Тот, кого ты не помнишь

Макс — чуткий соня. Любой звук, даже самый приглушенный, разбудит его. И небольшой кашель прямо у уха делает свое дело. Ему нужно секунду, чтобы вспомнить, где он находится. Еще секунду — чтобы понять, что он не хочет двигаться. Тело само вздрагивает. Это утро, которое не кажется реальным. Сенсорная перегрузка, немедленная атака окружающей реальности. Тепло, влажная кожа, дыхание, давление, которое он не назвал бы неприятным. Шарль буквально приклеен к нему. Полный контакт, ни миллиметра между ними. Бочком, обнимает Макса со спины. Достаточно близко, чтобы Макс чувствовал, как поднимается и опускается его грудь. Рука обвивает грудь Макса, ноги переплетены. Это головокружительный вид неподвижности. Если бы утренний свет не разбудил Шарля, Макс боится, что его сердцебиение могло бы сделать это само. Его разум уже в смятении. Он так не делает. Обычно он сканировал бы выходы, пытаясь обогнать рассвет и первым выбежать на улицу. Шарль просыпается медленно — Макс чувствует это раньше, чем слышит. Мягкое, теплое движение у его спины. Сонный выдох, который касается шеи Макса. Потом Шарль прижимается ближе, его колено скользит вверх по задней поверхности бедра Макса в бессознательном потягивании. Макс напрягается. Шарль, полусонный, не замечает. Он сжимает руку вокруг талии Макса на мгновение, как делают люди, когда они все еще видят сны. Его лицо прижимается к лопатке Макса, нос касается кожи, дыхание мягкое и ровное. Макс, паникующий чуть выше среднего, отодвигается, намереваясь повернуться лицом к Шарлю. Его останавливают мгновенно. — Нет, нет, нет, — Шарль снова двигается, прижимаясь ближе, рука обвивается вокруг Макса в свободном, ленивом объятии. — Ты теплый, — бормочет он, голос тяжелый ото сна. — Не двигайся еще, коты подождут, пожалуйста... Пожалуйста. Слово приземляется как рука, сжимающая его сердце. В этой квартире нет котов. С осознанием приходит удар. Огромный разрыв между тем, что Макс может ожидать от этого утра, и тем, к чему привык Шарль. Это не первый раз, когда он в молчаливой борьбе со своим будущим «я». Со старшей версией, которая прошла путь, давший ему привилегию слышать этот хриплый голос, шепчущий ему в спину. Макс лежит неподвижно и молча, самозванец в собственной жизни, извлекая максимум из того факта, что Шарль еще не проснулся настолько, чтобы осознать реальность. Со второй попытки ему удается повернуться к нему лицом. Встречает закрытые глаза, маленькую улыбку и насмешку. — Сколько мне тебе заплатить, чтобы ты вернулся спать? — бормочет Шарль и поправляет руки, чтобы продолжать касаться Макса как можно больше. Он тратит секунду, чтобы сделать мысленный снимок. Волосы Шарля в беспорядке, лицо расслаблено так, как Макс никогда не видел при дневном свете. Он выглядит молодым, беззащитным, совершенно спокойным — будто Макс — самое безопасное место в комнате. У Макса возникает пугающая мысль, что он хочет быть тем, кого ищет Шарль, когда просыпается. Он видел Шарля тысячу раз — под флуоресцентными огнями паддока, под давлением, под шампанским. Ничто не сравнится с этим зрелищем. — Ты красивый, — слышит он себя до того, как успевает остановить это смущающее поведение. Шарль издает драматичный стон. — Уф. Ты проснулся-проснулся, — бормочет он, будто это ругательство. — Это отвратительно. — Еще один стон. Мягкий выдох у кожи Макса. Его рука двигается к лицу и делает бессмысленное поглаживание. — Закрой глаза. Немедленно. Спи дальше, — приказывает он. Макс устраивается поудобнее и пытается не смеяться. Их тела двигаются вместе в игривой волне, которая пробегает между ними. Улыбка, очень похожая на ту, что Макс видел на фото в своем телефоне, появляется на лице Шарля. Несколько тихих слов срываются с его губ. Макс не силен во французском, но то, как Шарль ерзает и перекатывается, говорит само за себя. Потом он наклоняется и — все еще не открывая глаз — медленно, едва касаясь, целует Макса в подбородок. Макс не двигается. Боится, что если сделает это, то каким-то образом разрушит утреннюю безмятежность. Будто даже слишком глубокое дыхание может сломать чары, в которых находится Шарль. Он двигает руками без всякого беспокойства. Макс, с другой стороны, едва сглатывает. Близость опьяняет. Если он сдвинется на дюйм, их рты соприкоснутся. Макс винит себя в том, что желает именно этого. И он точно не должен быть тем, кто сокращает расстояние. Шарль спит. Он не до конца проснулся. Он не соображает. Макс никогда бы не посмел предположить, что ему это позволено. Поэтому он замирает, сердцебиение достаточно громкое, чтобы Шарль, он уверен, мог его чувствовать. Шарль бормочет что-то, что Макс пропускает мимо ушей, теплый воздух касается его рта, и глаза Макса опускаются вниз, прежде чем он успевает себя остановить — на губы Шарля, приоткрытые, мягкие, прямо здесь. Он тоже закрывает глаза. Затем Шарль двигается — не сильно, просто крошечный сонный наклон головы — и их губы соприкасаются. Даже не поцелуй, просто проход тепла. У Макса перехватывает дыхание, Шарль вздыхает, будто это прикосновение было именно тем, что он искал. Он так близко, что Макс может чувствовать вкус его тепла, и ему стоит невероятных усилий не наклониться на это крошечное, невозможное расстояние вперед. Один неверный вдох, одно движение, и он боится разрушить ту хрупкую вещь, что формируется между ними. В конце концов, что-то происходит. Шарль наклоняется снова, еще медленнее, намеренный в этом полусознательном состоянии. Его губы прижимаются к нижней губе Макса, теплые и уверенные. Мягкое давление, затем небольшое движение вверх, будто он пытается правильно соединить их. Макс чувствует, как его тело становится горячим и напряженным и совершенно неподвижным. Он не целовал Шарля.  Шарль поцеловал его. И это чувствуется иначе. Отлично от отчаянного поцелуя у входной двери, отлично от сдержанности вчерашнего дня. Макс никогда не умел вовремя останавливаться. Возможно, впервые он понимает, что теряет из-за этого. Шарль целует его еще раз — крошечное движение, лучший угол, губы касаются Максовых с ленивой уверенностью, будто он делал это достаточно раз, чтобы знать, что ему нравится. Пальцы Макса сжимают спутанные волосы. Он наконец осмеливается сделать маленькое движение губами. Они, наверное, никогда не были такими чувствительными. Каждое прикосновение жжет предвкушением. И все же он не может не прижать поцелуй чуть крепче. Ленивые движения оставляют следы, о которых он, он уже знает, будет вспоминать в грезах. Затем еще один, в уголок рта Шарля. Затем мягкий, прямо на губы, будто это самое естественное в мире. Дыхание Макса спотыкается, Шарль вздыхает в следующий поцелуй. Будто он сегодня другой человек. Шарль, который не утруждает себя сдержанностью. И Макса никогда так не целовали. Разница, контраст со вчерашним почти пугает. Рука скользит вверх к его челюсти. Пальцы мягко сжимаются там, как трогают того, кому доверяешь, не думая. Вот тут всё-то и ломается. Макс чувствует точную секунду, когда тело Шарля застывает. Его пальцы замирают на коже Макса. Дремотная дымка спала. Еще удар. Шарль отстраняется, едва заметно, глаза моргают в медленном замешательстве, будто он пытается понять, почему рот Макса так близко, почему его собственная рука на лице Макса. Шарль сглатывает. — Доброе утро, — тихо говорит Макс. Пытаясь спасти нежный момент. Но Шарль уже в ступоре. Глаза широкие, лицо застыло в напряженной хмурости стресса. — Я думал, мне снится. Я не думал — я не знал, что делаю. Мне не следовало. Прости. Макс обрывает его вздохом, не резким, но ровным, так, что Шарль чувствует. — Эй, — шепчет он, все еще достаточно близко, чтобы их лбы почти касались друг друга. — Посмотри на меня. И Шарль смотрит. Неуверенность написана на его глазах-ланях. Возраст крадется по щекам и лбу. Правда выходит без особого сопротивления. Макс не сдерживается. Теперь, когда он попробовал, он хочет большего. — Ты целуешь меня иначе, когда не осознаешь, что я не помню. Шарль застывает. Полностью. Любое оправдание, которое он собирался привести, умирает в горле. Его глаза смягчаются, затем ломаются, затем смягчаются снова, не в силах решить, какая эмоция побеждает. Макс чует победу. — Мне нравится, когда ты такой, — он дарит улыбку. — Очень нравится.

