре года жесткой жизни. Щетина не спасает. Неровная, ленивая — тот, кто носил это лицо, забил на бритье еще неделю назад. Больничная койка — не оправдание. Макс вцепляется в край раковины. Это просто возраст. Ты видел, как стареет отец. Ничего страшного. Ты же знал, что так будет. Он наклоняется ближе. Морщинки вокруг глаз. Тонкие, едва заметные. Но есть. Взгляд падает на столешницу. Две зубные щетки в керамическом стаканчике. Одна бледно-голубая. Другая — матово-черная. И две абсолютно одинаковые электробритвы рядом. Одна черная, одна красная. Какой псих держит дома две бритвы? Для разнообразия? Макс-2024 слишком старается. Он пока не придает этому значения — просто хмурится и тянется к первой попавшейся. Матово-черная ложится в руку почти привычно. Мышечная память — отличный помощник, вспоминает он один из многочисленных советов врачей. Окей, прогресс. Еще одна маленькая победа. Он пускает теплую воду и начинает медленно бриться, наблюдая, как незнакомец в зеркале двигается в такт его рукам. Лицо шире, и зрелище объективно уродливое. Темно-фиолетовые отметины, шрам на макушке и то, что можно описать только как «три пердинки — в три ряда», пробивающиеся наружу. С отвращением он понимает: впервые в жизни щетина у него длиннее, чем волосы на голове. Он ведет бритву по щеке, плевать, насколько отвратительно его отражение. Где-то в глубине сознания шепчет голос, что вторая зубная щетка — не его. Он затыкает этот бред сразу. Тут вообще ничего не ощущается каки «его». Остаток дня Макс просто валяется в кровати, Йос заходит через равные промежутки с одобренной врачами едой, задает бессмысленные вопросы о состоянии — наверняка стучит обо всем доктору Макса. В какой-то момент Йос приносит готовое заявление для прессы, ответы уже вписаны, только одобрить. Макс едва скользит взглядом по бумаге — экраны все еще под запретом. Соглашается со всем, что отец считает нужным. — Надо дать фанатам ответы, чтоб успокоились, — говорит Йос, и Макс не спорит. Вместо этого пытается расспросить о команде, но Йос обрубает все вопросы одним: — Не парься, всё под контролем. Макс спит семнадцать часов в сутки.

***

На второй день их заточения Макс упрашивает отца рассказать ему историю его чемпионств — чемпионств, во множественном числе. Концепция все еще чужеродная. Йос ведет его в комнату, которая, оказывается, отведена только под трофеи. Это выносит мозг, но впервые за долгое время — в хорошем смысле. Сказать, что их много — ничего не сказать. Они проводят день за рассказами Йоса о ключевых гонках, а Макс терпит головную боль, которую эти истории вызывают. Движимый только страхом, что отец перестанет говорить. День третий отмечен первым за долгое время контактом с экраном — фейстайм с семьей в Голландии. Странно видеть детей, которых он не помнит с рождения, и слышать, как они называют его дядей Максом. Короткий звонок — и чудовищная мигрень. На четвертый день Йос наконец уходит надолго, и Макс чувствует, что может дышать. Он исследует дальше. В конце концов, квартира все еще одна сплошная загадка. Он едва доходит до гостиной, как взгляд цепляется за шторы, и внутри всё кипит — его черные светоотражающие шторы исчезли. Теперь тут какая-то бежевая полупрозрачная ерунда. Он идет на кухню. Винный шкаф. Открывает, рассматривает наполовину заполненную полку, бутылка к бутылке, все выглядят дорого. В голове вспышка — несколько образов. Все смазано, невозможно сложить в единую картинку. Пробка, плавающая в бутылке, пятно на подушке и смех. Много, очень много смеха. Это как вспышка — случайный вечер глубокой зимой. Кто-то усмехается, глядя, как у него нет штопора. — Закрой глаза, сейчас я совершу преступление против культуры виноделия, — эхом отзывается откуда-то изнутри французский акцент. Макс помнит, что тем вечером нервничал. Так, что дрожь пробирала до кончиков пальцев. Предвкушение, замешанное