Тот, кого ты не помнишь

Полчаса до того, как Шарль проснется, — драгоценное время, которое Макс тратит на попытки осмыслить всё это. Ну, как вообще переварить годы воспоминаний, которые вдруг снова здесь? Облачные, запутанные, перетасованные, но присутствующие. Он понимает, что есть пробелы, некоторые вещи все еще размыты. Но по крайней мере он может понять, чего именно может не хватать. Поистине странный коктейль для утра. Ответы, которых он не замечал, что ищет, появляются — будто это самое очевидное в мире. Возникают новые вопросы, главным образом о том, как он оказался в заложниках у отца, а Шарль — неизвестно где, дни, почти недели. Будто его жизнь разделилась на две. Он понимает обе, но его реальности противоречат друг другу. Худший вид похмелья. Изматывающий, тяжелый и, опять же, как всегда в последнее время, сбивающий с толку. Усталость, которую это вызывает, — не та, которую можно просто переспать. Шарль ворочается раз, бессознательная хмурость пробегает по его чертам, прежде чем снова сгладиться. У Макса внутри все переворачивается. Теперь он узнает эту хмурость — знакомую, после бесчисленных раз, когда он отмахивался от нее, чтобы позже узнать, что она означала бессонные ночи, плохие сны, слишком большое давление. Он знает, потому что контекст вернулся, понимает, что это тело пыталось сказать ему всё это время. Шарль жил в режиме ожидания. Макс теперь видит это в каждой напряженной линии его рта, в том, как даже его сон похож на ожидание. Когда Шарль наконец моргает, просыпаясь, это происходит мягко, сонно, так уязвимо. Он потягивается, выдыхает, остается на своей стороне кровати. Макс смотрит. Это не тот Шарль, которого он поцеловал на прощание перед той злосчастной гонкой. Этот выглядит так, будто нес на плечах весь мир несколько недель. Лежит там, худее, чем Макс помнит, как оболочка того человека, которым он был всего несколько недель назад. Любая смутная радость, которую Макс чувствует от возвращения памяти, смывается чистым шоком. Всякий раз, когда Максу нужен знак, что Шарль копит эмоции в себе, он проверяет его ногти. Чем короче, тем хуже. Сердце падает, когда он видит окровавленные кончики пальцев. Кожа вокруг почти отсутствующих ногтей тоже пострадала — потому что материал кончился. В любое другое утро обычно Шарль прижимается к его груди, отпускает глупый комментарий, ворует смех, пытается подкупить Макса, чтобы он игнорировал всё, кроме него, и они тянут время. Вместо этого сейчас он держит дистанцию. Только проверяет, что Макс здесь, потом убирает руки. Беспричинный гнев подкрадывается. Чувство, будто его ограбили, лишили чего-то личного, нежеланного, появившегося из ниоткуда, нелюбимого. Макс знает, что это абсолютно глупо и иррационально — называть это несправедливым, но это именно так и ощущается. Он едва успел прийти в себя и начать понимать лабиринт в своей голове. Всё еще так запутанно, скрыто за полупрозрачной вуалью. Информация есть, но часть ее приходит с задержкой. Это сводит с ума. Потому что Шарль моргает на него пару раз, и, несмотря на холодность, его взгляд все еще так наполнен любовью, которую Макс научился узнавать за эти годы. Он почти сдается прямо тогда, почти кричит, что вернулся, что помнит, раздавленный этой убийственной атакой эмоций. Подавляя слезы вместе с желанием броситься Шарлю на шею и никогда, никогда не отпускать. Но Шарль лежит дальше, чем обычно, явно держа безопасную дистанцию. Этот факт жжет Макса где-то глубоко внутри, детская ревность расползается: люби меня, цени меня, подойди ближе. — Ты хорошо выспался? — спрашивает Шарль. Небрежно. Но все еще заботливо. Шарль защищает себя. И это убивает Макса — он видит причины, почему. Макс пожимает плечами, преуменьшая свой прорыв. — Достаточно. — Выходит ровно, просто. Он не смеет добавлять больше. Шарль отпускает это, может, слишком привык отмечать тишину за них двоих. Макса накрывает понимание. Шарль нес эту ношу один. За них двоих. Через эту невозможную ситуацию — он выстоял один. Не давил, не устраивал истерик, не навязывал им свою любовь, когда Макс не мог бы понять. Просто ждал. С терпением, которого Макс в нем никогда раньше не