Тот, кого ты не помнишь

Это был самый медленный день в истории человечества. Макс валяется в кровати, притворяется, что проснулся к завтраку. Глаза приклеены к часам. 08:49. Помогает Йосу с посудой. 09:13. Садятся за их обычную рубрику «Догоняем 2024-й». 09:28. Йосу надоедают Максовы вопросы про эволюцию сим-рейсинга. 10:25. Макс потягивается в комнате, насколько позволяют синяки. 10:59. Он не то чтобы ждет вечера. Убьет любого, кто посмеет назвать его взволнованным. Просто вечер с приятелем, который знает его лучше, чем он сам.  Шарль Леклер — ничего особенного. И все равно он перемеривает три разных комплекта одежды. Отмазка — убить время. Бреется снова, потому что это стареющее тело производит пугающее количество щетины. Разглядывает голову — волос всё еще нет — и выбирает кепку, в которой проторчит весь день. Вечер включительно. Шарлю не обязательно страдать, глядя на эту унылую прическу. Особенно когда у него самого волосы всегда такие, блядь, идеальные. После обеда он смотрит на квартиру и решает прибраться. Йос не особо горит желанием участвовать. Вместо этого проводит ранний вечер на телефоне, ссорясь с девушкой. В какой-то момент Максу приходится вмешаться — потому что это всё уже начинает выглядеть так, будто ужин вот-вот отменят. А вот это было бы совсем некстати. Для Макса, для Шарля и для Йоса. Именно в таком порядке. — Просто отведи её в этот гребаный ресторан, — рявкает Макс, облокотившись о дверной косяк. — Один ужин никого не убьет. — Длинный, шестиблюдный дегустационный сет. Йос сверлит его взглядом, но Макс не сдается. Слишком многое на кону. 15:00. Осталось всего пять гребаных часов. 15:17. Макс думает пропылесосить еще раз. На всякий случай, вдруг пол успел запачкаться за последние семнадцать минут.

***

Слава богу, Макс наконец один. Час настал. Шарль может появиться в любую минуту. Надо, типа, музыку включить или что? Это странно? Он совсем забыл, как общаться с остальным миром? Ходить по комнате кругами кажется более адекватным вариантом, чем сидеть на диване как гребаный лузер. Стук разносится по квартире как церковный колокол на стероидах. Ноги двигаются быстрее мозга. Он стряхивает несуществующую пыль с джинсов. Делает вдох, чтобы выиграть время. Чтобы не выглядело, будто он бежал к двери. Поправляет воротник футболки. Проверяет гребаную кепку — на месте. Хорошо. Нет причин так париться. Вообще никаких. Он открывает дверь. Это он. Но в то же время не он. Беспечный мужчина оглядывает Макса с ног до головы с поджатыми губами. На секунду Макс реально задается вопросом, не открыл ли он дверь не тому человеку. Почему никто не потрудился сказать ему, что Шарль стал таким... горячим? Наверное, пропустил это в прошлые две встречи после комы. Это выбивает Макса из колеи так, что он не уверен, происходит ли это на самом деле. Пропал тот застенчивый, осторожный подросток. Это мужчина. Шарль Леклер, оказывается, может быть очень, очень привлекательным мужчиной. Этот Шарль перестал пытаться выглядеть «круто» — он просто такой какой есть. Он выше, чем Макс помнит по 2019-му. Старше, да, но не в уничижительном смысле. Не так, как когда Макс смотрится в зеркало. Макс ненавидит, что мозг пытается сравнить эту версию с той, что он помнит. Бесполезно. Этот мужчина не вписывается в старые юношеские очертания. Что бы ни делало его таким помятым несколько дней назад, сейчас это прошло — выглядит так, будто наконец выспался после двух месяцев. Толстовка «Феррари», обычные джинсы, кроссовки — такие, над которыми Макс обычно смеется. Дизайнерские. Потом кольца. Кольца. Много. Семь? С каких пор? Женат? Может быть. Не та мысль, не то время. Вены, предплечья. Макс сглатывает. Он внезапно очень остро осознает, что у этого парня почти на пять лет больше жизненного опыта, чем у него. Всё это было бы легче переварить, если бы не взгляд. Блеск в глазах. Уверенность, от которой за версту разит. Это выбивает из колеи. А потом — прямо когда Максу начинает скручивать желудок — Шарль улыбается. И, блин, оказаться по ту сторону этой улыбки — это слишком. Макс не привык, что Шарль тот, у кого преимущество. Он отводит взгляд и отходит в сторону. — Ты опоздал, — комментирует Макс в надежде скрыть, как тяжело дышать. Шарль хмурится, невозмутимый, смотрит на часы. — 20:02. — Проходит мимо Макса с новой усмешкой. Макс застывает, глядя на место, где Шарль стоял пару секунд назад. — Вот именно, — тупо отвечает он, прежде чем захлопнуть дверь. Шарль двигается по квартире с легкостью, явно знаком с планировкой. В каком-то смысле он выглядит так, будто вписывается в это взрослое пространство лучше, чем Макс когда-либо сможет. Ставит пакет на кухонный островок, поворачивается, открывает шкаф и достает два бокала для вина. Не нуждаясь в подсказках. Ну всё. Можно не играть. Его снова накрывает, как кирпичом. Шарль знает, что он нихера не помнит. Паника накрывает. Со всем временем, что у Макса было сегодня, он так и не продумал, что будет, когда Шарль придет. Типа... А что теперь? Они будут что-то делать? Или просто сидеть и болтать? Блин, надо было придумать план. Варианты без экранов