на страхе сделать неверный шаг. Он пытается, отчаянно пытается ухватиться за эту нить. Но тщетно. Не успевает он сдвинуться с места, как в дверь стучат. Думая, что это отец, кричит, что открывает, и не торопится. Йос заходит с двумя огромными кошачьими переносками. Когда два пушистых демона, сейчас крупнее, чем он их помнит, несутся к нему, Макс впервые с момента пробуждения чувствует что-то, похожее на счастье. На следующий день Макс впервые выбирается на улицу с момента возвращения в Монако. Его тренер Брэд и Йос забронировали сессию в частном зале, потому что путь к полному восстановлению долог, но если Макс не начнет двигаться сейчас, мышцы атрофируются окончательно. Брэд — один из немногих, кто в курсе реального положения дел. Обычно Макс тренируется дома, без проблем. Но, судя по всему, Брэд не был в этой квартире года два — всё оборудование куда-то делось. Макс понятия не имеет, куда. Брэд сообщает, что это сам Макс настоял на переезде всего в другое место. Опять — странно. Опять — нет сил вникать. Макс глубоко вздыхает, натягивает кепку по самые брови — совсем не жаждет, чтобы кто-то увидел его плохо зажившую лысину. Отец выбирает самую понтовую тачку из гаража, чтобы доехать до зала. Одна из целей сегодня — засветиться по пути в зал. Создать иллюзию для фанатов, что всё гораздо лучше, чем есть на самом деле. Нанятый папарацци ждет их на одной из улиц. Раздражение от того, что приходится двигаться как хрупкая кукла, вместо нормальной тренировки, Максу настроения не добавляет. Его мутит еще до того, как машина останавливается на обратном пути к дому. — Притормози здесь, — цедит он сквозь зубы, голос густой от давления, распирающего череп. Он сделает что угодно, лишь бы вылезти из этой тачки. Пройти последние пятьдесят метров пешком — лучший вариант. Йос не спорит, просто сбрасывает скорость. — Я загоню машину в гараж. — Загоняй. Я пешком, — ровно отвечает Макс, уже открывая дверь. Он надвигает кепку ниже, плечи ссутулены, солнечные очки на месте. Никто не обращает внимания — пара бегунов разминается у входа. И только когда он думает, что пронесло, голос разрушает эту иллюзию. — Макс... Голос бьет как тупая пуля. Реакция тела — скачок пульса — абсолютно несоразмерна моменту. Шарль Леклер стоит прямо перед входом, лицо уткнуто в капюшон, в руках какая-то сумка. На лице — такое выражение, будто призрака увидел. Рот открывается и закрывается. Дыхание то входит, то замирает. Цикл повторяется раз семь. Взгляд Шарля обшаривает Макса сверху донизу, и на лбу дергается крошечная мышца. Волна стыда и тревоги накрывает Макса. Шарль, может, и выглядит помятым — и выглядит, довольно сильно — но это ни в какое сравнение не идет с тем, насколько уродлив до сих пор Макс после операции. Не вариант отмазаться или сделать вид, что не заметил. Шарль пялится так, что Максу почти не по себе. А когда Максу 2019-го не по себе, он впадает в панику. — Шарль, — отвечает он, пытаясь изобразить непринужденность, и тянется ко входной двери, чтобы сбежать. Вопрос, что Шарль забыл перед его домом, он с удовольствием обдумает позже, когда скроется в безопасной квартире. Рука перехватывает дверь прежде, чем Макс успевает до нее дотянуться. Не чтобы помочь открыть — чтобы остановить. — Макс, подожди, пожалуйста, — осторожно, но настойчиво просит Шарль. У Макса нет сил поддерживать зрительный контакт, так что он просто смотрит в землю. Ему не нужно поднимать голову, чтобы чувствовать, как неотступно Шарль сверлит его взглядом. — Я правда устал, Шарль. Может, в другой раз? — пробует он, уже зная, что не прокатит. Шарль не убирает руку с двери. Становится реально неуютно от того, как близко он стоит. Макс инстинктивно отступает на пару шагов от входа. — Как это ты уже выписался? — спрашивает Шарль, и Макс готов поклясться, что голос у него дрожит. Странно, но Макс видит Шарля