Покров Невинности

…Беллатрикс очнулась в который раз. Холодный пот склеил волосы на висках. Сердце колотилось о ребра, как птица о прутья клетки. Она судорожно втянула воздух, пытаясь отделить реальность от сна, но грань между ними размылась до невозможного. Изолированная палата встретила ее привычным безмолвием. Белые стены, пропитанные антимагическими чарами, давили невидимой тяжестью. Тусклый свет магического фонаря под потолком отбрасывал на стены дрожащие тени, превращая их в движущиеся силуэты. Узкая койка с жесткими простынями, решетчатое окошко в двери – всё напоминало тюремную камеру. — Немногим лучше Азкабана. – мелькнула едкая мысль. Темноволосая женщина закрыла глаза, но тут же распахнула их снова. Засыпать было нельзя. За завесой сна её ждали они. Дементоры. Даже здесь она чувствовала их присутствие. Не настоящее – призрачное, впечатавшееся в память пятнадцатью годами ада. Стоило ей провалиться в сон, как над ней нависала зияющая пасть. Черная дыра, всасывающая свет, тепло, саму жизнь. И этот хлюпающий звук, с которым душа медленно, мучительно покидает тело, выворачиваясь наизнанку. Она просыпалась. Засыпала. Просыпалась снова. Сколько раз она уже открывала глаза этой ночью? Пять? Десять? Двадцать? Она сбилась со счету. Лестрейндж повернула голову к окну. За узким проемом, затянутым защитными чарами, угадывалась ночь: густая, непроглядная. Лондон спал. Святой Мунго дремал в своей тревожной дреме, наполненной стонами больных и шепотом целителей на ночном дежурстве. Подтянув ноги к груди, она обхватила руками колени. “Что же меня ждет утром?”. Явно ничего хорошего. Иллюзий она не питала. Слишком много крови на её руках, слишком много преступлений в послужном списке. На заключение в Азкабане надеяться уже не приходилось, как и на возвращение палочки.  Странно, но мысль о собственной судьбе не пугала больше так, как могла. Страх был другим. Тихим, глубоким. “Драко. Цисси..” Беллатрикс закрыла глаза и позволила себе на мгновение увидеть их лица. Цисси –бледная, хрупкая, с этим её вечным ледяным спокойствием, за которым пряталась такая хрупкая душа. Драко – мальчик, которого она помнила смеющимся ребенком, а встретила юношей со взглядом слишком старым для его лет. “По крайней мере, они в безопасности.“ Эта мысль грела лучше, чем могло бы греть что-либо в этих холодных стенах. Она сделала всё, что могла. Всё, что было в её силах, и даже больше. Скрывала от Темного Лорда, что её сестра заключила непреложный обет с Северусом, чтобы тот защитил мальчика. Хотя изначально была против этой затеи, всецело не доверяя Снейпу. Потом были уроки с Драко. Лестрейндж сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Окклюменция представляло собой искусство защиты разума. Необходимое, жизненно важное, особенно для мальчика, которого Лорд решил использовать в своих целях. Драко должен был научиться прятать свои мысли, свои страхи, свою слабость. И она учила его. Единственным способом, который знала. Легилименция не просто заглядывание в чужие мысли. Это вторжение. Насилие. Взлом самой сути человека. Она врывалась в разум племянника снова и снова, выискивая слабые места, разрушая барьеры, заставляя его строить их заново. Видела его страх. Его боль. Его отчаяние. И продолжала. Потому что Лорд был бы куда менее милосерден. Однако, одно такое занятие запомнилось ей куда больше всех предыдущих.  Откинувшись назад, Беллатрикс разорвала ментальную связь. Голова слегка кружилась –  обычный побочный эффект легилименции, особенно когда приходилось продираться сквозь хорошо выстроенные барьеры. Драко учился быстро. Слишком быстро для её спокойствия, но это было хорошо. Это означало, что он выживет. Племянник сидел напротив, бледный, с влажными от напряжения висками. Дышал тяжело, будто пробежал несколько миль. Взгляд затравленный, но упрямый. Всё ещё сопротивляющийся. — Лучше, – произнесла она, и в голосе прозвучало нечто, что можно было принять за одобрение. — Но недостаточно. Лорд не остановится на первом барьере, Драко. Он будет копать глубже. Мальчик кивнул, сглотнув. Не ответил. Экономил силы, что разумно. Пожирательница поднялась, прошлась по комнате. Разум всё ещё хранил отголоски чужих воспоминаний: калейдоскоп образов, эмоций, обрывков мыслей. Обычно она не задерживалась на них. Цель легилименции – найти слабые места, укрепить защиту, а не копаться в личной жизни. Два воспоминания зацепили её внимание. Два воспоминания, которые Драко попытался отмести особенно поспешно. Первое всплыло перед внутренним взором с неожиданной четкостью: Хогвартс. Какой-то пустой коридор на четвертом этаже. Драко сидит на подоконнике, болтая ногами, и рядом с ним девчонка. Грязнокровка Грейнджер, узнаваема по копне непослушных волос и этому её вечному всезнайскому виду. Она смеется.  Драко протягивает ей коробку разноцветных конфет «Берти Боттс всех вкусов». Он выбирает для неё лучшие, откладывая в сторону. Сам берет лимонную, морщится. Потом, с вызовом, тянется за серо-коричневой.  “Племянничек умеет удивлять.“ Грязнокровка. Из всех людей в Хогвартсе – грязнокровка Грейнджер. Лучшая подруга Поттера, символ всего того, против чего они боролись. И Драко... делится с ней конфетами. Отдает ей лучшие, оставляя себе худшие. Жест заботы. Жест... привязанности. “Вот почему он так поспешно спрятал это воспоминание.” Второе воспоминание было ещё показательнее. «Три метлы». Глубина зала, дальний угол, где свет не достает. Два силуэта в капюшонах, склонившиеся друг к другу над столом. Драко и Грейнджер снова. Перед ними кружки сливочного пива. Она говорит что-то, быстро, взволнованно, и он слушает. Внимательно. Не перебивая. Потом отвечает тихо, чтобы никто не услышал и она смеется. Смеется так, будто забыла, где они. Будто забыла о войне, о том, что они по разные стороны баррикад. Драко тоже улыбается. Настоящей улыбкой, не той холодной маской, которую он носит в Малфой-мэноре. Беллатрикс медленно выдохнула. “Подружка.” Слово странное, неуместное в их мире. Но точное. Эта девчонка стала для Драко кем-то важным. Кем-то, с кем можно быть собой. Кем-то, ради кого можно рискнуть – встретиться тайно в Хогсмиде, где любой мог увидеть и донести. Неудивительно, что Драко действовал через неё. Что выбрал её в качестве связующего звена. Что доверил ей, грязнокровке, подруге Поттера, информацию, которая помогла победить Тёмного Лорда. На войне все средства хороши.   Использовать личную связь как оружие. Превратить привязанность в стратегию. Это было... это было почти по-слизеринцки. Лорд бы назвал это предательством. Слабостью. Недостойным осквернением чистоты крови. Но Лорд проиграл, а Драко выжил. Она повернулась к племяннику. Тот всё ещё сидел, собирая силы для следующего раунда. Не знал, что она видела. Не знал, что она поняла. И она не скажет. Некоторые секреты стоит хранить. Некоторые слабости – на самом деле сила. — Отдохни пять минут, – сказала Беллатрикс, и голос её прозвучал почти мягко. — Потом продолжим. Драко кивнул, благодарный за передышку. “Умный мальчик. Нашел себе союзника там, где никто не искал.“ И если эта грязнокровка помогла ему выжить, помогла им всем выжить – что ж. Может быть, чистота крови не единственное, что имеет значение. Может быть. Но эту мысль Беллатрикс оставила при себе, глубоко запертой в том месте разума, куда не заглянет даже самый искусный легилимент. Некоторые откровения слишком опасны даже для неё самой. Вспомнив свой день пробуждения, Лестрейндж откинулась на подушки, пытаясь найти подвох. Скрытый мотив. Жажду мести, спрятанную за маской спокойствия. “Грязнокровка Грейнджер, выходит, охраняла меня?“ Мысль была настолько абсурдной, что Беллатрикс едва не рассмеялась. Только смех застрял где-то в горле, превратившись в сухой, болезненный кашель.  Немой вопрос все продолжал крутиться в голове, требуя ответа. Почему эта грязнокровка сидела с ней? Почему охраняла сон той, кто пытал её? Кто вырезал слово на руке, наслаждаясь каждым криком, каждой слезой. Тот день в Малфой-мэноре Беллатрикс помнила, как вчера. Как и помнила, как Грейнджер корчилась на полу под круциатусом, как умоляла её. Как пыталась быть храброй и не ломаться, но ломалась – потому что все ломаются, рано или поздно. Это просто вопрос времени. Помнила запах крови, звук собственного смеха.  И что тогда это было, милосердие со стороны победителей? Лестрейндж оно было не нужно, как и сострадание. Беллатрикс прищурилась, вглядываясь в лицо девчонки. Пыталась прочитать, понять.  Так или иначе, девчонка бы не получила от нее никаких ответов, которые бы хотела услышать. Как и не стала бы раскаиваться в содеянном.  Так из-за чего она была здесь?  Не из-за мести – это было бы понятно. Не из милосердия – слишком просто. Не из любопытства – хотя оно, возможно, тоже здесь присутствовало.  Тогда может из-за чувства долга? Из убеждения, что даже враг заслуживает справедливости? Из желания понять, как кто-то может стать таким чудовищем?  Вот что это было. Принцип. Убеждение, что даже печально известная Беллатрикс Лестрейндж заслуживает справедливости. Не прощения, а справедливости. Суда, наказания, но по правилам. Не самосуда, не мести.  — Гриффиндорцы.. – что-то похожее на усмешку тронуло губы Беллатрикс. — Благородство для них важнее здравого смысла. Но что-то в этом было... не отталкивающим. Странным, но не отталкивающим. Может быть, именно поэтому они победили. Не потому что были сильнее. Не потому что были умнее. А потому что верили во что-то большее, чем власть и чистота крови. Мысль была опасной. Предательской по отношению ко всему, во что она верила.  Лестрейндж снова закрыла глаза.  Тишина больше не давила и была почти терпимой. Темноволосая позволила себе расслабиться и погрузиться в дрёму.  И последней мыслью, перед тем как сон окончательно накрыл её, была: “Странная девчонка. Сердобольная или принципиальная? Не знаю..”