сильно ограничены. Шарль остается невозмутим. Нужно установить границы. Как можно быстрее. — Окей. Давай проясним пару вещей, — начинает Макс и сразу проклинает себя за то, как натужно это звучит. Шарль поднимает на него взгляд, брови приподняты, но он продолжает двигаться по кухне. Макс принимает это как сигнал продолжать, теперь руки защитно скрещены на груди. — Ты должен пообещать никому не рассказывать о моем текущем... состоянии, — говорит он и позволяет этому повиснуть в воздухе. Ноль реакции от гостя. Тревога растет. — Ты уже кому-то сказал? — выпаливает Макс, беспокойство очевидно. Шарль выглядит так, будто о чем-то думает — явно о том, чем не планирует делиться с Максом. — Конечно нет. И не собираюсь ни единой душе. — С этими словами он смотрит на Макса так интенсивно, что Макс боится — прожжет дыру во лбу. Он изо всех сил старается не согнуться. — Окей. Дальше говорить явно нечего, но он исчерпал аргументы. Чешет руку. Шарль продолжает смотреть, руки на стойке. — Это всё? — спрашивает он, явно развлекаясь, после минуты молчания. Неловкость — это мягко сказано. Где вопросы, когда они так нужны Максу? Шарль теперь такой... крутой. Макс же — воплощение ламерства. Пытается придумать что-то умное — с треском проваливается. — Эм... Ага. Но это важный пункт, — тянет он, пока мозг наконец не выдает тему. — И мне, типа, надо быть осторожным с объемом новой информации. Шарль просто кивает, не выдавая ни одной мысли. Пододвигает пластиковый пакет к Максу. Двигается с той же грацией, хоть и бесящей. — Принес тебе вкусняшки, которые ты так вежливо просил. Ну всё, можно считать, Рождество наступило пораньше. Как под гипнозом, Макс подтягивает пакет ближе и начинает рыться в сладостях. Полностью осознавая насмешливую улыбку, которую Шарль отправил в его сторону. Неважно. У Макса есть вкусняшки, и сейчас всё будет хорошо. Он хватает первый попавшийся батончик, открывает и начинает его утилизировать без церемоний. Полная противоположность элегантности. Макс ждет осуждения от Шарля, но нет. Только тот же заинтересованный взгляд. — Я принес вино, — объявляет Шарль и достает бутылку. То, как он с ней обращается, странно гипнотизирует. — Знаю, тебе нельзя алкоголь, я проверил по лекарствам, которые тебе скорее всего прописали — но! Один бокал красного разрешен, — спорит Шарль, и он бы, наверное, смог убедить Макса сделать сейчас стойку на голове, если бы захотел. Вместо реакции Макс просто откусывает еще кусок шоколадного батончика с карамелью. Шарль смотрит на него торжественно. — Надо же когда-то снова начинать жить. Он так уникально уверен в себе, что Макс просто кивает. — И я взял твой любимый. — Шарль подмигивает. — Ты можешь не знать, но я знаю. Это бьет куда-то глубоко, в ту часть тела, где живет вся Максова тревога. Остановить себя от вспышки — это то, чему он пока не научился. — Окей, Шарль, хватит, — приказывает он так интенсивно, что это явно застает Шарля врасплох. Тот замирает на полпути. Будто перенастраивается. Или готовится к более громкому удару. Вот это реакция, к которой Макс привык. Он продолжает идти по знакомой территории. — Хватит делать вид, что ты знаешь обо мне больше, чем я сам. Знаешь что? Тот я — не я сейчас, так что, может, мне не нравится это вино! На самом деле, высказать кому-то вслух свое разочарование от потери памяти — это невероятный катарсис. После нескольких терпеливых морганий Шарль наконец отвечает спокойно и собранно: — Извини, это грубо с моей стороны. Прости. У Макса будто ветер из парусов вышибают, когда Шарль так быстро дает ему то, что он хочет. Ну, может, не совсем. Макс, наверное, ожидал сопротивления. Может, это та самая зрелость, которую приносят пять потерянных лет. Сейчас это звучит как иностранный язык. Он снова не знает, куда деть руки. Не привык, чтобы с ним соглашались. Йос никогда не соглашается. Шарль слегка, извиняясь, кивает, но не переигрывает. Будто ничего не случилось. Будто Макс только что на него не наехал. И весь запал Макса куда-то делся, и он снова чувствует себя тупым. — Ты прав, — заключает Шарль и разглядывает бутылку. — Открыть вино или пропустим? В вопросе нет ни капли агрессии. Макс чувствует, что у него реально есть вариант отказаться, и Шарль не разозлится. Любопытство побеждает упертость. Умирает как узнать. — М-м, — пожимает плечами, пытаясь притвориться, что ему всё равно. — Открывай. Макс переминается с ноги на ногу, всё еще сжимая надкусанный батончик в одной руке, не уверенный, должен ли он продолжать есть или что-то сказать. Шарль всё еще пялится на него. — Я даже представить не могу, как это, наверное, бесит, — шепчет он, и Макс реально верит. Стоит там, пытаясь сохранять нейтральное лицо. — И одиноко, наверное. Шарль стреляет и попадает прямо в цель. Макс все еще выбирает сдержанный ответ. Как объяснить свое одиночество, чтобы не звучало жалко? — Кто знает о твоем состоянии? — тихо продолжает Шарль. Совершенно не готовый, Макс просто отвечает правду. — Моя семья. Люди в команде. — Намного меньше, чем он готов признать. — И ты, наверное, — добавляет и доедает шоколадку. Этот комментарий