***

Они остаются так настолько долго, насколько позволяет внешний мир. Тихие, проснувшиеся, переплетенные ногами, маленькие следы кончиков пальцев на коже другого. Макс не знает, что сказать, а Шарль, кажется, наслаждается отсутствием лишних слов. Некоторое время они не двигаются. И все же Макс не может остановить свой разум, догоняющий реальность, ожидающую за дверью. — Который час? — спрашивает он, голос низкий, почти смущенный нарушить покой. Шарль двигается, вслепую тянется к телефону на тумбочке, щурится на экран. — Э-э... почти девять, — бормочет он. — А что? Ты куда-то опаздываешь? Невинный, случайный вопрос, но даже Макс чувствует укол за ним. В этот раз Шарль действительно замечает внезапную тишину. — Макс? Ты в порядке? — спрашивает он, выпрямляясь. Макс вдыхает, медленно и тяжело, и садится на край кровати. Простыни липнут к его спине, все еще теплые от Шарля. Он трет ладонями бедра, будто пытаясь заземлиться. Как бы Макс ни не хотел, он должен идти. Как бы он ни хотел перенести, но у него обследование в клинике в Ницце. — У меня прием у врача, — говорит он просто, вся утренняя легкость исчезла. Выражение лица Шарля меняется — не на страх, а на замешательство. — Врача? Макс кивает. — На очередное сканирование, — говорит он. — Полное. Шарль теперь садится нормально, одеяло падает с его талии, глаза прикованы к Максу. — Сегодня? Макс не знает, что добавить. — Я... не знал, что ты идешь, — констатирует Шарль. Его голос маленький, каким Шарль редко бывает. — Я не говорил тебе, — отвечает Макс, опуская глаза. В свете всего, что случилось вчера, он едва нашел подходящее место, чтобы включить это. Это всё еще кажется невероятно странным — включать Шарля в такие вопросы. Что-то в этом все еще искрит как слишком навязчивое. Макс выдыхает через нос, глядя в пол. — Это... по поводу памяти. Им нужно сделать более глубокое сканирование. Серьезнее, чем в прошлый раз. — Его голос спотыкается на этих словах. — Они хотят проверить, нет ли... повреждений. Если есть способ испортить утро, это, должно быть, один из самых эффективных. Шарль хмурится, полностью вернувшись в свое напряженное состояние. Теперь, когда Макс знает, как он выглядит, когда по-настоящему расслаблен, это выражение, которое он носит, кричит об этом громче слов. Это слишком много. — Мне пора, — говорит он. — Йос ненавидит, когда я опаздываю. Макс заставляет себя выбросить ноги из кровати. Осознавая взгляд, которым Шарль жжет его спину. — Напиши мне, когда закончишь, — отвечает Шарль, не отрывая глаз от Макса, будто выпустить его из виду — неправильно. — Пожалуйста.