видел. Его версия с амнезией не могла понять, как сильно его собственная — пусть и нечаянная — жестокость ранит Шарля. Но Макс видит это теперь, и вина поселяется в его груди на постоянное место жительства. Он молчит и наконец знает почему. Если Макс ошибается — если его воспоминания не вернулись, если это просто временный сбой — было бы безрассудно подвергать Шарля такому. Он останавливает свою руку от того, чтобы коснуться своего парня, мужчины, в которого он сейчас влюблен больше, чем когда-либо прежде. Притворяется, что это утро похоже на вчерашний вечер, что ничего не изменилось, что Макс — тот же человек, каким был, когда заснул прошлой ночью. Никакого прощального поцелуя. Шарль не тянется к нему с той же легкостью, что раньше. Он держит дистанцию — вежливую, почти формальную. И Макс вдруг думает: неужели Шарль всё это время жил вот с этим чувством? С этой дырой в груди? Даже после их худшей ссоры Шарль не был таким отстраненным. Извращенная утренняя рутина начинается, но он едва замечает, как она проходит. Макс слышит, как Шарль говорит что-то о тренировке и деловом обеде в городе. Обязательный вопрос, будет ли Макс в порядке один, встречает Максов кивок. Он едва осознаёт, что происходит. Словно всё это не с ним. Они обмениваются еще несколькими словами, но он не смог бы их повторить. Прежде чем любая осязаемая мысль успевает сформироваться, Шарль уже давно ушел, а Макс сидит перед несъеденным завтраком. Тем, который Шарль приготовил, без вопросов о его предпочтениях. Он просто существует в пространстве. Глаза прикованы к виду с балкона, он пытается осмыслить всё, что случилось с момента пробуждения из комы. Будто он смотрел иностранный фильм без субтитров, а потом кто-то дал ему расшифровку на понятном языке. Авария. Больница. Йос и его внезапное появление. Спонтанный визит Дэниела. Там пугающее количество нюансов, которые прошли мимо Макса с амнезией. Необходим контроль ущерба. Самое главное — Шарль. Он сидит почти час, прежде чем может вообще пошевелиться. В основном потому, что должен остановить самую безумную и иррациональную часть своего мозга, которая хочет пойти и вернуть все вещи, которые Шарль, должно быть, убрал, обратно в эту квартиру. Раньше это был величайший страх Макса — увидеть, как он покидает это пространство. Что он будет сидеть один за этим столом, как сейчас. Но Шарль вернется. Всё это просто грязная буря, из которой он скоро сможет их обоих вытащить. И все же он не может остановить растущую тревогу. Увидел ли Шарль в Максе что-то, когда его зрелость была сорвана, что заставит его в конце концов отдалиться? Он немедленно звонит Дэниелу. Извиняется много раз и уговаривает его встретиться, пока он еще в Монако. Он искренне шокирован, когда реакция Дэниела на новость о том, что его память вернулась, — радостное облегчение, лишенное каких-либо комментариев, вызывающих чувство вины. Макс чувствует себя королем всех мудаков. Сначала приглашает Дэниела с другого конца света, а затем отбрасывает, как только Шарль оказывается в пределах досягаемости. Каждое второе предложение, которое он произносит, — форма извинения, до такой степени, что Дэниел угрожает ударить его, если он скажет «прости» еще раз. Они говорят о Йосе тоже, несмотря на первоначальное нежелание Макса. Дэниел говорит свободно и прямо о том, что он сказал Йосу и что услышал в ответ. Многое нужно переварить. Теперь, когда его сторона истории снова в пределах досягаемости, у Макса другое мнение о мотивах Йоса и его извинениях. Гнев снова поднимается, и он борется с желанием переобъяснить свою точку зрения, указать на всю информацию, которую Йос представил так, что это казалось искренним, но была разбавлена достаточно, чтобы сделать его симпатичным. Дэниел не дает ему. Таким же прямым образом, как, должно быть, говорил с Йосом, Дэниел напоминает Максу, что иногда прошлое может остаться в прошлом, если все готовы двигаться дальше. Потребуется время. Но Макс уже знает сейчас, что скоро позвонит отцу. Неохотно, медленно, с внутренним сопротивлением, он понимает: может, присутствие отца в его жизни — в каком-то новом, здоровом формате — не такая уж плохая идея.