немного разряжает обстановку. — О, так я особенный? Мне нравится, — дразнит Шарль. Макс просто ухмыляется в ответ. — А Виктория что говорит? — возвращается Шарль. Опять вопросы. Это не допрос. — Шарль, пожалуйста, хватит. Я понятия не имею, что вы вообще знакомы. На лице Шарля поселяется вина, и, честно говоря, это, наверное, самое неприятное выражение из всех, что Макс на нем видел. Шарль начинает мямлить. — Прости, прости, ché... — останавливает себя сам. С закрытыми глазами переводит дыхание и пробует снова. — Макс. Прости. Будто боится, что Макс сломается. Как будто он хрупкий предмет, который рассыплется. Более чем бесит. — Господи, хватит извиняться. Это прекращает поезд сожалений. Видеть, что Шарль выглядит почти так же нервно, как Макс, хотя бы на миг, делает всё взаимодействие более человечным — по мнению Макса. Меньше похоже на разговор с идеальным, взрослым, уверенным в себе человеком. — Договорились, — улыбается теперь и Шарль. — Давай начнем сначала, а? Это зарабатывает кивок одобрения. На минуту в комнате тихо. Макс наблюдает за Шарлем, который продолжает готовить бокалы. — Может, в UNO сыграем? — спрашивает гость. Мысль о том, чем себя занять, более чем вдохновляет. — Конечно. Ты принес карты? — Нет, — отвечает Шарль, не пропуская ни секунды, слишком радостно для того, кто только что забыл важную деталь плана. Потом делает вид, что глубоко задумался. — Но я прямо чувствую, что ты найдешь колоду в ящике, — указывает он в сторону гостиной. — Во втором сверху. Макс снова бросает на него долгий, подозрительный взгляд. Шарль пожимает плечами, озорство пляшет в глазах. — Я думаю... Без возражений Макс идет в гостиную, радуясь возможности отвернуться от Шарля и не контролировать постоянно выражение лица. Открывает ящик — и, конечно. Среди прочего барахла лежит старая, явно затертая до дыр, колода UNO. Нехотя, он берет ее. Шарль кричит с кухни, идеально рассчитав громкость, чтобы Макс слышал. — А штопор знаешь где? — Неа! — орет он в ответ, радуясь, что есть вещи — как и он сам — которых Шарль тоже не знает. — А, неважно, — отвечает игривый, театральный голос. — Закрой глаза, сейчас я совершу преступление против Франции. Макс замирает. В комнате вдруг становится очень тихо. Его рука сжимает коробку UNO так резко, что та скрипит. Размытая картинка вспышкой проносится в голове, открытка из закоулков памяти. Вместо четкого изображения — чувство. Проблеск узнавания. Намек на знакомство, согревающий теплом. Покалывание. Забота, замаскированная под нервозность. Вдруг это становится ясным как день. Я здесь уже был. И впервые он знает, что не ошибается. Он медленно поворачивается, ожидая увидеть дубликат того момента, разыгрывающийся заново, как дежавю на повторе. Но видит только Шарля, воюющего с пробкой с помощью ножа для масла, единственного человека в истории, способного сделать это занятие безупречным. Штопор входит в бутылку. Звук работает как переключатель. Это же...? Что бы ни проносилось в голове Макса, он абсолютно уверен — это остаток прошлого. Так близко, так близко, что если попытаться, можно попробовать на вкус. Макс молит свет, ведущий его к воспоминаниям, засиять ярче. Слабое мерцание, но он вкладывает всё в попытку. И тут это происходит — когда он смотрит на Шарля на кухне, несколько изображений накладываются на то, что происходит сейчас. Как полупрозрачные видео, наложенные друг на друга. Шарль стоит на кухне, кажется, очень рано утром, в спортивных штанах и мешковатой футболке. Вечер, на плите ужин, Шарль совершенно не в своей тарелке. Убийственная улыбка монегаска, когда он оборачивается через плечо и смеется. Они выделяются среди миражей многих других. Так же быстро, как приходит, уходит. Он пытается форсировать, но сигнал пропадает. Единственное, что остается — странное притяжение в сердце. Невозможно расшифровать, но в то же время ясно как день. Это ощущение, идущее изнутри, что Шарль — тот, кому Макс не может не доверять. Шарль сияет, двигаясь по кухне без усилий. Будто луч солнца преследует этого человека, куда бы он ни пошел. И если Макс не налажает, может, он тоже сможет стоять в этом свете. Он сглатывает и трясет головой. Тревога возвращается в игру. Страх, что Шарль сочтет его безумным — новый спутник. Постоянная неуверенность в том, что он не знает контекста собственной жизни, присоединяется. Опуститься на этот грандиозный диван — естественная реакция его сбитого с толку тела. Макс хочет приложиться головой об стену. Но это не вариант, потому что Шарль уже на пути в гостиную, с двумя бокалами в руках. Когда он подходит, он смотрит на Макса строгим лицом и начинает преувеличенно театрально кашлять. Не нужно долго искать причину, он говорит сразу. — Макс, убери ноги со стола, ради бога... — делает он ему замечание и садится. Когда Макс не подчиняется мгновенно, он выглядит еще более раздраженным и буквально шлепает его по голени, а затем смотрит так, будто это вопрос принципа. — Эй! Какого хрена? — реагирует Макс с задержкой, ошарашенно. Справедливо, по его скромному мнению. Кто такой Шарль, чтобы указывать Максу, когда он тут пытается