Тот, кого ты не помнишь

Он босиком. На полу — осколки стекла, остатки бокала или, может, тарелки. Кто-то повысил голос — не он. Макс чувствует одновременно ярость и вину. Сердце колотится. Он говорит что-то резкое — и сразу жалеет об этом. Тихие, удаляющиеся шаги. Тишина. И хлопок двери. Он поднимает осколок дрожащими руками, случайно режет палец. Когда алая капля стекает по коже, в голове только одна мысль: это конец. Между Максом и Йосом повисла неловкость. Оказывается, разговаривать особо не о чем, когда Макс не в курсе текущих событий, когда о гонках говорить не получается, и нет никого третьего, кто мог бы разрядить обстановку. Макс перестал считать дни, которые торчит взаперти с отцом — где-то между неделей и двумя, экраны всё еще под запретом. Утро начинается одинаково. Макс выползает на кухню, отец настаивает, чтобы он не жрал в постели, требуя дисциплины. В чем-то Макс это даже ценит. На столе одно и то же, фантазии у отца нет. Каждый новый день Йос встречает одним и тем же вопросом: — Ну как? Дальше можно не продолжать, оба в курсе, о чем речь. — Несколько новых вспышек, — отвечает сегодня Макс, отмечая прогресс, пока ковыряется в яичнице. — Хрен поймешь, сны это или воспоминания. Йос кивает, будто реально понимает. — Что-то конкретное? Гонки там, люди или...? Или что? Это как зайти в комнату и забыть, за чем пришел. Постоянно. Всё время. — Не, — отрезает Макс и продолжает терзать тарелку. Чтобы разбить тишину, Йос переключается на рассказы о том, как Макс стал чемпионом. Слушать приятно, но постепенно Макс замечает, как мало в этих рассказах глубины и деталей. Будто Йоса рядом не было, будто он просто смотрел со стороны.  Каждый день Макс собирается с духом, чтобы спросить об этом, и каждый раз не может выдавить ни слова. Завтрак закончен, Макс снова ползет в кровать тискать котов. Ветеринар подтвердил, что у Джимми зубная инфекция, выписал лекарства и инструкцию по чистке. Макс уделяет своему молчаливому компаньону вдвое больше внимания.