***

Люди идут к берегу, когда мир становится слишком тяжелым, правда? Огромная пустота синих волн, должно быть, делает что-то с человеческим мозгом на примитивном уровне, если поколения за поколениями приходят искать ответы у моря. Как медленный танец успокаивает, смех лечит или шепот секретов возбуждает. Шарль вспоминает, как стоял на краю пляжа, прямо там, где холодная вода не достает до его обуви, несколько раз за эти недели. Больше раз, чем хотелось бы. Когда всё идет к черту, он приходит сюда. В уединенный уголок близлежащей бухты, скрытый от шума Монако. В нескольких километрах, слишком маленькой для яхты, достаточно большой, чтобы пройтись минут десять. Воздух холодный, но не так, как бывает ранней зимой. Жить в постоянном состоянии шока, подавлять его неделями, ждать момента, когда всё вернется в норму, — это сказывается на теле и душе. Это, наверное, единственное место, где Шарль позволяет себе оставить вину. Здесь он садится на холодный мокрый камень, здесь он расслабляет плечи и позволяет горю лететь свободно. Здесь он не боится, что его боль ранит кого-то еще. Он не очень склонен к духовности. Но если это место, куда он приходит поговорить с памятью об отце, почему бы ему не быть местом, куда он приходит вспоминать ту версию Макса, с которой он, вероятно, больше никогда не поговорит? Как и впечатление от того, чем когда-то была их жизнь, это теперь только его. И это нормально. Он не чувствует стыда за свою боль. Может быть, однажды Макс — тот, который ждет его дома, — поймет. До тех пор Шарль обещает приходить на пляж чаще. Остаток насыщенного дня Шарля достаточно отвлекает, чтобы чувствовать, что эта новая нормальность может сработать.

***

Прогулка по городу заставляет Макса чувствовать, что он снова в контакте с реальным миром. Люди останавливают его для фото, и он рад остановиться и улыбнуться в их объективы. Обычно он избегает туристических мест, он делал так годами. Проносился, чтобы избежать шума. Сегодня он не против. Но это не бесцельное блуждание. Он молится, чтобы Шарль сегодня не торопился домой, чтобы он мог всё уладить. Приготовить ему одно из немногих блюд, которые Макс освоил. Забрать маленький подарок, который он заказал давным-давно. Но, самое главное, собрать мужество, чтобы поприветствовать его как равного. Он почти садится в кафе написать речь — что-то драматичное и глупое, заученное и обреченное звучать искусственно. Как только он заходит внутрь, сразу выходит обратно. Слишком странно, слишком наигранно. Он продолжает подниматься по узкой улочке к ювелиру. Колокольчик над дверью звенит — этот мягкий металлический звук, который он узнал бы из тысячи. И который он слышал куда чаще, чем когда-либо говорил об этом Шарлю. В магазине тепло, золотистый свет, ряды полированного стекла и бархатных подносов. Пахнет слабым кедром и чем-то цветочным. — Ах! Месье Ферстаппен. Владелец выходит вперед, сияя в своей уважительной, но искренне радостной манере. — Мы уже начали думать, что вы о нас забыли. Это шутка, и Макс улыбается в ответ, скорее из вежливости. — Не совсем, — говорит Макс, выдавливая слабую улыбку. Ювелир достает маленькую коробочку из сейфа с тщательной осторожностью. — Она была готова уже довольно давно. Макс морщится от этого. Точно. Довольно давно. Он должен был подарить это Шарлю вечность назад. Коробочка лежит перед ним, но прежде чем он открывает ее, вина подползает к горлу. — Я, э-э, простите, — говорит он, потирая большим пальцем молнию на куртке. — Я не принес обратно тот браслет. Забыл. Мне следовало... Но ювелир мягко поднимает руку. — Нет необходимости извиняться, месье Ферстаппен, — говорит он, тон мягкий, но твердый. — Ошибка в гравировке была нашей. Вы нам ничего не должны. Это наша ответственность — исправлять свою работу. Браслет лежит там, простой и элегантный, исправленная гравировка наконец правильная. Он закрывает коробку осторожно, почти благоговейно, и благодарит персонал, прежде чем снова выйти под тусклое солнце Монако.