переварить момент? — Ничего, — слишком быстро рявкает Шарль, устало, вся его поза становится чуть прямее. Поправка в тоне резкая, явно осознанная. — Я хотел сделать комплимент твоему отличному выбору мебели, — говорит он и явно танцует вокруг чего-то. — И, может, раз у тебя такой классный, стильный и, уверен, дорогой стол, было бы обидно ставить на него ноги. Макс просто смотрит на него. — Дружище, это моя квартира. Я делаю так каждый день, так что расслабься. Шарль одаривает его сухой, натянутой улыбкой. Его рука зависает около Максовой голени, будто он думает, шлепнуть ли снова. Но отступает. — Чудесно! — язвит он, тон приторный и резкий одновременно. Макс не может сдержать смешка, потому что это выражение лица заслуживает именно такой реакции. Гордость поднимается — это он заставляет Шарля выглядеть так, будто тот сейчас взорвется. С глубоким стоном Шарль ставит бокалы на стол и смотрит на него так, как люди, наверное, смотрят на своих возлюбленных. Стол объективно странный. Двойное стекло с каким-то синим песком внутри. Честно говоря, геморрой в уборке, как Макс выяснил сегодня. — Реально синий, да? — комментирует Макс, не утруждая себя фильтром. Почему-то это тоже триггерит Шарля. С плотно сжатыми губами он просто бормочет: — Да. Международный синий Кляйна. Макс приподнимает брови. — Вау! Даже не отечественный, международный! — смеется он, передразнивая Шарля, притворяясь впечатленным. Вздох, такой, будто Шарль взял его еще в прошлом веке, вырывается из груди. Он просто сдался. А Макс смеется еще. — Загуглишь мне цену этого стола? У тебя же есть телефон? — дразнит он, притворяясь, что ему интересна мебель. Шарль откидывается назад, явно сдаваясь в этом споре. — Пожалуйста, поищи цену, когда получишь телефон обратно, — говорит он. — Потом пришли мне свое лицо. Макс разглядывает стол еще раз. Да не может эта хрень стоить больше двухсот евро. — Пф. Ты шутишь, Шарль. Я бы никогда не купил себе дорогую мебель. Лицо Шарля снова нечитаемо. — Нет, не купил бы. Что бы это ни было, пьяная покупка лимитированной серии ИКЕА или действие на спор — Макс надеется, что ночь была веселой. Кстати об алкоголе, Максу срочно нужно что-то, что поможет набраться смелости. Его рука тянется к одному из бокалов, но Шарль шлепает по ней и смотрит почти по-родительски. — Макс, — говорит он, будто Макс забыл какую-то неотъемлемую часть жизни. Что, в общем-то, так и есть, так что...? — Это красное вино, — комментирует Шарль, будто это должно что-то значить. Видя замешательство на Максовом лице, он наконец объясняет: — Надо декантировать. Он не двигается, просто улыбается, будто смотрит на что-то умилительное. — Глупый мальчик. Ты потерял память, но я не знал, что это превратило тебя в варвара. — Он толкается плечом в плечо, мягко и тепло. Макс понятия не имеет, какая реакция ожидается. — Я шучу, Макс. Расслабься. Ты очень... зажатый. — Шарль сжимает его предплечья и хлопает своими бесяще длинными ресницами. Пальцы задерживаются на бицепсе Макса на секунду дольше. Макс не может не стрельнуть глазами туда, где Шарль только что касался его. — Ты собираешься командовать мной весь вечер? — жалуется Макс, отвлекаясь от происходящего. То же беспечное выражение, что было, когда он только вошел сегодня, появляется на лице Шарля. Наклон головы, прищуренные глаза с неподдельным интересом. — А ты хочешь, чтобы я командовал? Сердцебиение учащается до того, что Макс думает — это, наверное, опасно. Шарль, должно быть, слышит это. Вопрос повисает между ними. Макс чувствует, как он оседает на затылке, в пульсе за ушами. — Нет? С чего бы мне этого хотеть? — Слова выходят слабыми. Пауза, которая следует, достаточно длинная, чтобы ее заметить. — Хм, — удивляется Шарль и улыбается. — Интересно. Макс не знает, что ответить. Шарль решает всё за него, отрываясь от момента, посмеиваясь и пододвигая колоду карт. Как обычно, у него хреново получается притворяться, что он не знает того, чего Макс даже представить не может. Через пять минут игра перерастает в полноценную психологическую войну. Через пять минут уже ясно: они оба врут, мухлюют и блефуют, как на чемпионате мира по шулерскому UNO. Макс шлепает красную «возьми четыре» так сильно, что она чуть не отскакивает от стола. — Выкуси. Шарль щурится, наклоняет голову. — Эй! Ты в прошлом раунде две карты подложил! Макс пожимает плечами, забирает колоду, глядя невинными глазами. — Докажи. Шарль показывает ему средний палец, не отрывая взгляда. По причине «декантация, Макс, я же уже говорил», Максу разрешают попробовать это чертово вино, только если он выиграет игру без читерства. Шарль показывает ему, как крутить бокал, самым претенциозным образом, и заставляет повторять движения. Абсурд. Макс выдает слабую пародию на движения Шарля и наконец подносит бокал к губам. И блин. Это не похоже ни на одно вино, которое он пробовал раньше. У него нет нужного словарного запаса, чтобы это описать. Он заставляет лицо оставаться нейтральным. Ни за что не доставит Шарлю этого удовольствия. Вместо этого громко сглатывает, вытирает рот тыльной стороной ладони и бормочет: — М-м. Норм. Уголок рта Шарля дергается — будто он видит его насквозь. — Что? — спрашивает Макс и делает еще глоток первого хорошего красного вина в своей жизни. Офигенного, на самом деле. Ушла та древесная горечь, которую он ассоциирует с этим напитком. Больно признавать, но, может, Макс-2024, «ценитель вин», в чём-то прав. — Ты даже не представляешь, как это мило — когда ты пытаешься притвориться, что тебе не нравится. Люди обычно не называют Макса милым. Защитный режим активирован. — Я сказал, что нормально, чего тебе еще надо? — Ничего, — легко говорит Шарль, всё еще улыбаясь в бокал. — Просто приятно знать, что ты доверяешь мне больше, чем готов признать. Макс фыркает, слишком резко. — Не-а. — Он допивает остатки залпом, будто это что-то доказывает. Шарль приподнимает брови, явно наслаждаясь. — Интересный способ это опровергнуть. Макс погружается глубже в диван, челюсть сжата, чувствуя себя абсурдно загнанным в угол бутылкой вина. Убеждает себя, что это просто алкоголь, не больше. Он проигрывает следующую игру. — Uno! Оказывается, бесить Шарля — весело. Самое занимательное занятие с момента пробуждения. Как выясняется, у него целый каталог гримас, которые можно вытащить на свет. Желание раскрыть каждую — сильно пританцовывает в Максе. Шарль складывает карты с громким стоном, и Макс смеется, откидываясь на спинку дивана. Должно быть, они играют уже добрых полчаса, раунд за раундом. По-детски так увлекаться простой карточной игрой, но Шарль под стать ему, в десять раз активнее, так что Макс сдается, без стыда. Странное покалывание возвращается, когда Макс выигрывает в третий раз подряд. Еще одна вспышка приходит, когда меньше всего ждешь. Ощущение финишной черты. Крики и звуки голландского гимна. Он не знает, когда и где, как пробуждение ото сна, который не можешь вспомнить. Трофей, который он видел в шкафу в гостиной, всё еще мокрый от шампанского, и стопка водонепроницаемых карт UNO рядом. Пальцы Макса складывают колоду в идеальный прямоугольник, прежде чем он понимает, что делает. Движение приходит к телу первым. Причина — нет. Это не совпадение. Выбор игры сейчас... — Мы часто играем вместе? — спрашивает он вдруг. Застывший, серьезный тон и толчок, от которого не отмахнуться. Он смотрит на Шарля. Почему-то Макс знает, что да. И что обычно он не выигрывает. Шарль меняет позу, улыбка дрожит ровно настолько, чтобы выдать сомнение. Он теребит край карты, прежде чем ответить. — Да, — говорит он, почти загипнотизированно. — Всё время. С этими словами он поднимает глаза. Будто протягивает руку помощи. Этого недостаточно. Макс видит по напряженной челюсти и тому, как он кусает щеки изнутри. Шарль что-то скрывает. Макс считает вдох, два. В комнате не жарко, но футболка липнет к груди. — Шарль? — спрашивает Макс, открыто и без бравады. Тут другая игра, которую он может не понимать? — Мы это уже делали? — он указывает на стол, где карты и два бокала создают странно уютную картину. Шарль, кажется, улавливает серьезность, которую Макс пытается передать. Он кусает губу, снова выглядя так, будто осторожничает со словами. — Я уже сказал, мы играем всё время, — голос дрожит, но глаза не отрываются от Макса. Изучают его. Можно сказать, пожирают. — Но да. Мы это уже делали. И это подтверждает все Максовы подозрения. Мурашки по спине. Шарль даже не пытается скрыть эту странную, грустную усмешку. Потом его лицо меняется, и он спрашивает, можно сказать, с надеждой: — Ты... Ты вспоминаешь? — Нервное подергивание бровей следом. — Неа, — врет Макс. Часть его боится, что Шарль чувствует правду. Но он не собирается выкладывать всё тому, у кого в этом разговоре такое явное преимущество. Взгляд Макса бродит по лицу Шарля, пытаясь уловить хоть какой-то намек. Через пару секунд Шарль выходит из транса. — Ну, я не переживаю, — говорит он и начинает тасовать колоду как ни в чем не бывало. — Это лишь вопрос времени, я уверен. Это звучит наивно, по-детски и слишком легко. И, как ни странно, именно этот оптимистичный, полный надежды посыл — то, чего Макс, оказывается, не замечал, что ему так не хватало. Он сглатывает. После бесконечных раундов скептических вопросов от отца — знать, что кто-то действительно в него верит, отзывается в груди чем-то новым.  То давление, которое он даже не замечал до этой секунды, эта вечная гонка, принуждение себя... Оно просто отпускает. Впервые за долгое время хочется просто выдохнуть и позволить себе плыть по течению. Это как открытие века. Полностью накрывает. Он снова пытается скрыть это от Шарля, но кажется, что битва проиграна. Шарль изучает его, и на мгновение Макс чувствует себя самым интересным объектом во вселенной. Серьезно, как у Шарля получается создавать эту иллюзию у других людей? Это заклинание, конечно, разрушается, когда Шарль снова открывает рот. С поджатыми губами он наносит удар: — В твоей большой голове столько места для воспоминаний, они должны быть там где-то, — говорит он, указывая на собственную голову в насмешливом жесте. Макс стонет. У Шарля правда талант залезать под кожу, и его, кажется, ужасно забавляет подкалывать Макса. Нужно