второй раз с момента пробуждения из комы. В тот день вообще всё было странно, но Шарль выделялся особо. Тусовался где-то рядом с безумными глазами, требовал детали аварии, как какой-то одержимый фанат. С первого взгляда было ясно: за эти годы они стали гораздо ближе. Горькая пилюля. В отличие от этой версии Шарля, Макс до сих пор чувствует кровь во рту при виде него. И желание отобрать любой возможный трофей из рук гонщика «Феррари». Шарль втирает всем эту свою маску «хорошего парня» в публичном пространстве, а Макс рядом с ним чувствует себя почти безумным. Хороший мальчик Шарль, вечный мученик, никогда не виноватый. Неужели люди не видят, как безрассудно он ведет себя на трассе? Или это изменилось? Макс сомневается. И всё же, судя по всему, именно Макс тут с титулами. И это дает ему рычаг, за который он благодарен своему будущему «я». Чего он точно не ценит, так это того факта, что они, судя по всему, стали друзьями. О чем Макс вообще должен разговаривать с Шарлем? Ему вообще не хочется с ним говорить. Некоторые вещи не должны были меняться. Пока Макс не вспомнит, что именно произошло, что они стали друзьями, он планирует держать Шарля в топе списка людей, которых стоит избегать. В голове звенит маленький звоночек. Если Шарль просечет реальный масштаб его состояния, это будет на первых полосах всех спортивных новостей через пару часов. — В больнице говорили, чудо, что у меня вообще ничего не сломано, — нехотя объясняет Макс. Тут даже врать не надо. — Просто сотрясение. Скоро буду в норме. Но всё же это — уже небольшая ложь. Но откуда Шарлю знать, если Макс звучит убедительно? Он снова пытается двинуться к двери — Шарль снова блокирует проход. Макс бросает на него раздраженный взгляд. Шарль качает головой. Для парня, объективно такого же красивого, как Шарль, он выглядит паршиво. Опухшее лицо, уставшие пустые глаза, немытые волосы. Будущее явно его не пожалело. Макс вскидывает брови, пожимает плечами. — Чего? — спрашивает он, кивая на дверь. Если бы кто-то гадал, можно подумать, что это Шарль разбился, а не Макс. — Я рад, что ты жив, Макс. — Никогда не слышал, чтобы он говорил так медленно. — Я так боялся. Мило, но Макс не собирается выглядеть слабым перед соперником. — Ага, ну, — отмахивается он. Видя, что Шарль набирает воздух в грудь, явно пытаясь перебить, он быстро захлопывает эту тему. — Спасибо. Мне не нужно твое сочувствие. Тут до Макса доходит: моргал ли Шарль хоть раз с начала разговора? Кажется, нет. — Конечно, не переживай, — бормочет Шарль уже на автомате, будто его тут и нет. Макс выдавливает слабую улыбку — и снова повисает неловкость. Дверь всё еще заблокирована, и Макс жалеет, что не остался в машине. — Значит, ты в полном порядке? — уточняет Шарль, делая жалкую попытку сделать вид, что поверил. Макс собирает все силы, чтобы выглядеть максимально уверенно. — Ага. — В этот раз он даже улыбается по-настоящему. Ноль реакции в ответ. Шарль сглатывает, повисает пауза. Такая длинная, что, по мнению Макса, даже его самые медленные круги проходили быстрее, чем тянется это. А потом, будто по щелчку, Шарль переключается. — Ну, отличные новости, — меняет тон кардинально. Так мастерски, что Макс почти впечатлен. Контраст поразительный. Несколько лет явно не прошли для Шарля даром, особенно в том, как он теперь разговаривает с людьми. Будто у него есть фильтр, который он может включить по желанию. Макс и раньше не особо считывал Шарля по лицу, но сейчас ясно: не получится, даже если пытаться. — Надеюсь скоро увидеть тебя в Stars 'n' Bars, — объявляет Шарль с подозрительным блеском в глазах. Это тот ресторан для яхтсменов? Они там тусят вместе? Ладно, подыграем. — Надеюсь, скоро, — кивает Макс. Что-то пробегает по лицу Леклера, и после паузы он кивает тоже. — Кажется... — он колеблется, но, к несчастью для Макса, продолжает. — Кажется, у меня будет