***

Приготовление еды занимает его. Честно говоря, прошла целая вечность с тех пор, как он работал на кухне с намерением сделать что-то действительно хорошее. В редкие моменты, когда Макс готовит, они превращают это в целый вечер с Шарлем. Его милый парень обычно торчит на кухне, такой забавный и абсолютно бесполезный. Бросается помогать Максу с нарезкой, помешиванием, и в течение нескольких минут его захватывает история, которую ему отчаянно нужно рассказать прямо сейчас, так срочно, что он не замечает, когда Макс тихо перехватывает задания, которые Шарль бросает. Макс не хотел бы иначе. Еда вкуснее, когда приправлена его смехом. Макс замечает, что нервничает, где-то на полпути, когда смотрит на часы и понимает, что пора ставить рыбу в духовку. Любимое блюдо Шарля, с таким количеством лимона, что большинство людей поморщится. Ну, если ему так нравится, кто Макс такой, чтобы осуждать? Он накрывает на стол, дважды протирает стойку, хотя она чистая, а потом просто... стоит. Руки на краю столешницы, голова опущена, дыхание неровное. Телефон лежит рядом, экран темный. Он все время смотрит на него, то протягивая руку, то отдергивая. Каждый инстинкт кричит ему написать Шарлю: «Возвращайся домой, я скучаю, я здесь, я вернулся», но что-то внутри подсказывает, что нельзя торопить это. Шарль провел недели, держа себя в руках. Зная его, он специально задерживается с возвращением домой. Редкое зрелище — Макс Ферстаппен, позволяющий дню течь в своем темпе. Макс чувствует, что Шарль заслуживает прийти на своих условиях. Ему нужен день, когда никто ничего от него не требует. Он чувствует это в костях. Поэтому он ждет. Он сидит на кухонном островке, нога трясется под стулом, вся квартира слишком тихая, слишком тесная вокруг ребер. Открывает вино под своим любимым предлогом — дать ему подышать — и наливает себе бокал. Бокал в его руке описывает круги. Мысли разбегаются. Но одно Макс знает наверняка: Шарль не бросил бы его, даже если бы память не вернулась. Однако тот оттенок на лице? Пустые глаза, которых он не замечал раньше? Шарль остался бы, но что-то в нем умерло бы навсегда. Макс молится, чтобы этого не случилось. Он сам еще не оправился от утреннего шока от холодка в их постели. Отстранение, натренированная сдержанность. Если это то, что чувствуется, когда Шарль подавляет свою любовь, держит ее при себе, прячет, пусть это будет уроком Максу. Уроком, который он вспомнит, если когда-нибудь будет неосторожен в отношениях. Уроком, чтобы оставаться внимательным к тому, как легко люди теряют друг друга из виду. Не нужно чего-то столь драматичного, как амнезия, чтобы любовь просочилась сквозь трещины. Люди погружаются в ритм повседневной жизни и забывают, что их обыденность когда-то была драгоценной мечтой. Пусть это зрелище будет напоминанием следить за предупреждающими знаками, если они когда-нибудь начнут падать в иллюзию привычности.

***

Дверь щелкает за долго до того, как Макс слышит шаги. Шарль всегда отпирает её громко, будто квартира полностью звукоизолирована. Временами Макс жаловался на это. Сейчас нет. Макс инстинктивно выпрямляется. Он старается не выглядеть так, будто ждал — хотя он абсолютно точно ждал. Шарль заходит своей мягкой, неровной походкой, которая бывает, когда день выдался долгим. Не то чтобы уставший. Скорее измотанный до костей. Сумка с тренировки свисает с одного плеча, куртка наполовину застегнута, волосы все еще влажные после душа, который он, должно быть, принял в центре. Он лениво скидывает кроссовки. — Привет, — говорит он, голос мягкий, усталый, почти автоматический. Отстраненный, как голос человека, говорящего сквозь туман. — Привет, — отвечает Макс слишком быстро, отвратительно скрывая свое волнение. Шарль замечает, и, кажется, ему это нравится. Он бросает на него забавную улыбку, маленькую, но все же. По-дурацки не замечает накрытый стол, свечи, вино, которое Макс открыл исключительно для храбрости. Даже не замечает, что Макс стоит слишком прямо, слишком неподвижно. Он просто трет затылок, закрывая глаза на секунду, вдыхая знакомый запах дома — или того, что он все еще считает домом в хрупком, условном смысле последних нескольких недель. Макс изо всех сил борется с желанием вытрясти из него печаль. Затем, после того, что кажется тысячей лет, Шарль медленно оглядывается. Его тело