быть осторожнее. Шарль опасен. Но, справедливости ради, Макс впервые с комы так веселится. — Ты бесишь, — возвращает удар Макс. Шарль улыбается, еще более довольный. — Значит, я хорошо делаю свою работу. Эта версия Шарля кардинально отличается от той, что он помнит. Ни следа застенчивости, не обижается, если Макс просто дышит рядом с ним, не дай бог шутит. Наоборот, шутит в ответ. Этого никогда не было. Раньше он наблюдал, как Шарль ведет себя так с другими, но никогда с Максом. Прежде чем Макс успевает попросить Шарля объяснить, что именно значит «работа» в данном случае, еще один стук разносится по квартире. В десять раз громче, чем стук Шарля. Грохот сотрясает дерево в дверной коробке. Макс замирает, ужас проносится по лицу. Грудная клетка сжимается, будто каждая мышца в теле только что напряглась. Его взгляд заразен. Шарль отражает его мгновенно, глаза широко раскрыты, карты всё еще зажаты между пальцев. Макс прижимает палец к губам, призывая к тишине. — Макс! Открывай! — Голос Йоса пробивается сквозь дверь, резкий, яростный, не терпящий возражений. Тот самый тон, который когда-то заставлял подчиняться без раздумий. — Не заставляй меня стучать снова! Слова сотрясают квартиру не меньше, чем удары. Две мысли горят в голове Макса. Либо Йос знает, что Шарль здесь, и поэтому так зол. В этом случае надо хотя бы попытаться спрятать Шарля. Успокоить Йоса, прежде чем он его увидит. Либо — Йос не знает о Шарле и зол по другой причине. Тогда вид Шарля, спокойно сидящего на диване, ситуации не поможет. Надо спрятать Шарля. Сейчас. — Спальня, — шипит Макс, запихивая колоду и бокалы ему в руки. — Иди. — Макс? — Шарль смотрит на него озадаченно. — Пожалуйста, — настаивает Макс. Шарль не двигается. И не похоже, что собирается. Макс кривит губы в тонкую линию и встает, дергая Шарля за руку. — Давай, я отвлеку его, а ты свалишь, когда он уснет. — Первое, что приходит в голову. Наверное, есть другие, более элегантные способы, но Макс их не видит. «Отчаянный» — это еще лестное описание текущего выражения лица Макса. Шарль нехотя подчиняется. Они бегут по коридору, затаив дыхание. Еще один удар, жестче. Голос Йоса режет дерево. — Иду! — орет Макс в ответ, закрывая дверь за Шарлем, жестом приказывая ему молчать прямо перед тем, как дверь захлопывается. Со страхом, расползающимся по телу, он идет к главному входу. Макс прижимается спиной к стене, делает вдох и открывает дверь. Йос распахивает ее шире, врываясь внутрь. — Какого хрена так долго? — рявкает Йос. Лицо красное, телефон всё еще в руке. — Она отменила ужин. Всё отменилось. Макс стоит на месте, готовясь к вспышке гнева. — Ясно. Окей. — Голос тонкий. Шарль в одной двери отсюда, и цель Макса — успокоить Йоса насколько возможно, чтобы избежать худшего. Йос рычит, шагая к кухне. — Невероятно. Одна ссора, и она... — он обрывает себя, дергая холодильник. — Такая сука. Забей. Я жрать хочу. Макс знает этот танец. Он мог бы остаться и спорить с Йосом, потому что что бы Макс ни сказал в таких ситуациях, это автоматически делает его врагом в глазах Йоса. Поэтому он пытается отступить. Слишком быстро кивает, отступая по коридору. — Ага. Э-э. Я, наверное, полежу... Йос будто его не видит. — Давай, иди лежи. Мне надо пожрать, пока я кого-то не убил. Макс проскальзывает в спальню и тихо закрывает дверь, пульс в ушах. Шарль именно там, где он его оставил — сидит на краю кровати, взгляд прикован к двери. Он не говорит, ему не нужно. Один этот взгляд выворачивает Максу живот. Быть увиденным — приятно. Макс не знает как, но от Шарля исходит спокойствие и понимание. Но быть увиденным — значит быть разоблаченным. Шарль видит Макса в его худшем проявлении — когда он трус, который не может постоять за себя перед отцом. Объективно, ничего запрещенного не происходит. Максу должно быть можно приглашать людей в свою квартиру. Почему-то это отражается на лице Шарля, будто он знает, что не нужно объяснять, почему Макс так себя ведет. Макс неловко садится на пол, напротив Шарля. Долгое время они просто слушают приглушенную голландскую ругань Йоса с кухни. Когда уровень стресса Макса немного спадает, он начинает чувствовать себя униженным по-настоящему. Они сидят в тишине, звуки перемещений Йоса по квартире бьют по ушам, как маленькие ножи. Насколько он понимает, Шарль не говорит по-голландски, так что это хотя бы выносимо. Ни за что Макс не будет пытаться защищать Йоса, но у него нет сил слушать, как кто-то жалуется на то, какой он плохой отец. Он всё бросил, чтобы приехать и заботиться о Максе. Если что, это жест, который должен хоть что-то доказывать тем, кто сомневается в намерениях Йоса. Внезапно его накрывает острое желание извиниться перед Шарлем. За то, что тот вынужден слушать крики его отца, за то, что Макс не может обеспечить более уютную обстановку. За то, что буквально зашвырнул его в чулан. — Слушай, я знаю, это не так ты хотел провести вечер. Прости. Шарль прикладывает палец к губам, напоминая, чтобы говорил тише. На лице поселяется страдальческое выражение, он пытается бороться с ним улыбкой. У Макса сердце падает в пятки. Этот провальный