***

Полный набор обследований ждет Макса. КТ-сканы, диодная терапия и еще много дурацких процедур со странными названиями. Макса ведут из одной стерильной комнаты в другую. К концу всего этого он чувствует себя больше сломанной деталью, которую пытаются проанализировать на заводе, чем человеческим существом. В конце этой карусели его сажают в комнату с врачом, которого он уже видел, для итоговое интервью. Йос сидит рядом с Максом, у которого нет сил попросить его выйти. Дэниел, молчаливый спутник этой поездки, тоже приглашен. Врач начинает интерпретировать результаты, старые и новые, с позитивным тоном. Через несколько минут становится ясно одно — восстановление Макса идет исключительно хорошо. Через неделю ему полностью разрешат экраны, удвоят тренировки, а через две недели он будет готов сесть за руль и летать на дальние расстояния. Йос особенно рад последнему пункту, отпуская бодрый комментарий о том, что Макс сможет присутствовать на церемонии награждения FIA. Его энтузиазм не разделяют остальные. Слон в комнате остается неупомянутым, пока Макс неизбежно не спрашивает: — Почему мои воспоминания не вернулись? Лицо врача принимает это бесячее выражение «лучше бы ты не спрашивал». — У нас нет объяснения этому. Точно. Он даже не утруждает себя подбором слов. Макс знает, что они не могут ответить на вопрос. Но он продолжает спрашивать. Может, из чувства противоречия. На дворе 21-ый век, и они так же невежественны, как и все остальные. — Когда они вернутся? Врач садится, избегая его взгляда. — Я буду с вами честен. Вероятность полного восстановления ваших воспоминаний снижается с каждым днем. Макс чувствует, как горло сжимается. — Когда вероятность падает до нуля? — Никогда. Но если вы не вспомните в ближайшие несколько недель, учитывая время, которое уже прошло... — врач затухает, не заканчивая предложение, и это говорит больше, чем любые предположения. — Понятно. — Его плечи оседают — тем единственным способом, который виден лишь тем, кто годами учился читать его жесты. До боли знакомо, если ты достаточно долго рядом, чтобы видеть, как он ломается. Дэниел кладет руку ему на плечо. — Мы можем порекомендовать терапевта с соответствующим опытом в этой области. Макс думал, что ему нужно услышать, как кто-то произносит это вслух. Все эти танцы вокруг, цепляние за тонкую нить надежды, которая никуда не ведет, истощали его больше, чем он, вероятно, показывал. Прошлое, скорее всего, потеряно для него навсегда. Если это так, ему придется найти способ смириться и просто двигаться дальше, оставив прошлое прошлому. Зачем оплакивать то, что для него может быть просто выдуманной историей? В сердце жжет боль, и он сознательно решает игнорировать ее. Ему нужно двигаться дальше. Он не отвергает контакты терапевта, но сообщает врачу, небрежно, что не видит смысла. В основном чтобы успокоить отца. Поездка домой еще тяжелее, чем поездка туда. Ни слова не произнесено, пока машина не паркуется в гараже. В этот раз Дэниел не пытается заполнить тишину. Йос паркуется в гараже, двигатель тихо остывает. — Дэниел, — говорит Йос, не оглядываясь. — Можешь оставить нас на минуту? Макс и Дэниел обмениваются быстрыми взглядами. На лице Австралийца нет ни капли удивления. Будто он ожидал этого. Это только углубляет тревогу Макса. С легким пожатием плеча Макса Дэниел выходит из машины. Дверь хлопает. Шаги затихают. Остались только Верстаппены. Макс понимает, что ничего хорошего из этого не выйдет. В основном из-за кривой хмурости на лице отца. Йос выдыхает. — Ты не пришел домой вчера. Макс смотрит в окно. Немного неожиданно. — Я взрослый. И могу так делать. Он говорит это просто чтобы что-то ответить. Он уверен, что не в этом суть разговора. Он кусает губы, пытаясь набраться смелости. — Можешь. — Йос меняет позу. — Но мы сидели, ждали тебя. Дэниел и я. — Он сглатывает. — У нас был долгий разговор. Макс наконец смотрит на него. — О чем? — О том, что мне пора домой, — просто говорит Йос. — Твое восстановление идет хорошо. Дэниел согласился остаться, пока ты не перестанешь нуждаться в присмотре. Слова бьют Макса сильнее, чем он ожидает. Он сглатывает, но ничего не говорит. Слово «предательство» вспыхивает перед глазами. Неужели так мало понадобилось, чтобы Йос от него отказался? Йос продолжает, голос ниже. — Макс... Когда больница позвонила мне после аварии, я думал, это шутка. Ты не отвечал на мои звонки месяцами. Я был в шоке, что ты оставил меня в качестве своего контактного лица. Макс почти просит его остановиться. Он не понимает, не хочет, что бы ни случилось в прошлом, очевидно, оно было не очень хорошо обработано. Его будущее «я» иногда кажется глупым, и это может быть один из тех случаев. Макс кусает щеку, слабая попытка сохранить самообладание. — Я знаю, ты не помнишь, почему перестал со мной разговаривать, — говорит Йос. — И честно говоря, причин было много. Но та ссора, она была не совсем о пространстве или чем-то таком. — Пустая секунда. — Она была о тех пяти процентах. Глаза Макса сужаются. Каждая клетка его тела надеется, что он ослышался. — О каких пяти процентах? — Которые я добавил в твои контракты, — вздыхает Йос, опуская глаза. — Пять процентов. Комиссия за управление. Я не сказал тебе. Ты узнал, и это прорвало какую-то трубу в тебе. Макс смотрит на него. Не злой — сбитый с толку. Что-то глупое в нем все еще хочет защищать решение своего будущего «я». Это должна быть глупая шутка. — Зачем ты это сделал? Йос замолкает, смотрит в стену перед ними, затем объясняет. — Я боялся, что ты перейдешь к другому агенсту в конце концов. К кому-то еще. К кому-то моложе. Думал, я должен обеспечить себе что-то на случай, когда ты уйдешь. За все те разы, когда Йос называл Макса глупым, он заслуживает услышать это в ответ. Жаль, Макс не может заставить себя сказать это вслух. — Я бы отдал тебе эти деньги, — тихо говорит Макс. Потому что дело никогда не было в деньгах, правда? Никогда не было о деньгах. И восемь лет, и ледяной дождь, и пальцы, которые не чувствуют перчаток, и Йос, который всё равно заставлял ехать, — всё это было не о деньгах. — Ты сказал мне именно это, когда узнал. — Йос улыбается, но улыбка грустная, уставшая. — Ты был в ярости. Но сказал те же слова. Макс отводит взгляд. Он может чувствовать очертания старой злости где-то в груди, но само воспоминание размыто. Йос выпрямляется. — В этот раз я хочу сделать всё иначе. Время, проведенное с тобой последние несколько недель... Оно напомнило мне, как было раньше. Помогать тебе. Направлять тебя. — Его голос смягчается так, как Макс не узнает. Он занят тем, что подавляет свой сбитый с толку гнев. — Но из опыта я знаю: если я останусь слишком близко, я принесу больше вреда, чем пользы. Горло Макса сжимается. Пальцы впиваются в джинсы. Его отец тренировал его для многих ситуаций. Не для этой. Не для той, где он приходит и признает свои ошибки. Он позволяет ему продолжать, едва регистрируя слова. — Я буду координировать с командой тихо. Врач дал мне инструкции, как действовать, если твоя память не вернется. — Спасибо, — выдавливает Макс. Слезы собираются в глазах, он давит их. Йос кивает. — Макс... Я оставлю тебе право решать, насколько ты хочешь моего участия. Без давления. Без ожиданий. — Он смотрит на свои руки. — Твое прошлое «я» было бы в ярости, если бы я держал тебя в неведении дольше. Странно слышать предложение выбора от человека, который никогда не колебался, заставляя его давить до предела. Это бомба, и Макс должен просто переварить ее и двигаться дальше. Он знает, что не сможет пережевать это прямо сейчас, нет никакой возможности понять, что именно происходит. Сейчас цель — оставаться стоиком. Принять это. Перегруппироваться и понять, что всё это значит, в безопасности… в какой-нибудь пустой комнаты. — Ничто не сделало бы меня счастливее, — говорит Йос, голос ровный, — чем начать всё сначала. И в этот раз — правильно. Никто из мужчин не находит слов, чтобы добавить. Они сидят две долгие минуты, прежде чем выйти из машины и подняться к Дэниелу.