***

Никто ничего не говорил про музыкальные инструменты. Врачи конкретно сказали: никаких телефонов, компов, телика и, в случае Макса, симулятора. Скука смертная. Когда Йос уходит за очередной партией продуктов, Макс решает воспользоваться моментом, поддается искушению и наконец садится за пианино. Со стороны это выглядит драматичнее, чем есть на самом деле. Спина прямая, каждое движение выверено. Как перед выездом на новой машине. Он ждет откровения. Но пялиться на закрытое пианино — примерно такое же чуждое занятие, как и всё остальное. Тело, кажется, не видит разницы между марафоном и инструментом. Сердце лупит как на гонке, концентрация — лазер. Получилось же однажды. Получится снова. Он тянется к крышке клавиш и открывает, по-дурацки переживая, что повредит дорогую игрушку. Почти подскакивает, когда изнутри вываливается какой-то мелкий предмет — видимо, забыли в прошлый раз. Катится по полу с мягким звоном, проверяя рефлексы голландца. Останавливается, только врезавшись в ножку пианино. Макс наклоняется и поднимает. Толстое серебряное кольцо с черным камнем в оправе. Элегантное, стильное, смотреть не противно. Любопытство сегодня побеждает — он меряет на указательный. Не лезет. На следующий, потом еще — ни один не подходит. Со злым, раздраженным выдохом швыряет кольцо на крышку пианино. Ни хрена не подходит. Макс сюда не вписывается. Он сидит минуту или две, чувствуя себя абсолютным идиотом. Шепчет — в никуда, в пустоту: — И какого хрена я решил учиться играть на пианино? А потом — потому что упертость у него в крови — он ставит ноги ровно, хрустит костяшками и решается. — Пофиг, — говорит он. С глубоким, сосредоточенным вдохом кладет пальцы на клавиши. Зависает так слишком надолго. Чувствует себя самозванцем в собственной шкуре, будто сейчас осквернит что-то святое. Сначала осторожно. Один палец. Одна клавиша. Потом другая. Мягкая нота, потом та, что не вписалась. Потом такая резкая, что он морщится. Сэсси громко шипит откуда-то с кухни. — Не начинай, — шипит Макс в ответ, щурясь на клавиши так, будто они специально скрывают правду. Пробует снова. Теперь по-настоящему. Обе руки на клавишах, пытается выжать что-то похожее на аккорд, мелодию, что угодно. Катастрофа. Левая рука выдает что-то низкое и зловещее. Правая отвечает серией случайных высоких всхлипов. Звучит еще хуже, чем когда Макс пытается петь. Можно подумать, полиция Монако сейчас нагрянет. Люди обычно платят за музыку. А за это надо требовать компенсацию морального вреда. Макс продирается через три секунды этого хаоса, долбя по клавишам с нарастающим отчаянием. Пока это не превращается в полноценную лавину оскорбительного шума. Он бьет и бьет, и бьет, пока это не становится похоже на драку, а не на песню. Что бы ни звучало на этом пианино раньше, сейчас оно не вернется. Точно не через него. Он останавливается, только заметив краем глаза, как Сэсси сваливает в спальню. Повисает долгая, ошеломленная тишина. Клавиши затихают, уродливый аккорд умирает последней нотой. Макс сидит, ссутулившись, свесив голову. И тут это наконец случается. Картинка плывет, и пара жалких слез скатывается по щеке. Соберись, Макс. Давай. Он поднимает голову слишком резко — жалкая попытка не разреветься в голос. Странно то, что при всей дикости пианино в этой квартире, нутро буквально орет об обратном. Пару дней назад, когда он с утра посмотрел на пианино, что-то сдвинулось, и в груди приятно кольнуло. Будто эта штука приносила ему радость. Идиотская затея. Забыть и не вспоминать. Наверное, пора искать контору по переезду, чтобы вывезли эту хреновину. Это будет первый запрос в поисковике, когда разрешат. Только когда он тянется закрыть крышку, замечает маленькую металлическую табличку, приклеенную в центре рамы. Несколько слов гравировкой, витиеватым шрифтом. «Играй на моих нервах вечно. Макс». Ну, логично. На пианино-то у него не получалось, точнее сейчас на получается. Он закрывает пианино и встает — по иронии, готовый забыть этот опыт навсегда. Макс-2024 с каждым днем имеет всё меньше смысла. Зачем он подписал свое имя на долбаном пианино?