замирает на полпути, когда он смотрит на накрытый стол, его взгляд стреляет в сторону кухни, будто он ищет доказательство того, что сошел с ума. — Ты готовил...? — спрашивает Шарль, но это звучит тонко, немного сбивчиво, будто он боится говорить слишком громко. Он подходит ближе, медленно, осторожно, как люди приближаются к чему-то запретному. — Макс, ты не должен... — начинает он, но слова рушатся на полпути. Его взгляд мечется от тарелок к вину, затем к Максу, и что-то в его выражении меняется. Изумление и тихая осторожность. Макс смотрит, как его горло беззвучно сглатывает. Шарль наконец встречает его взгляд полностью, глаза остекленевшие так тонко, как он ненавидит, когда его на этом ловят. Глубокий вдох. Ну, вот и всё. — Я обещал тебе ужин, — говорит Макс, отчаянно пытаясь упаковать свое намерение в одно простое предложение. Его плечи пожимаются так, что это кажется совершенно бессмысленным. Он потирает пальцы. Это последнее, что держит его на плаву. — Лучше поздно, чем никогда. — Маленькая, бесполезная улыбка. Он надеется, что Шарль вспомнит их когда-то обычные планы, тот ужин, который должен был состояться в день аварии Макса. Прямо сейчас его настроение, его сердцебиение, расстояние между ними — всё кажется священным. Для незнакомца сила Шарля может показаться сделанной из стали. Упрямая, непоколебимая, полная решимости оправиться после любых трудностей. Возможно, только Макс знает, насколько хрупка эта ложь. Он замечает неподвижность. Как Шарль перестает двигаться, но также не поднимает глаз. Макс молчит, позволяя тишине дышать между ними, позволяя Шарлю найти свою опору. Это не воссоединение, которое нужно торопить. Воздух тяжелый, когда Шарль наконец поворачивается к Максу. Вопросительный взгляд, едва скрывающий страх под ним, написан на его лице. А Макс? Он улыбается. Губы сжаты, глаза закрыты, его голова кивает в самом маленьком, самом нежном жесте. Никаких слов не нужно. Его тело неподвижно. Когда он снова видит Шарля, это почти убийственно. Шарль настраивается на ту же частоту, будто это автоматически. Его лицо кривится, будто его тянут в противоположные стороны печаль и неверие. Макс дает ему время переварить. Наблюдает, как неверие растет, будто он боится дать себе надежду. Это душераздирающе. Он может только представить ту тоску, которую Шарль, должно быть, вынес за эти недели. Всё началось с того, что Макс без амнезии тупо отверг его в больнице. Образ Шарля, стоящего здесь, будто в него ударила молния, размывается, когда глаза Макса наполняются слезами. Любовь всей его жизни осталась. Сражалась в одиночку во имя «а что, если». Макс знает, что будет вечно благодарен. Если когда-либо в его сознании были сомнения в силе их связи, он посмеется над любой жалкой попыткой разорвать их. И все же он видит, как лицо Шарля принимает почти ужаснувшееся, болезненное выражение. Будто он отказывается принимать то, что Макс пытается ему сказать. Будто он махнул на всё рукой, перестал ждать, перестал надеяться — и никто этого не заметил.  А теперь его поймали с поличным. В ответ Макс пытается ободряюще улыбнуться, как бы сильно его собственные эмоции ни сопротивлялись. Это срабатывает как детонатор. Макс замечает дрожь в пальцах Шарля, то, как она выдает спокойствие, которое он пытается сохранить. Человек, застрявший между ожиданием новой боли и стремлением к облегчению. Его нижняя губа дрожит в знак протеста, будто слова хотят подняться и умереть сразу. Блеск искренней тоски появляется в глазах Шарля, будто что-то, что он так долго подавлял. Безмолвный, отчаянный вопрос, на который Макс отвечает еще одним осторожным кивком. Нет необходимости в словах. И Шарль ломается. Это не волна счастья или энергичное приветствие, то, что Макс хотел бы видеть на лице своего возлюбленного. — Ты уверен? — спрашивает он, голос слабый и ломающийся. Никогда раньше Макс не видел его таким разбитым. Его версия с амнезией, должно быть, была почти слепой, чтобы пропустить предупреждающие знаки, маленькие моменты, когда маска соскальзывала. Однако Шарль больше ничего не прячет. Показывает открытую рану с уязвимостью ребенка, просящего взрослого помочь. Макс вечно будет благодарен за то, что чувствует, что снова обрел способность видеть. Маленькие слезы находят его, хотя они случаются редко. Шарль плачет чаще. Иногда из-за глупых