***

Йос возвращает Максу телефон. Просто так. Ничего особенного, торжественного или судьбоносного. Ключ к прошлому Макса, такой важный несколько дней назад, внезапно кажется таким легким в его руках. Будто это больше не имеет значения, потому что он никогда его не расшифрует. — Увидимся на церемонии FIA. Если не раньше... — предлагает Йос, и единственная реакция, на которую Макс способен, — сжать губы в тонкую линию и моргнуть в знак согласия. Он почти тянется к двери, чтобы остановить его. Но остается неподвижным. Судя по прошлому опыту, так будет правильно. Прямо так Йос выскальзывает, и обыденность жеста не соответствует тяжести того, как сильно это давит на голову Макса. Дэниел мягко прочищает горло, один раз, затем снова, когда Макс не реагирует. Он переминается с ноги на ногу, будто решает — сесть, уйти или притвориться, что ничего этого не случилось. Его взгляд скользит к Максу и обратно так быстро, что это почти комично — чуть дольше — и это было бы похоже на жалость. Макс больше не выдерживает. — В FIFA поиграем? Мне же наконец можно... Это отчаянный призыв к нормальности. Слоны в комнате продолжают исчезать один за другим, но воздух едва ли можно назвать чистым. Дэниел, кажется, читает настроение. Он улыбается Максу — этой почти натянутой улыбкой. Макс отвечает тем же и позволяет себе тяжело выдохнуть. Они играют добрых два часа, прежде чем Максовы глаза неизбежно устают, а мозг начинает протестовать. Трудно сосчитать, сколько раз они играли в видеоигры друг с другом в старые времена. Ночи, потерянные в смехе и глупых шутках, сон пропущен из-за «еще одного раунда». Как бы Макс ни старался, максимум, который он может выжать из несвоевременных шуток Дэниела сегодня, — слабый смешок. Он видит, как Дэниел пытается разрядить напряжение, но это работает почти противоположным образом. Тот факт, что он пытается и терпит неудачу, делает всё еще более очевидным. Мысли Макса продолжают ускользать. Назад к Йосу и его импровизированному отъезду. К Шарлю и их запутанной истории, которую им еще предстоит распутать. К чистому листу бумаги, которым является его прошлое. К тому, как врачи впервые осмелились предположить, что это последний шаг. Что впереди нет реального восстановления. Кто знает, сколько ему придется прожить, прежде чем люди вокруг тоже примут это? Сколько лет пройдет, прежде чем он перерастет тень, по которой все они будут скучать? Если бы утро с Шарлем не было таким уникально приятным, он, наверное, сейчас размышлял бы о том, чтобы просто начать всё заново. Сфокусироваться на гонках, найти новых друзей и держать внимание только на людях, которых он помнит. Но весь этот аспект с Шарлем делает это похожим на действительно плохое решение. В какой-то момент Дэниел наконец сдается, переставая игнорировать очевидное. Он кладет контроллер на колени и поворачивается к своему спутнику. — Макс. Я вижу, ты чувствуешь себя дерьмово, — начинает он, и Макс сопротивляется желанию посмотреть на него. — Ты злишься, что я говорил с твоим отцом? Тяжелый вздох, который он хочет испустить, кажется преувеличением. Поэтому Макс сохраняет его для потом. То, что Дэниел случайно оказался втянут в его дерьмо, не входило в его планы. — Нет, — уверяет он и тоже опускает контроллер. — Я злюсь на него. — Пауза. — Но и не злюсь, не совсем. Это сбивает с толку. Дэниел, кажется, не теряется. — Окей. Что-то случилось вчера с Шарлем? Обязательный вопрос следует. — Откуда ты знаешь, что я был с ним? Дэниел усмехается. — Дружище, где еще ты мог быть? — В его тоне есть что-то глубоко неловкое. Будто это кристально ясно. — Было плохо? Видеть его? — продолжает Дэниел. Макс, забавно фыркает на бессмысленный комментарий. Уголок его рта дергается вверх. Он не может сдержаться. Было ли плохо проснуться с полуголым Шарлем? Ну конечно. — Нет, эм... Было... Приятно. Но это было слишком много, — осознает он, когда слова покидают его. Пальцы бездумно танцуют вокруг консоли. То, что происходит сразу после этого, совершенно незапланированно. — Вчера я проснулся один, а к вечеру у меня появился парень, с которым мы встречаемся уже несколько лет. И он в тот же день навалял моему отцу. А потом отец говорит мне, что он годами воровал мои деньги, и уходит. Говорит, что так лучше. После того, как заботился обо мне, без вопросов, неделями. Врачи, по сути, подтверждают, что мои воспоминания не вернутся... Так что да. Видеть Шарля было приятно. Но эти несколько недель были настолько странными для меня, что я, кажется, знаешь, — с меня хватит. Он не планировал сказать так много, это просто продолжало литься из его рта, одна вещь спотыкается о следующую, пока всё не оказывается снаружи, уродливое и честное. К тому времени, как он перестает говорить, грудь слишком сжата, а комната слишком мала. Дэниел смотрит на него, контроллер болтается в руке, все следы шуток давно исчезли. — В смысле «хватит»? — Хватит жить в этом гребаном лимбо. Я могу вспомнить. Могу не вспомнить. Но хватит притворяться, что моя жизнь должна быть на паузе, пока это не случится. Потому что это, скорее всего, не случится. Как бы я, блять, этого ни хотел. Дэниел издает тихий выдох, где-то между свистом и вздохом. — Да, — говорит он наконец. — Думаю, тебе нужно разобраться с этим со своим партнером, Макс. — Знаю. — Очевидно, здесь нечем крыть. Как бы Дэниел ни пытался, он никогда не сможет сравниться с тем, как нервная система Макса расслабляется рядом с Шарлем. Кажется, у него даже нет выбора. И тут до него доходит, что он обещал ему обновления. Должен был сообщить. Укол вины жжет горло. Он достает новый телефон, который чувствует бесяще знакомым в руках, и отправляет Шарлю бездумное сообщение. Ждет, нервы заставляют его ногу делать это раздражающее подпрыгивание, которое он так ненавидит, когда его отец так делает. Ответ приходит почти мгновенно. Это почти успокаивает его достаточно, чтобы перестать подпрыгивать. — Шарль уже едет, — объявляет Макс, не в силах вложить в это никакой души. Внезапно не уверен, что готов к этому взаимодействию. Но уже слишком поздно отступать. Дэниел понимает намек. Он кивает и делает глубокий вдох, глядя на входную дверь. Он уверяет Макса, что ему есть где остановиться, если Шарль решит остаться на ночь. Нахальная усмешка сопровождает комментарий о том, что у Дэниела еще много друзей в Монако. Нет сомнений, что Дэниел видит Максову фальшивую улыбку насквозь. Макс смотрит, как он, одной рукой на дверной ручке, говорит еще раз: — Позвонишь мне, если разговор пойдет коту под хвост. Надежда — странная болезнь. Макс ненавидит, когда она затуманивает разум, и жаждет ее, когда она уходит. — Думаешь, так и будет? — он грызет ногти, лишь бы занять руки. — Нет, — отвечает Дэниел, без обвинения, без тени сомнения. — Этот парень одержим тобой до такой степени, что это может быть нездорово. И все равно он бы не спрашивал, если бы не было причины. — Но? Дэниел замирает на мгновение, но затем быстро расслабляется и притягивает Макса в неожиданное объятие. Это почти выбивает из него дыхание. — Но, если вдруг всё взорвется тебе в лицо, позвони. Не хочу, чтобы ты сегодня был один. День был не из легких. Он похлопывает его по спине один раз, прежде чем тоже уйти. Элегантный побег, возможно, даже акт доброты. Макс один. Это не сильно отличается от того, когда комната была набита битком.