вечер, этот позор заставит Шарля держаться от него подальше теперь. Судя по выражению его лица, он сейчас расплачется. Что, по скромному мнению Макса, слегка чересчур. — Ситуация не идеальная, — пытается Макс поднять настроение, но очень трудно делать это шепотом. — Но мы можем продолжить играть и подождать, пока он уснет, а потом ты свалишь с миром. Это недолго. Обещаю. Шарль находит новый способ улыбнуться так, что выглядит как грустный щеночек, и, честно говоря, Макс уже не знает, что делать. — Прости, Шарль. Что есть, то есть. Выражение лица Шарля не меняется. — Я знаю. Я не злюсь, что я здесь с тобой, — говорит он и едва сдерживает смешок. Кусает губы и смотрит в потолок. Потом закрывает глаза. Макс молчит во время этого странного спектакля. Кажется, это работает, и вскоре Шарль снова смотрит на него. Стеклянные глаза, но твердое выражение. — Меня просто беспокоит, что нам приходится сидеть здесь и прятаться от твоего отца. — Он смотрит на него своим «я уже взрослый» взглядом. Тем, от которого Макс чувствует себя неполноценным. Макс не знает, что ответить, так что просто пожимает плечами. Шарль не выглядит удовлетворенным. Поэтому Макс пытается выкопать ответ, потому что бежать некуда. — Когда-нибудь это будет смешно. Я проснусь с памятью, всей этой зрелостью, которую приносят двадцать с чем-то, — он неопределенно указывает в сторону Шарля, — и всё будет норм. Это не работает так, как он надеялся. Вместо того чтобы расслабиться, Шарль усиливает накал. — Макс. Я хочу, чтобы ты знал: что бы ни случилось, всё будет хорошо. Ты жив. Ты пре... — Шарль обрывает себя, явно не давая закончить эмоциональную речь, потому что глаза снова стекленеют. Он глубоко вздыхает. — Давай продолжим играть, а? — он отворачивается, тянется за картами. Делая это, останавливается, чтобы взять бокал вина и допить залпом. Замедляется, будто его осенила новая идея. — Или ты можешь лечь спать, а я свалю, когда Йос уснет. Ты, наверное, устал. Йос оккупировал его гостиную, Шарль случайно сделал тоже самое — только с его спальней. Облако клаустрофобии оседает на мир Макса. — Я не могу просто уснуть, когда ты в комнате, это странно. Не то чтобы он планировал, но ему удается позабавить Шарля. — Точно. Это странно. Немыслимо. — Говорит чисто саркастическим и слегка отчаянным тоном. Он крутит в руках бокал. — Я помню, ты рассказывал мне о своем любимом подкасте, — меняет он тему. Макс понимает, что он пытается его успокоить. — Тот, который ты слушаешь, когда тревожно. Ты говорил, он помогает расслабиться. Макс, несмотря на объективно уставший мозг, складывает два и два. Йос может еще час ходить по кухне. Вечер и так выдался тяжелым для его восстанавливающегося тела. Так что поспать, пока Шарль еще здесь — это неизбежный сценарий. Далеко от идеала, но настроение играть в дурацкие карточные игры осталось в гостиной. Может, он хотя бы попытается уснуть. Неважно, насколько абсурдна ситуация. В костях нет уверенности, когда он отвечает. — Наверное, можно попробовать. Но тихо. — Да, да. Серый волк очень близко. — отвечает Шарль, кивая в сторону двери. — Думаешь, ты такой смешной, да? Шарль приподнимает бровь, и на краткий миг сарказм сменяется чем-то более теплым. — Не я один в этой комнате так думаю. Маленькая часть ненавидит эту ауру уверенности вокруг Шарля. Маленькая. — Ты бесишь, я говорил? — Совсем недавно. И заткнись, пора спать. — говорит он, уже отворачиваясь, будто это нормально. Будто хоть что-то из этого нормально. Макс вздыхает, встает и открывает шкаф. Достает чистую футболку и спортивные штаны из слишком аккуратной стопки. — Начинает походить на ночевку. Заплетем друг другу косички? — бормочет он себе под нос, даже не целясь в смех, но Шарль все равно усмехается. Это зажигает теплую, дурацкую волну в груди Макса. Заставить Шарля смеяться — приятно. Редкое достижение. Не то чем можно хвастаться, но всё же — что-то. Будто отвоевать этот ужасный конец у хорошего вечера. Макс замирает у зеркала. Кепка всё еще на нем. Пальцы зависают у края, потом опускаются. Теперь, когда Шарль останется и будет смотреть, как он спит, он увидит эту трагическую прическу и уродливый шрам. Если только он не решит реально быть психом и спать в кепке. Позади него Шарль двигается. Тихо встает. Его отражение присоединяется к Максову в зеркале. Мягче в чертах, но более сфокусированный. Смотрит на Макса так, будто уже понял, что происходит. Шарль тянется к кепке. Заводит пальцы под задний ремешок. Касание осторожное, почти благоговейное, будто он обращается с чем-то хрупким. Макс сжимает челюсть. — Не... — рявкает он и дергается. Шарль останавливается. Всего на секунду. Отступает на крошечный шаг. — Ты ненавидишь то, как сейчас выглядишь, — тихо говорит Шарль, не спрашивая. Макса трясет от стыда. Живот скручивает. — Я не говорил этого, — защищается он слабо. — Тебе и не пришлось бы. Он прав. И почему-то от этого только хуже. Никто не двигается сначала. Шарль нарушает момент. Он делает шаг ближе, его рука тянется вверх, глаза встречаются с Максовыми в отражении. Пальцы касаются кожи на затылке Макса. Он задерживает