вещей, и Макс всегда говорит ему, что он мило выглядит. Он не смеет представлять, сколько раз он плакал после комы. — Я много чего не помню, — честно отвечает Макс, никогда не будучи излишне оптимистичным. — Но я уверен. Он не выносит произносить это вслух. Он больше ничего не видит, кроме Шарля. Море может хлынуть на набережную, земля может уйти из-под ног — ему плевать. Есть только он. Монегаск застывает, поэтому Макс делает шаг и проходит несколько шагов к нему. Не имело бы значения, если бы он пытался сопротивляться, его тело жаждет быть ближе. Только тогда Шарль наклоняется, едва заметно, как человек, отказывающийся от самоконтроля. Макс ловит его, эту тихую капитуляцию самообладания. Он держит его, и это не похоже ни на одно прикосновение, которое они разделяли раньше. Его парень переносит весь свой вес на него, и хотя это больно для его заживающего тела, потребность сильнее. Когда Шарль наконец выдыхает, это прерывисто, нить звука, не совсем оформляющаяся в слова. Его руки не поднимаются до конца, но его пальцы беспомощно сжимают Максову рубашку, выдавая правду, с которой его лицо все еще борется показать. Его грудь вибрирует с рыданиями уткнувшись в Макса. И Макс позволяет этому случиться. Позволяет ему полностью развалиться. Макс ждет, пока дыхание Шарля выровняется, хотя бы едва, тот вид хрупкого спокойствия, который наступает только после слишком долгого сдерживания всего. Вес Шарля остается на нем, тяжелый от недель проглоченного страха, и Макс готовится, будто наконец может быть тем, кто его несет. Что-то в комнате смягчается. Слезы текут свободно. — Ого, — Макс вытирает лицо тыльной стороной запястья, смущенный тем, как разбито это звучит. — Я не ожидал, что ты будешь так грустить из-за того, что я вспомнил. Шарль почти выплевывает смех, качает головой, все еще зарытой в Максово плечо, а затем игриво бьет его в грудь. Крошечная, храбрая улыбка трогает губы Макса, первая настоящая за весь день. Его руки сжимают Шарля крепче. Он вставляет еще одну глупую шутку. Молясь, чтобы остановить рыдания своего измученного парня. — Моя версия с амнезией была настолько лучше в поцелуях? — Ты... — Шарль замолкает, потеряв дар речи. Голос Макса слабый, хрупкий и дрожащий, но он продолжает при первом признаке облегчения. — Ты что? Ты блестящий маленький гад? Красивый маленький гадёныш? Дай мне варианты, я с радостью выберу, а? Звук, вырывающийся откуда-то из глубины груди Шарля, вряд ли можно назвать человеческим. Это разбитый смех, который сразу же переходит обратно в плач. Его пальцы сильнее вцепляются в Максову рубашку. Макс чувствует это в реальном времени — как шутка, глупая и знакомая, привязывает Шарля обратно к тому, что он оставил. Хорошо, думает он. Лучше он развалится на мне, чем где-то вдали от меня. — Шарли, — говорит он как мольба, звук его плача болит в ушах и сердце. Руки Макса сжимают его челюсть. Шарль поднимает лицо тогда, глаза убиты горем, в тоже время — сияют, рот дрожит, и прежде чем Макс успевает подумать, прежде чем кто-то из них может испортить момент словами, он целует его. Это едва ли нежно или осторожно. Всепоглощающе, грязно, отчаянно — на вкус как соль и голод близости. Губы Шарля скользят по его губам, неуклюже и дрожа. Макс встречает его с равной силой, проглатывая сломанный звук, который Шарль издает прямо в поцелуй. Держит челюсть Шарля, большой палец гладит уже мокрую щеку и наклоняет их рты снова, глубже. Их носы неловко сталкиваются. Зубы стукаются раз. Никому из них нет дела. Это уродливо во всех отношениях, которые не имеют значения. И это самое лучшее, что Макс чувствовал за несколько недель. Когда они наконец отстраняются, совсем чуть-чуть, их дыхание смешивается, Шарль выглядит разрушенным и возрожденным одновременно. Макс даже не думает. Его палец вытирает слезу с подбородка Шарля. — Видишь? — шепчет он, голос ломается прямо вместе с ним. — Это я. Я здесь. Каким-то образом Шарль находит еще больше слез, хотя Макс думал, что это невозможно. Это больно, сильнее любой головной боли, видеть его таким. — Мне так жаль, schatje, — начинает Макс извиняться. И будет, до конца своей жизни. — Прости за всё, что я сказал или сделал. Я не мог справиться со своей тупостью, — продолжает Макс, смущаясь, когда вспоминает некоторое дерьмо, которое он вывалил на Шарля. — Ты же