***

Он у своей матери, когда сообщение заставляет его телефон пиликать. Шарль говорил по кругу полчаса. Выливая душу единственному человеку, который может прийти и подтвердить тот бардак в его голове. Пытаясь назвать боль, пытаясь объяснить необъяснимое — и он уже на краю той знакомой беспомощной спирали, где ничто не имеет смысла и всё болит. В середине речи о разбитом сердце, посреди очередной попытки Шарля найти значение и какую-то логику в их ситуации, его телефон решает подкинуть сюрприз. «хочешь пойти домой со мной?» Его лицо кривится, когда он читает сообщение. Мать спрашивает, почему. Удар надежды, удар страха, удар чего-то, у чего нет имени, потому что назвать это — значит рухнуть прямо здесь, за кухонным столом. Он врет, сам не зная почему, и говорит, что это не от Макса. Но это от Макса. И не просто сообщение — настоящий номер, настоящий телефон, тот, которым Макс не пользовался с ним с тех пор, как всё разлетелось вдребезги. Он сжимает телефон крепче, чтобы скрыть дрожащие пальцы. Любовь всей его жизни спрашивает, может ли он пойти домой. При этом понятия не имея, что его слова значат для Шарля. Или... Может, знает? Шарль отвечает мгновенно. Конечно. Во имя обещания, что будущее может быть таким же светлым, как прошлое. И потому что, несмотря ни на что, надежда — это то, что он всё еще не может убить окончательно. Этот невыносимый проблеск мечты, что когда он вернется, он вернется домой к рукам Макса, который помнит. Каждый уличный фонарь, который он проезжает, кажется обратным отсчетом. Воздух холодный, негостеприимный, спертый. Резкий контраст с энергией, движущей Шарлем. За день он развернулся на все сто восемьдесят градусов в своих внутренних ужасах. Начал утро с утренних иллюзий, что Макс вернется в его жизнь, несмотря на отсутствие памяти. Отрицание, когда он сопровождал своего парня к врачу, опустило его так низко, что он едва держался. К счастью, ему удалось сдержаться. Пока дверь не закрылась за Максом. Тогда пришли беспомощность и неуверенность. Когда не пришло сообщение, ни от Макса, ни от Дэниела, который снова украл привилегию быть Максовым поддерживающим плечом, он попытался перестать считать часы с момента их расставания. «хочешь пойти домой со мной?» Величайшая любовная история. Шарль поборол бы любого, кто посмеет назвать их чем-то меньшим. «Они» всегда были, и навсегда останутся. В этот раз это он хочет наброситься на Макса. Повторить то, что тот сделал вчера, атаковать его рот и остаться приклеенным. Сохранять самообладание, чтобы оставаться нормальным рядом с Максом, — высасывает все силы, не оставляя их на бесконечную тревогу, в которую мозг так и норовит сорваться. Он паркуется перед зданием и сидит, пальцы замерли на ключе, сердце пробивает дыры в ребрах. Он не может понять, желание это или ужас. Он не может понять, идет ли он сейчас навстречу лучшему или худшему моменту в своей жизни.