ковид попозже. — Глаза прищурены, будто ему правда интересен ответ Макса. — Что думаешь? Что думает Макс? Он думает, как быстрее свалить. — Ага, ага. Отлично звучит. Шарль буквально прожигает Макса взглядом. — А какой цвет, по-твоему, мне выбрать? — не унимается он. Макс реально недооценил, насколько близкими друзьями они стали. Сначала Шарль устраивает сцену в больнице, почти истерику, а теперь спрашивает у него совета, что купить? — М-м, синий — всегда безопасный вариант. Шарль не то что моргать перестал — он еще и дышать забыл как нормальный человек. — Окей... Вот сейчас официально. Макс — ноль в считывании микро-выражений Шарля. По иронии, наверное, Макс 2024-го вынес бы из этого разговора в сто раз больше информации. Лицо Шарля побледнело еще сильнее, чем когда они только начали говорить. Он что-то не то сказал? Точно — Шарль же пилот «Феррари». Ну конечно. Макс вспоминает красный комбинезон в больнице. Надо было выбрать красный. Соберись, Макс. Таких тупых ошибок надо избегать. Не успевает он исправиться, как Шарль уже переключается на другую тему. — Он хорошо к тебе относится? — спрашивает Шарль, голос чуть срывается. Быстро прокашливается, и на лице расцветает извиняющаяся улыбка. Вопрос застает Макса врасплох. — Кто? — Йос. — Шарль даже не пытается скрыть очевидное беспокойство. Это срабатывает как детонатор. Вспышка гнева — эмоции, которую Макс почти забыл посреди всего этого хаоса. Почему Шарль спрашивает про его отца? И с таким снисходительным тоном? — Нормально. Он мой отец. — Защищается Макс, может, не самыми изящными словами, но тем, как встает, готовый к драке. Все эти годы не добавили Шарлю мудрости, похоже. Просто один из многих, кто судит отца несправедливо. Шарль не выглядит убежденным или впечатленным. — Ну да, — отвечает он, прокачивая сарказм. Это Макс считывает. Очередная молчанка. Измученное, нечитаемое лицо Шарля ему не идет. — И как ты себя чувствуешь? — возвращается Шарль на рельсы заботы. — Лучше? — Да, лучше, — повторяет Макс, надеясь, что звучит нормально, игнорируя усталость тела и пытаясь затолкать поглубже новую волну привычной головной боли. — Мне просто дико скучно. К экранам пока нельзя, так что... — добавляет он, думая, что это уведет разговор в другое русло. Не уводит. — А врачи сколько на восстановление дают? — Пару недель, — просто отвечает Макс. — Повезло, наверное. Он еще не смотрел запись аварии. Врачи настоятельно не рекомендовали. Шарль, судя по лицу, смотрел. И лицо у него кислое. — Я счастлив, что ты жив, Макс. Правда. — Не поверить невозможно. Очень длинная, неловкая пауза. Надо бы и Максу что-то спросить, но мозг — ноль. — Мне пора, Шарль... — А коты? Как там их звали... — Шарль чешет голову, тоже пытаясь вспомнить. Наконец-то вопрос, на который Макс знает ответ. — Джимми... И Сасси. — Окей, хорошо, — губы Шарля кривятся, он глубоко в мыслях, которые Макс не может расшифровать. — Я... э-э, помню, ты говорил, что Джимми скоро к ветеринару. Уже сводил? У Макса сердце уходит в пятки. Он что, болеет? — Нет, — отвечает, глаза в кучу. — Но скоро. Надо бы поблагодарить за случайное напоминание. Сам бы не вспомнил. — Скоро. — С торжественной улыбкой Шарль кивает и, с оттенком финала в воздухе, нехотя отходит от двери. Макс с радостью ныряет в холл и бежит так быстро, как позволяет тело. Только когда он отдаляется достаточно, проходит мимо ресепшена с консьержем, которого он не помнит, он оборачивается посмотреть на спину Шарля. Тот всё еще стоит там же, где он его оставил, повернув голову к морю. Непонятно зачем, но он всё равно спрашивает у мужика за стойкой. — Он часто заходит? — кивает в сторону Шарля. К этому моменту Максу пора бы привыкнуть к озадаченным взглядам окружающих. Он тут же жалеет о вопросе. Консьерж перепроверяет, точно ли он указывает на Шарля, сглатывает и нехотя отвечает: — Месье, он здесь живет.