знаешь, это не твоя вина, — говорит он мягко, почти в ключицу Макса, будто пытается убедить их обоих. Макс опускает взгляд, вина все еще липнет к нему, несмотря на мягкость в голосе Шарля. — Это правда, но всё равно. — Я скучал по тебе, — всхлипывает Шарль, его лоб прижимается к Максовой челюсти, будто физическая близость — единственный язык, на котором он сейчас может говорить. Вблизи Макс замечает, что щетина Шарля немного длиннее обычного, грубая под его пальцами, когда он поддерживает его челюсть. Несмотря на это, несмотря на всё это, красные глаза и опухшие щеки, он все еще самый красивый мужчина на планете. Тот вид красоты, который рождается не из внешности. Макс будет работать сверхурочно, чтобы заставить этого человека улыбаться. — Надеюсь, тебе понравилось быть шутом, пока я был в отключке, — подкалывает он, но голос дрожит: вдруг сейчас не до шуток? Но все тело Шарля двигается вместе со смешком, который он издает. — Ты такой... э-э, я, — вздыхает он, будто говорить сейчас — выше его сил. — Я люблю тебя, — бормочет Шарль в его кожу, слова вываливаются без подготовки и контроля. — Putain, я люблю тебя, — будто сказать дважды может сделать это более реальным. — Пожалуйста, никогда не делай этого снова. Макс касается их лбами, нуждаясь в контакте так же сильно, как и в уверенности, которую пытается дать. — Могу заверить, даже с амнезией я был полностью одержим тобой, — говорит он, пытаясь смягчить. — Ты стал очень горячим с этими годами. Шарль отстраняется без предупреждения. Будто он только что кое-что понял. В его взгляде — отражение того, как сам Макс смотрел на него несколько часов назад. Только что проснувшийся, растерянный, но уже знающий.  Шарль говорит неторопливо, выбирая слова так, будто они могут что-то сломать или спасти. — Я бы все равно любил тебя. Даже если бы я был один со своими воспоминаниями. Мне нужно, чтобы ты знал это. Пожалуйста, поверь мне. — Его голос дрожит, но глаза ясны так, что у Макса перехватывает дыхание. — Я уже говорил тебе однажды, и это не было ложью. — Вес Шарля снова погружается в него, молчаливое подтверждение того, что он никуда не уходит. Только этот человек когда-либо достигал того, что Макс считал бы чтением мыслей. Он не боялся, что Шарль уйдет. Но знать, что он точно принял такое решение, что он провел время, обдумывая всё это... Это каким-то образом делает всё еще более действительным в его глазах. Макс снова притягивает его ближе, руки занимают крепкую позицию на талии Шарля, приземляя обоих в одном моменте впервые за несколько недель. Он целует его в висок, медленный выдох выходит из него. — Спасибо за всё. Я бы сошел с ума без тебя. Макс дышит в волосы Шарля некоторое время, успокаивая их обоих, пока дрожь в пальцах Шарля не становится мягче. Целует еще раз в висок, прежде чем отстраниться достаточно, чтобы видеть его лицо. — Подожди здесь, — шепчет он. Шарль моргает, сбитый с толку, губы приоткрыты в этом ошеломленном состоянии, которое бывает, когда слишком много эмоций обрушивается сразу. Его руки ослабевают на рубашке Макса, но не падают. Макс выскальзывает из объятий осторожно, проходит несколько шагов к украшенному столу и берет маленькую коробочку, поставленную в центре. Он останавливается перед Шарлем и выдыхает. — Я кое-что заказал для тебя. Давно. — Он подбирает слова. — До всего. До аварии. Глаза Шарля расширяются — не на браслет внутри, а на самого Макса. Макс не замечает. Его взгляд на подарке. — Там была ошибка в гравировке, — признает он, тихо стыдясь. — Я... я исправил. Он поднимает браслет осторожно, металл ловит мягкий свет с кухни, и тянется к запястью Шарля. И тут Макс замирает. Потому что под его большим пальцем, под рукавом Шарля — теплый металл. Макс толкает ткань вверх, и его сердце падает. Шарль уже носит этот браслет. Макс смотрит на него, полностью ошеломленный. Ошибся? На секунду его зрение сужается. Он уже... подарил его ему? Он забыл? Это один из пробелов — одна из трещин в памяти, которую он еще не открыл? О Господи. Нет. Спокойно. Думай. Но мысли не остаются в порядке. Он в свободном падении, живет в реальности, где он продолжает подводить Шарля, где он сталкивается с фактом, что забыл снова, и сумел обмануть себя, думая, что нет. Снова ошибся. Затем Шарль говорит. — Я нашел его, когда съезжал. Недели назад... Макс