***

Выражение лица Макса нечитаемо в первую секунду. Когда дверь открывается — Шарль выбирает вежливый стук и снова не использует свой собственный ключ, чтобы войти — его встречает знакомая версия Макса. Закрытый, отстраненный, уставший. Их взгляды встречаются, и Шарль сразу понимает, что сел не на тот поезд. Этот поезд не останавливается на станции «Воспоминания». Он пытается скрыть свою реакцию. Нечестно винить Макса в собственных иллюзиях Шарля. Это так отличается от того, когда он приходил в прошлый раз. Вторая попытка первого свидания, возвращение бабочек, его главная цель — очаровать Макса, бессовестно используя всё, что он о нем знает. В этот раз воздух кислый, напряжение не рассеивается улыбкой, и хотя дверь открыта, определенно ощущается, что его на самом деле не впускают. Сначала лицо Макса ничего не выдает. Затем что-то пробегает по нему. Усталость, изнеможение, Шарль осмелился бы сказать — тоже печаль. Его реакция — хорошо натренированный автопилот. Шарль заходит внутрь, взгляд прикован к его парню, сканирует и анализирует знаки. — Макс, что случилось? — спрашивает он, настороженно. Макс пытается отмахнуться. Отстраняется, использует закрытие двери как предлог, чтобы отодвинуться от Шарля. Дешевые трюки. — Макс, что не так? Его плечи опускаются — не драматично, просто достаточно, чтобы Шарль понял, что у него заканчиваются способы притворяться, что всё в порядке. Шарль продолжает смотреть твердо и намеренно. Это работает. Как всегда. Макс сначала нервничает, пытается скрыть свое расстройство, но после нескольких безнадежных взглядов, немого разговора между ними, Макс закатывает глаза и сдается. — Поссорился с отцом, — говорит он, будто это он виноват. Шарль очень сомневается. — Я знаю, ты ненавидишь его, но, пожалуйста, не сейчас. Больно стоять здесь с предположением, висящим на плечах. Что Макс автоматически думает, что Шарль выберет этот момент, чтобы спорить о Йосе, — от чего он хотел бы защититься. Но он знает, что не стоит этого делать сейчас. — Хочешь поговорить об этом? — спрашивает он вместо этого. На другом конце этого разговора — долгая, долгая пауза. — Нет, — твердо заключает Макс. Брови сдвинуты, руки скрещены. Взгляд устремлен в пол. — Не хочу. И что ж, Шарль не будет тем, кто столкнет с обрыва. — Ладно, — говорит он. Вместо того чтобы утопить их обоих в отчаянии, которое, кажется, поселилось в комнате, он ищет тему для отвлечения. — Дэниел здесь? — Нет. Я сказал ему уйти. Я был не очень хорошей компанией. — Макс не объясняет дальше. Не нужно — пустая комната, эхо в его голосе, всё говорит Шарлю одно и то же: с Максом всё не в порядке уже несколько часов. Когда они стоят неловко в гостиной, без реального плана или идеи, что делать, Шарль сдает карты. В этот раз он отбрасывает свою сдержанность. Отчаянный? Вероятно. — Можно тебя обнять? — Вкладывает он в короткое предложение столько тревоги, сколько, как ему кажется, ему позволено. Его тело жаждет безопасности, уверенности. Часть его знает, что Макс тоже. Неужели? Через мгновение Макс кивает. Шарль заходит медленно, давая Максу каждый шанс передумать. Когда Макс не двигается, он обвивает его руками, сначала осторожно, потом крепче, когда Макс наконец выдыхает ему в плечо. Руки Макса сжимаются на спине Шарлевой толстовки. Постепенно он погружается в объятия. Как всегда. Шарль сжимает его крепче. — Я хочу, чтобы ты остался здесь со мной сегодня ночью, — шепчет Макс с усталым видом опустошения. — И завтра тоже. Выуживать больше информации сейчас не поможет. Шарль достаточно хорошо знает, что иногда Максу просто нужно время. Чтобы уйти в себя, в безопасное место, когда будет готов. — Я и сам этого хочу больше всего на свете, — говорит Шарль так убедительно, как только может. Только когда Макс неизбежно выпутывается из объятий, Шарль наконец выпускает воздух из легких. Его накрывает всё сразу — он вернулся в их квартиру. Один, с Максом, без других людей, вторгающихся в их личное пространство. Как бы избит ни был Шарль, это маленькая победа, которую он приветствует. Макс идет на кухню, бормоча что-то про ужин, но Шарль впервые за долгое время игнорирует его. Когда его защита падает, он начинает замечать маленькие детали. Доказательства его отсутствия, физические подтверждения того, что время прошло быстрее, чем он его прожил. Желудок переворачивается при мысли, что другие люди жили в этом пространстве без той любви, которую Шарль и его версия Макса вложили в него. Самый тяжелый удар — запах. Или его отсутствие. Исчез тот мягкий дымчато-ванильный аромат, который он умудрялся проносить достаточно часто в начале их отношений, что в конце концов Макс его раскусил и прямо спросил, зачем он прячет ароматизаторы за диваном, когда можно просто повесить их на оконную ручку. Он не хочет исследовать, боится, что найдет то, что создаст хмурость, которую он не сможет полностью объяснить Максу. Но это повсюду. Ничто не исчезло, но всё кажется слегка не на своем месте, будто вся квартира сдвинулась на полсантиметра влево. Он не замечал этого раньше. Или, может, замечал, но, возможно, отсутствие узнавания в глазах Макса болело сильнее, чем чашки, поставленные странным образом. Декоративные подушки на месте, просто разложены неправильно — асимметрично, чего Макс никогда бы не сделал. Кресло передвинуто на другое место, практически блокируя путь к пианино. Ковер, который раньше лежал в прихожей, по какой-то необъяснимой причине теперь под столом International Klein Blue. Должно быть, Йос. Шарль вынужден доверять, что инициатива исходила не от его парня, потому что это был бы беспрецедентный уровень безвкусицы. После долгого наблюдения он приходит к выводу, что так не может остаться. — Ты не против, если я поправлю — прости, — останавливает он себя тяжелым вздохом. — Изменю, пару вещей? — Давай, — говорит Макс, беззаботный, пустой. Точно. Действие, которое Шарль может предпринять. Небольшие корректировки для Макса, эмоциональные американские горки для Шарля. Он поправляет то, что кажется неправильным, не думая — подушку выпрямляет, стул двигает туда, где ему место. Застрял в каком-то антиклиматическом трансе. Когда он наконец оборачивается, Макс смотрит на него с явным весельем, один уголок рта дергается вверх, будто он пытается не смеяться. — Закончил с перестановкой? — спрашивает он, бесстрастно. Шарль позволяет себе маленький смешок. Всё так сюрреалистично. Разбитое сердце едва ли лечится, когда его выставляют напоказ виновнику. То, как Макс невольно ходит по грани между своими старыми привычками и забытыми чертами, — как задыхаться от слишком большого количества кислорода. Шарль идет к кухонному островку и садится на свое любимое место. Сотни обыденных моментов вспыхивают перед глазами Шарля, смех разделен, поцелуи украдены. Макс копирует его не думая, занимая место, где он всегда стоял. Этот случайный проблеск знакомства до боли утешителен. Почти невозможно поверить, что этому Максу не хватает контекста. Суть, ядро его настолько внезапно сильны, что кажутся несокрушимыми. Он крутит край рукава, пока Макс смотрит. Тишина оседает, пока Макс не поворачивается, с явным намерением ее нарушить. — Что там со штопором? — спрашивает Макс, притворяясь беззаботным, открывая ящик и рассматривая предмет. Шарлю нужно время, чтобы догнать. Достаточно долго, чтобы Макс снова уставился на него, нахальная улыбка на лице, пока он держит штопор на линии взгляда. О. Это. Блин. — В смысле? — прикидывается Шарль. Зная достаточно хорошо, что продержится считанные секунды. Он намеренно избегает взгляда Макса. Макс неумолим. — Ты явно знаешь здесь всё. Где вещи, бокалы, карты, что угодно. Как получилось, что штопор — единственное, чего ты не можешь найти? В то время как Дэниел, который с трудом находит ванную, находит его за секунды. У Шарля не должно быть такого пульса. Насколько глупым он готов себя выставить перед Максом? Перестанет ли он когда-нибудь ревновать, когда Макс упоминает, что Дэниел остается, в то время как Шарлю пришлось прятаться? Взгляд Макса прожигает дыру в его щеке. Ему не нужно поднимать глаза, чтобы знать. — Это глупо, — начинает он. По-детски, наивно, жалко. Он не хочет признавать правду, но любая ложь была бы еще глупее. Поэтому он вздыхает и говорит, пытаясь скрыть свою внезапную неуверенность. — На первом свидании я пришел с бутылкой вина. У тебя не было штопора. Я протолкнул пробку ножом и сказал какую-то глупую фразу, пытаясь быть смешным. Он не помнит точных слов. Они были перезаписаны. Тем, как Макс бросал ему эту фразу в сотнях вариаций на протяжении многих лет. «Закрой глаза, сейчас я нарушу правила яхтинга» (когда он отказался снимать шлепанцы на палубе своей новой посудины). «Закрой глаза, сейчас я нарушу правила дней рождения» (когда решил подарить ему подарок рано из-за смены часовых поясов). И, любимый Шарлем, «Закрой глаза, сейчас я заставлю ханжей поморщиться». — Я как-то надеялся, что это поможет запустить твою память, — добавляет он голосом, слишком слабым для его собственного вкуса. Самые маленькие моменты болят больше всего. Драгоценные детали, которые никто никогда не поймет, связывают их языком, на котором говорили только они. Он чувствует давление. Вспомнить их все. Потому что, как только он забудет, это будет потеряно. Он должен был вести дневник. Сделать больше фотографий. Отправить голосовые сообщения, заставить Макса делать то же самое. Вместо этого он просто плыл по течению, слишком завороженный тем, что у них есть, чтобы представить, что это можно потерять. Макс носит эту хмурость, которая никогда не приветствует легкую, красивую ложь. — Шарль, — говорит он, и оба знают мгновенно, что обратного пути не будет. — Я ходил к врачу сегодня... Он бы предпочел, чтобы Макс не продолжал. Ясно, что будет дальше. Шарль не любит незаконченные предложения. Тишина не спасает его. — Насчет памяти мне сказали всё достаточно четко. — Похоже, Максу не легче это говорить, чем Шарлю слушать. — Тебе нужно начать принимать возможность, что я могу никогда не вспомнить. Он оставляет всё расплывчатым и не засыпает Шарля деталями или сроками своего восстановления. Так лучше. Шарль может сложить два и два. Ему удается сохранить ровное, неподвижное лицо. Внутри его тело падает в разорванном лифте. — Мне нравится, что ты так настроен надеяться, — утешает Макс. Это почти злит Шарля, потому что Макс должен быть тем, кого успокаивают. А не наоборот. Еще один провал в его табель. Макс делает усталый вдох. — Это, правда,помогло мне поверить, что я смогу. Но это вне моего контроля. Этого может никогда не случиться. Не важно, что сказали врачи Максу. Сколько бы Шарль ни тонул в иллюзиях, очевидно, что Макс готов принять эту новую реальность. — Ты сможешь оставить прошлое в прошлом? — спрашивает Шарль, когда Макс всё еще не может выдавить из горла ни слова.  — Я не могу продолжать чувствовать, что подвожу ту версию себя, которую даже не знаю, — заключает Макс с болезненным выражением, которое Шарль видел только в действительно особых случаях. Он не хочет реагировать, он хочет спрятаться и забиться в угол, прижаться к Максу и умолять о еще нескольких днях тоски по прошлому. Некоторые моменты оставляют сильный след в памяти. Шарль запомнит этот. В каком-то смысле для него нет выбора. Макс. Будущее важнее прошлого. Он не станет делиться тем, что не планирует отпускать воспоминания в ближайшее время. Но держать Макса ответственным за то, что он не может достичь, заставлять его слушать истории, к которым он не готов, кажется жестоким со всех сторон, с которых Шарль ни посмотрит. Новый тип одиночества поселяется внутри. Незваный, нежеланный. Как бы он ни боролся, он подозревает, что лекарства нет. Может, однажды, как и Шарль вынужден сделать сейчас, Макс тоже сможет принять свою потерю. Без необходимости бороться со своим прошлым, чтобы вырезать место для следующей главы. Его пальцы крутят браслет, который он нашел в Максовом ящике, когда был вынужден съехать. Тот, который Макс так и не подарил. Он не снимал его с тех пор. Последнее доказательство жизни, которую они разделили. Остальное останется запертым в голове Шарля. Пока он неизбежно не начнет забывать. Он предпочел бы молчать, но все более обеспокоенное лицо Макса заставляет его сказать хоть что-то. — Я мог бы сказать много всего, — его голос ломается. — Но они ничего не будут значить, пока не станут правдой. Я хочу жизни с тобой. И если ты этого тоже хочешь... мы были бы идиотами, если бы пошли против этого. Это не поэзия, и этого, конечно, недостаточно, чтобы склеить две временные линии обратно, но это самое близкое, к чему он может подойти — к обещанию, не развалившись. Он дышит, подавляя желание протянуть руку и коснуться его, умолять о чем-то, что Макс не может дать. Его пальцы ослабевают вокруг браслета, будто какое-то тихое решение наконец принято за него, а не им. — Ты... Ты скучаешь по мне? — спрашивает Макс. В этом нет обвинения, только осторожное, почти болезненное любопытство, которое ранит больше, чем злость когда-либо могла бы. — Пожалуйста, не спрашивай меня об этом, — умоляет Шарль. Он защищается, но невозможно понять, чувствует ли Макс это. Он сдерживает любую реакцию. — Ты жив. Это и так чудо. Странная неподвижность оседает между ними — половина горя, половина возможности. Шарль цепляется за единственную истину, которая кажется твердой: он остается. Какая бы версия Макса это ни была, он остается.