***

Он уже в безопасности, под одеялом, когда слышит, что вернулся Йос. Выползает из кровати, всё еще тяжелый от последствий той пианинной катастрофы — глаза сухие, но стыд липнет к спине. Единственный непрактичный аспект всей этой ситуации с телефонами-ключами — Максу приходится вставать каждый раз, чтобы открыть дверь. Должен быть какой-то хитрый способ, но в духе старых добрых времен он выбирает аналоговый вариант. Йос заходит с двумя переполненными пакетами. — Взял те правильные протеиновые батончики, — объявляет он с натужной бодростью. Макс молча отходит в сторону, пропуская его. Но взгляд цепляется за кое-что другое. Небольшая коробка, размером с обувную, аккуратно стоит прямо перед дверью. Никаких наклеек. Никаких отметок доставки. Просто картон, перевязанный красной лентой. Йос тоже замечает. Хмурится. — Это тебе? Макс пожимает плечами. — Без понятия. Йос перехватывает пакеты. — Странно. Заказывал чего? Макс вскидывает бровь, неопределенно кивая на свою голову. — Вроде мне пока нельзя заказывать. Йос хмыкает. — Тоже верно. — Он проходит мимо Макса, бормоча что-то про место в холодильнике. Макс снова смотрит на коробку. Потом забирает ее и несет внутрь. Ждет, пока Йос углубится на кухню, и только тогда тихо проскальзывает в свою комнату. Коробка лежит на кровати — на удивление легкая. Лента слетает легко. Внутри — коллекция предметов. Первое, что бросается в глаза — его любимый шоколад. Именно тот, который он всегда хватает на заправках, когда никто не видит. Тот самый, из-за которого команда раньше подкалывала его. Мелочь, но ощущение, будто сам Иисус благословил его лично. Он роется дальше. Шоколадный батончик — дешевый, его «запрещенка». Маленькая пачка нутеллы. Потом: несколько новых батончиков, которые он не узнает. Вкусы, которые он обычно не выбирает. Один с кокосом. Один — французского бренда. Жвачка с корицей. Нос морщится сам собой. Но каким-то образом он понимает: это выбирали с мыслью о нем. Это должно его бесить. Надо бы паниковать или типа того. Странно, но нет. Наоборот, он снова почти плачет. Потому что это самое близкое к комфорту, к узнаванию, что у него было с момента пробуждения. Как объятия от родной души. Может, это посылка от безумной, парасоциальной фанатки, но, если честно, Максу плевать. Батончик — именно то, что ему сейчас надо. Он сдирает обертку сразу и позволяет сахару таять на языке. И тут он видит — на самом дне. Записка. Маленькая. Аккуратно сложенная. Он открывает. Новое чувство, которое он тоже почти забыл на вкус, включается. Интрига. Волнение от чего-то нового. На листке — всего три слова и номер телефона: «Когда вспомнишь». Макс пялится на это, сердце вдруг начинает колотиться в ушах. Горло сжимается. Он переворачивает записку. Больше ничего. Только эти три слова. Будто тот, кто это отправил, знал, что он поймет. Будто у них куча времени в запасе. Но кто-то там, снаружи, верит, что у него получится. И по сравнению с постоянным «Ну как?» из Йосова рта... Бесконечно приятнее знать, что еще кто-то надеется тоже. Возбуждение длится недолго. Когда сахарный угар спадает, его сменяет паранойя — потому что, кроме очень ограниченного круга лиц, никто не должен знать о его состоянии. И какого хрена кто-то знает и, главное, кто это? Он косится на дверь, слышит, как Йос гремит посудой на кухне. Макс осторожно выходит и пытается провести расследование. — Так... Эм, ты никому больше не рассказывал о моем... положении? Йос даже не поднимает головы. — Макс, в моих интересах, чтобы никто не знал. Логично. Но сегодня Макс чувствует себя авантюристом. — Могу я забрать свой телефон? Я же не падал в обморок... В ответ — только сухая усмешка. — Еще пару дней, Макс. Нельзя рисковать. Макс кивает в знак согласия и не испытывает судьбу. Он слишком хорошо знает это лицо и то, что бывает, когда пытаешься перечить. Вечером, лежа в кровати, он пялится в потолок и надеется. Надеется, что сон даст больше ответов. Этой ночью ему снится гонка. И кто-то, кто дает ему пластырь.

***

На следующий день — очередная унылая тренировка в зале. Но не это главное — у Макса есть план. Главное случается, когда Макс возвращается в свое здание. Он повторяет тот же трюк. Выходит из машины пораньше с той же отмазкой и топает ко входу. В холле на этот раз никого... из жильцов. Как и пару дней назад, он тормозит у стойки консьержа. Надо шевелиться, пока отец не заподозрил неладное. Движения Макса очень напоминают те моменты, когда он в юности сбегал на левые посиделки с другими подростками. Странный, запретный кайф. — Эм, привет, — начинает он, натягивая дружелюбную улыбку. Голос хриплый, неуверенный, но он продирается сквозь это. Прямо как тогда, когда надо было убедить продавщицу продать ему дешевую дынную водку. Консьерж подчеркнуто профессионален. — Здравствуйте, месье Ферстаппен. Чем могу помочь? Сегодня никаких сомнений. — У вас же тут есть телефон?