моргает, раз, два, а затем еще несколько. Шарль улыбается, явно полностью осознавая, что происходит в голове его парня. Впервые Макс благодарен, что он не бросается в немедленные заверения или извинения. Что он просто стоит, наблюдает за ним и тихо смеется. Мир встает на место. Шарль выдыхает разбитый маленький смешок. — Я не заметил опечатки, — говорит он, крутя браслет на руке. Тяжелый вздох вырывается из Макса. — Я пришел сюда, как какой-то драматичный идиот, чтобы подарить тебе исправленный, — бормочет Макс, слегка приподнимая новый браслет. — А ты даже не заметил. Браслет теперь на запястье Шарля. Он изучает его с озадаченным хмурым лицом. Макс спасает его и просто указывает на две перепутанные буквы. — А, — выдыхает Шарль. — Нет, я знал, что там было, — врет он с слишком большой уверенностью. Макс просто качает головой в неверии. — Дай запястье, — шепчет он, притворяясь, что с него хватит его выходок. Посмотрев, будто действительно обдумывает это, Шарль качает головой. — Нет, — говорит он и эффективно выбивает воздух из Макса. Он надевает «дефектный» браслет обратно. Как бы Макс ни протестовал молча. — Этот мой. Он мне нравится. Я люблю его. Он берет другой браслет из пальцев Макса и застегивает его на своем запястье вместо этого. Ошарашенный Макс мычит в знак несогласия, но Шарль заставляет его замолчать. — Оставь этот. Я хочу, чтобы у нас было что-то парное, — говорит он, и только когда заканчивает, его щеки покрываются легким румянцем смущения. Макс подколет его позже. В эту секунду он убеждается, что еще помнит, как дышать. Это трудно под взглядом этих зеленоватых глаз. Рука Шарля меньше, чем у Макса, браслет подходит, хотя немного тесноват. Без сомнения, ювелир будет рад видеть Макса снова для очередной корректировки. Прежде чем Макс успевает что-то добавить, Шарль подносит руку к его лицу и обхватывает его ладонью. — А теперь, ты что-то говорил об ужине? Макс смеется — мягко, с облегчением — и позволяет себе поверить, что у них всё будет хорошо.

***

Макс спрашивает, сколько времени ему понадобилось, чтобы съехать. Шарль признается, что никогда толком и не съезжал. На следующее утро они возвращают все неправильно положенные вещи обратно. Решение продать эту квартиру навсегда дается Шарлю легко. И Макс с радостью принимает. Больше никакого частного спортзала, никаких потенциальных убежищ. День течет легко. Шарль смеется над тем, что Макс поверил, будто это он играет на пианино. Два дня спустя Макс получает приглашение на ужин. Паскаль Леклер звонит ему лично, и Максу трудно вымолвить хоть слово во время этого разговора. Когда шок проходит, он находит своего хихикающего парня, лежащего на диване, и проклинает его за то, что тот не предупредил его. Когда Макс заканчивает наказывать его любовными укусами, Шарль сажает его и начинает разговор о том, чтобы позволить большему количеству близких друзей и членов семьи узнать об их тайных отношениях. Сначала он спорит, что готов подождать, если это желание Макса, что он подстроится под его скорость. Макс отшучивается в ответ — мол, если Шарль не будет задавать темп, то он сам, если ему разрешат, растрезвонит всему миру уже к вечеру. Они оба понимают, что это шутка, но, честно говоря, вся семья Макса со стороны матери узнает раньше, чем зайдёт солнце. Шарля официально представляют маленьким кузенам, один из них влюбляется в него мгновенно, а другой постоянно косится на него. Маленький высказывает свои подозрения — они просто пытаются защитить Макса от хитрых соперников. Макс громко смеется, Шарль хихикает и пытается убедить ребенка, легко поцеловав Макса в щеку. Бесконечная гордость наполняет Макса, когда он видит улыбку своей сестры — почти впечатленную. Случайные вспышки воспоминаний продолжают посещать Макса в течение следующих нескольких месяцев. Он приветствует это. Приятно переживать их историю заново.

***

За несколько дней до начала нового сезона. Кольцо с их выгравированными инициалами лежит в коробочке в кармане Максовой куртки. Он задаст вопрос сегодня. В его сознании мало сомнений, что Шарль скажет что-то другое, кроме «да». Но он все равно нервничает, как подросток, который боится пригласить кого-то на первое свидание. Только в десять раз сильнее. У Шарля есть подозрения, и он следит за тем, чтобы в то утро не надеть ни одного из своих колец.