***

В квартире становится спокойнее после того, как Шарль играет со светом и заменяет верхний свет на пугающее количество ламп. Напряжение от одного из самых страшных разговоров, которые Макс когда-либо вел, не говоря уже о том, чтобы инициировать, задержалось ненадолго. Постепенно тепло просочилось обратно. Макс понимает, что понадобится время, чтобы обустроиться. В этот раз он ведет лёгкую беседу во время ужина. Он наблюдает, как Шарль ковыряется в еде, и считает это достижением, когда после пары его шуток Шарль начинает нормально есть. В какой-то момент Макс отодвигает стул, сердце колотится с привычным предупреждением — есть одна вещь, которую он собирался вернуть. И он не может больше откладывать. Маленькое украшение должно вернуться к своему владельцу. — Это твое кольцо? — спрашивает Макс, притворяясь беззаботным. Шарль смотрит на предмет, будто боится, что оно взорвется у Макса в руках. Медленно кивает. — Я забыл его здесь, — тихо говорит он, больше себе, чем Максу. — Оно выпало из пианино, — добавляет Макс. Без лишней бравады Макс протягивает руку, предлагая Шарлю взять кольцо. Тот выглядит непривычно нерешительным. Окруженный внезапной неловкостью, Макс прилагает большие усилия, чтобы смотреть куда угодно, только не на лицо Шарля. Макс понимает, что настроение слишком тяжелое для глупой шутки, значение предложения кольца несет возможность, которую он решает пропустить. Шарль тянется за кольцом без комментариев. Оно подходит ему идеально. Макс не может больше смотреть. В его влюбленном сердце происходят вещи, к которым он не готов.