их там, пока другая рука обходит Макса и хватает край кепки. — Ты никогда не носишь их дома, — объявляет он, давая понять, что знал о Максовом желании прятать голову дольше, чем Макс предполагал. Кепка соскальзывает. Осторожно, но Макс сосредоточен на том, как пальцы Шарля случайно, но всё же нежно, касаются его. Макс инстинктивно опускает голову, будто пытаясь защититься от... От чего, собственно? Шарль видит слишком много? Сам Макс чувствует слишком много в ответ на гримасу отвращения, которую Шарль попытается подавить? Шарль не говорит сразу. Может, это делает только хуже. Макс чешет лоб, Макс переминается с ноги на ногу, не в силах бороться с дискомфортом и страхом. Надо просто сменить тему и забыть. Макс уродлив, он знает, не надо делать из этого событие. Но потом Шарль говорит. Тихо. Честно. — Всё равно красивый, — говорит он, мечтательный взгляд. Будто это не обсуждается. И это так абсурдно, так несвоевременно, что Макс почти смеется. Почти. Вместо этого он стоит, застыв, опьяненный тем, что Шарль продолжает его изучать. Чувствует себя голым, хотя полностью одет. Его рука лежит на Максовом плече. Он вдруг очень остро это осознает. Было бы невозможно солгать, назвав это прикосновение неприятным. Или нежеланным. Что-то в том, чтобы обладать полным вниманием Шарля, в иллюзии, что тобой восхищаются, отправляет его в перегруз. Потому что у Шарля это выражение лица. Макс видел его отблеск у Шарля 2019-го, но он явно отточил этот взгляд за эти годы. Взгляд, от которого другой человек чувствует, что никого другого не существует. Будто смотреть на Макса — лучшее, что случилось с Шарлем сегодня. Сердце Макса бьется так, будто это последняя ночь в его жизни. Блин.  О нет.  Это нехорошо. Совсем нехорошо. Честная паника накрывает снова. — Я пойду почищу зубы, если ты не против, — провозглашает Макс саркастично, забывая понизить голос. Шарль снова прикладывает палец к губам, усмехается, и это посылает теплую волну в грудь Макса. Заставить Шарля смеяться — приятно, гордое чувство. Опять. Макс просто бежит в ванную, запирает дверь и оставляет Шарля одного. Хватается за возможность времени, которое обычно тратит на чистку зубов, чтобы немного успокоить реакцию. Всё нормально. Общаться с другим человеком после такой долгой изоляции — волнительно. Его тело путает этот кайф от тайного побега с чем-то совершенно иным. Шарль объективно красив, так что, очевидно, это должно влиять на Макса. Шарль Леклер — это, наверное, единственный человек в мире, перед которым невозможно устоять. По крайней мере, Макс бы не поручился за себя. После нескольких неудачных попыток вернуться в нормальное состояние, после того как он чистит зубы подозрительно долго, он наконец одевается и возвращается в спальню. Была не была. Шарль уже устроился. Притащил подушку и сложенное одеяло с кровати, соорудив на полу лежанку. Спиной к шкафу, ноги вытянуты — выглядит... удобно. Почти самодовольно. Вид выбивает из колеи что-то странное в груди Макса. Очевидно, что только справедливо в этой ситуации, что Максу достается кровать. Он на восстановлении, это его квартира, и Шарль уйдет, как только Йос перестанет шуметь в другой комнате. Так почему часть его почти злится, что Шарль даже не пытается присесть на кровать? Почему он такой вежливый, и почему это всё кажется неправильным? Кровать ведь достаточно большая для двоих. Шарль замечает его взгляд. — Не смотри на меня так. Тебе кровать, мне пол. Очень демократично. Макс фыркает, залезая под одеяло, пытаясь выглядеть невозмутимым. — Ага, ничего себе демократия — ты спер мою подушку. Шарль двигается, крошечная улыбка в углу рта. — Тогда диктатура. Выживешь. — Он разблокирует телефон, свет экрана заливает лицо, и листает, пока не находит то, что ищет. Макс притворяется, что не смотрит на него. Шарль встает и ставит телефон прямо рядом с головой Макса. Колеблется, будто хочет что-то добавить, но всё, что выходит — слабое, почти смущенное: — Спокойной ночи. У Макса перехватывает горло от этих слов. Он поворачивается на бок, натягивая одеяло выше, притворяясь невозмутимым. Шарль убавляет громкость телефона, который теперь лежит на подушке рядом с Максом, и незнакомые голоса начинают рассказывать о сложной географии Римской империи. Макс думает, как можно уснуть под такую захватывающую тему. Макс предпочитает держать комментарии при себе и просто ворочается, пытаясь найти приличную позу. Глаза закрыты, потому что он отчаянно пытается игнорировать Шарля, всё еще сидящего в его спальне. Это так странно. Макс молится, чтобы весь этот опыт — прятаться в спальне — не спугнул Шарля. Потому что, вопреки ожиданиям, проводить с ним время оказалось... потрясающе. Волнующе. Тревожно. Как стоять на краю чего-то, не зная, ждет тебя опасность или доброта. Несомненно, лучший вечер с момента комы. Он почти говорит ему. Слова прямо там, на кончике языка. Но в последний момент трусит. Слишком стыдно и глупо. Шарль теперь крутой. Макс должен адаптироваться. Когда тело расслабляется в простынях, он понимает, как сильно устал. Успокаивающие голоса подкаста убаюкивают его незаметно.