***

Они снова в спальне. На этот раз в Максовой. Шарль задерживается в дверях сначала, сканируя комнату. Когда он наконец заходит, он двигается с той странной, жесткой неуверенностью человека, возвращающегося в жизнь, которая еще не совсем ему подходит. Как ни странно, Макс думает, что именно так он сам, должно быть, выглядел, когда вернулся из больницы. Когда он думает об этом с этой точки зрения, у него возникает ощущение, что он может настроиться на частоту Шарля. Макс чувствует себя храбрым и гладит щеку Шарля, прежде чем запечатлеть маленький поцелуй на ней. Шарль прижимается. Затем он скользит под одеяло со странной смесью уверенности и нерешительности. Их плечи касаются сначала, пробно, затем нога Шарля находит лодыжку Макса под простыней, обвиваясь вокруг нее, будто он заземляется. Несмотря на усталость, перегрузку тяжелыми разговорами сегодня, есть одна последняя вещь, которую Максу отчаянно нужно высказать. Он говорит осторожно, но с оттенком упрямства, о котором почти забыл. — Я не думаю, что хочу идти на церемонию награждения в этом году. — Ему следовало сказать это Йосу, а не Шарлю. Почему-то кажется проще начать с него. Как предсказуемо, Шарль не выглядит особо довольным этим заявлением. Он осторожен со следующими словами. Макс представляет, что это потому, что он пытается уважать его решение. Это быстро становится любимой Максовой чертой Шарля. — Ты знаешь, почему ты этого не хочешь? — медленно спрашивает Шарль. Он пододвигается ближе, его рука касается руки Макса. Нелегко превратить кашу в голове в связные предложения. Но Макс пытается. — Я ничего не выиграл. Я бы стоял там, держа трофей, который мог бы быть твоим, насколько я знаю, — он смягчает это шуткой, которая не работает так, как он надеялся, учитывая, как стоическое лицо Шарля кривится в кислой усмешке. Макс заканчивает свою мысль. — Я не люблю притворяться. Я с радостью пропущу этот раз. Шарль выдыхает, мягкое теплое дуновение касается виска Макса. Согласие это или покорность, Макс не может сказать. — Я понимаю, откуда эта мысль исходит, — бормочет он, пальцы касаются края Максова запястья. — Но я все равно хотел бы пойти, если ты не против. Эти большие глаза смотрят на него с предвкушением. Макс немного ошеломлен, потому что ему даже в голову не приходило, что если он не пойдет, Шарль тоже может пропустить. — Я хочу пойти и поддержать невероятное достижение моего парня, — мягко говорит Шарль, его голос теплый, с оттенком чего-то, что до боли похоже на гордость. В этот момент Макс понимает, сколько роста ему еще предстоит. Шарль, которого он знал, никогда бы не произнес такую фразу. Шарль сканирует его и продолжает, когда Макс не реагирует. — Chéri, ты не против? Честно говоря, Максу трудно понять. Он говорит свою правду, но с гораздо меньшей агрессией, чем обычно. — Конечно, ты должен идти. Ты был там, ты помнишь это. Макс просто смотрит на Шарля. Вспоминает, как он смягчает каждый удар, как он складывается в пространстве между ними, будто имеет полное право там находиться. И Макс... Макс чувствует, как что-то рушится внутри. Это смешно. Он почти ничего не знает: не их историю, не их прошлое, не тысячи крошечных причин, по которым Шарль когда-то выбрал его. Но его тело знает. Его сердце знает. И внезапно ему становится страшно, потому что он чувствует, как соскальзывает — падает в Шарля быстрее, чем может поймать себя. Это ошеломляет в своей простоте. Как вспомнить песню, которую никогда не слышал. Как войти в комнату и узнать её наизусть. — Это... странно. Потому что мне кажется, я в тебя влюблен, — выпаливает Макс, совершенно не планируя. — Настолько, что это, наверное, глупо. Это заставляет его чувствовать себя более голым, чем если бы он правда физически был. Шарль впитывает его признание. Логика подсказывает, что он поприветствует эту мысль. Но когда это делало что-то проще? Шарль пододвигается ближе, лоб касается Максова виска, маленький жест, похожий на клятву. Матрас прогибается, их тела выравниваются так, что невозможно понять, кто наклонился первым. — Это не глупо, Макс. С количеством бабочек, летающих в желудке Макса, пути назад нет. Странный, новый вид кайфа в том, чтобы произносить это вслух. — Дело в том... Я не знаю, почему я тебя люблю. Это всё еще так размыто, но я абсолютно уверен, что полностью одержим тобой, — шепчет он, будто почти боится этого. Шарль улыбается тогда, едва, как человек, признающий секрет. — Я полностью пропал в тебе тоже. — Он пододвигается еще ближе, будто признание потянуло его вперед, а не оттолкнуло. — Во всех версиях, в которых я узнал тебя. Каждый дюйм контакта внезапно кажется усиленным. — Но, Шарль, я не знаю почему... Я просто не знаю. Он улавливает отчаянную мольбу, чтобы Шарль взял на себя управление. Ждет, потому что теперь только он может вытащить его из этой ямы. Если раньше в улыбке Шарля была сдержанность, теперь она заменена почти токсичной уверенностью. — Макс. Никакое количество воспоминаний никогда не смогло бы тебе этого рассказать. У меня есть они все. И всё равно, если бы ты спросил, почему? Почему я люблю тебя? Я не смог бы ответить. То, как Шарль делает это таким очевидным, смиряет Макса. Всё, что он скажет теперь, будет глупо. — Ты уверен, что я тебе не наскучу? — пытается он ухмыльнуться, но улыбка умирает на полпути, оставляя его выглядеть моложе, неувереннее, почти хрустальным. Красивая улыбка возвращается. — Chéri... Приятно знать, что ты глуп в любой своей версии. Я не ухожу. Ты застрял со мной, что бы ни говорили тебе твои навязчивые мысли. Я именно там, где хочу быть. Но, пожалуйста, никогда не спрашивай меня почему. У меня нет ответа на этот счёт. Он делает паузу, сканируя лицо Макса, будто спрашивая разрешения сказать правду прямо. — Прошлое — это то, что я буду лелеять всю жизнь. Ты не можешь просить меня не делать этого. Некоторое напряжение спадает. Тепло проскальзывает обратно в голос Шарля. — Я буду более чем счастлив слушать тот же набор шуток, который ты уже рассказал мне один или два раза. Его пальцы сжимаются вокруг Максовой руки на удар сердца, будто он готовится. — Но, пожалуйста, не злись на меня, если я иногда буду грустным. Максу придется позволить этому случиться. Будь что будет, жизнь показала ему жестоким способом, кто остается, а кто нет. Видеть Шарля расстроенным не зажигает ту же мелкую радость, что в старые времена. Теперь это проникает глубоко, холод пробирает до костей. Он винит свое прошлое «я» в том, что так сильно полюбило этого человека. Это осталось вырезанным где-то внутри него. В мире, где ничто не длится вечно, почти странно наблюдать за тем, что длится. Груз снят с его плеч. У Макса никогда не было проблем с большими ожиданиями. Но отпустить это, начать принимать, что это он начинает заново —в гонках, в этих отношениях, с его «новыми» друзьями— заставляет его понять, что он наконец может, правда, свободно дышать. Обнадеживающе. Макс сказал бы, что засыпает с обещанием, которому можно доверять. С удовлетворением. Ему даже немного интересно, что будет завтра, впервые за долгое, долгое время. Его пальцы сжимают руку Шарля чуть крепче. В своем уставшем, измученном разуме он уже живет в следующем утре. Может, если повезет, оно позволит ему испытать Шарля, который снова не сдерживается.

***

Макс не назвал бы это собственнической чертой. Если бы ему пришлось защищаться перед тем, кто назвал бы его материалистом, он попытался бы объяснить, как глубоко это притяжение в груди движет им. Как слова, кажется, бегут, как повторение их постоянно вызывает страх смягчить значение. Он знает, что это глупо, потому что пятидесятый раз, когда он слышит слова «я люблю тебя», делает их не менее острыми, чем в первый раз. И всё же. Люди сочиняли песни об этом чувстве, история полна действий, вызванных любовью к кому-то. Так почему он должен быть тем, кто прячет это? Приватность — это не то же самое, что секретность. Макс никогда не может иметь громкого и, возможно, безумного, громогласного, экспансивного заявления о своих чувствах. И все же он, как любой другой влюбленный человек хочет этого. Желание оставлять следы своей любви, что-то осязаемое, что он понимает, непреодолимо. И он может только молиться, чтобы Шарль тоже понимал это. Сила выразить это творчески никогда не была ему дана. Но это не останавливает потребность. Тепло, которое распространяется по его груди, когда наступает редкий момент тишины, и он может остановиться и оглядеться. Когда в каждом месте, куда падает его взгляд, он находит доказательство. Прямо сейчас образ Шарля, сидящего на диване, который он выбрал, носящего кольцо на большом пальце, которое Макс подарил ему, заставляет его думать, что он мог бы утонуть в этом зрелище. Потому что есть тысяча деталей вокруг места, которое они называют домом, которые служат тихими свидетельствами любви людей, живущих там. Шарль выглядит счастливым. Завернутый в Максову любимую толстовку, бездумно листает телефон и громко жалуется на что-то, что Макс, вероятно, никогда бы не перепроверил. Макс бесконечно горд, стоя на кухне, которую спроектировал его парень, держа кружку из старой квартиры Шарля. Везучий. Макс чувствует себя везунчиком, что может наблюдать.

***

Это едва ли гладкий, постепенный способ встретить новый день. Скорее как проснуться от удара ледяной водой, пощечины или громкой сирены экстренного оповещения. Тело Макса подскакивает. Пот стекает со лба и с ладоней. Головная боль. Снова та же жестокая, грубая, онемевающая головная боль. Наверное, на том же уровне, что и через несколько минут после пробуждения из комы. Он глотает воздух, хватая ртом свежий воздух. Опускает спину на подушку в сидячее положение, пальцами массирует виски. Тут он понимает, что Шарль все еще крепко спит рядом. Маленькое чудо, что резкие движения Макса не разбудили его. Он неподвижен, притягательный как ничего не подозревающий ангел или мягкая мраморная статуя. Шарль. Шарли. Слово «переполняет» — едва покрывает то, что Макс чувствует глубоко внутри. Красочный, но туманный фильм играет в его голове. Как безумный выбор видеоредактора. Яркие моментальные снимки, окрашенные эмоциями. Хорошими и плохими. Быстрыми и медленными. Важными и незначительными. Красота, ужасы, мягкость и острота. Удар с несомненной ясностью. Запутанный только для него, чтобы расшифровать. Облегчение настоящего, вес прошлого и вопрос будущего. Макс помнит.