***

Выходя из Атриума, Гермиона всё ещё ощущая лёгкое покалывание в пальцах после проверки палочки. Охранник у стойки безопасности, пожилой волшебник с седыми бакенбардами, вернул ей палочку, отстраненно пропуская. Золотая квитанция, выплюнутая латунным механизмом, всё ещё была тёплой в её руке. Главный холл Министерства магии раскрылся перед ней во всём своём величии. Потолок взмывал вверх так высоко, что терялся в полумраке, несмотря на сотни парящих светильников, отбрасывающих мягкое золотистое сияние на тёмно-синие стены. Стены были отделаны полированным дубом и украшены позолоченными символами, древними магическими знаками, которые Гермиона узнала из «Истории магии»: руны защиты, печати Министров прошлых веков, эмблемы департаментов. Пол под ногами был выложен чёрно-белым мрамором, образующим сложный геометрический узор, который, казалось, слегка смещался, если смотреть на него краем глаза. Каблуки десятков волшебников и ведьм цокали по камню, создавая особую акустику: гулкое эхо, которое подчёркивало масштаб помещения. В центре холла возвышался фонтан. Не тот пропагандистский Фонтан магического братства, который она помнила по описаниям из газет времён Фаджа, с его лживой идеализацией отношений между волшебниками и магическими существами. Нет. После войны его заменили. Новый фонтан был строже, но не менее впечатляющим. Из черного гранитного основания поднимались высокая стела в память о павших в войне с Воландемортом. Вокруг огня были высечены имена. Сотни имён. Тысячи. Гермиона знала, что среди них есть имена Фреда Уизли, Римуса Люпина, Колина Криви и многих других, кого она знала лично. Холл кипел жизнью. Волшебники в мантиях спешили к лифтам, целой батарее золотых решётчатых кабин вдоль дальней стены. Звон открывающихся и закрывающихся дверей сливался в непрерывную мелодию. Бумажные самолётики желтого цвета, служебные записки, проносились под потолком стаями, иногда пикируя вниз к своим адресатам. Справа от неё пожилая ведьма в изумрудной мантии ругалась со своим портфелем, который, судя по рычанию, не хотел отдавать какой-то документ. Слева молодой волшебник нервно поправлял галстук, явно готовясь к важной встрече. Двое авроров в тёмно-красных мантиях прошли мимо, обсуждая что-то вполголоса. Ещё левее тянулась длинная стойка службы безопасности, где дежурные волшебники регистрировали посетителей и выдавали временные пропуска. За стойкой виднелась огромная доска объявлений, на которой магическими буквами постоянно обновлялась информация о текущих делах, заседаниях и важных событиях. Сегодня на доске золотыми буквами горела надпись: «ПУБЛИЧНОЕ СЛУШАНИЕ. ДЕЛО БЕЛЛАТРИКС ЛЕСТРЕЙНДЖ. ЗАЛ № 10. НАЧАЛО В 10:00». Гермиона сглотнула. До начала оставалось всего двадцать минут. Атриум был переполнен. Обычно в это время здесь было многолюдно, но не настолько. Казалось, что именно сегодня половина магической Британии собралась здесь, чтобы присутствовать на процессе. Беллатрикс Лестрейндж – имя, которое стало синонимом жестокости и фанатичной преданности Тёмному Лорду. Её судили за военные преступления, и это должно было стать одним из самых крупных процессов над пожирателями смерти. Гермиона протиснулась сквозь толпу, направляясь к лифтам. Группа волшебников в мантиях журналистов «Ежедневного пророка» обсуждала предстоящее слушание. — Говорят, она даже не раскаивается! – взволнованно шептала молодая ведьма с блокнотом. — Лестрейндж? Да она скорее умрёт, чем признает свою вину. – ответил её коллега, волшебник с острой бородкой. Гермиона ускорила шаг, не желая слушать сплетни. Её сердце билось чаще обычного. Она знала то, чего не знали эти журналисты. То, чего не знал почти никто. Беллатрикс Лестрейндж помогала им. Через Драко Малфоя, в последние месяцы войны, когда всё казалось безнадёжным, Беллатрикс передавала информацию. Не из благородных побуждений, Гермиона не питала иллюзий на этот счёт. Но она помогала. И эта помощь спасла жизни. Только Гарри, как и она, знал всю правду. И мог свидетельствовать в её пользу, она ведь его просила. Может это помогло хотя б немного смягчить наказание старшей ведьме. — Гермиона! Гермиона Грейнджер! Она обернулась на знакомый голос и увидела рыжие волосы, пробивающиеся сквозь толпу. — Джинни! Джинни Уизли протиснулась к ней, и девушки обнялись. За Джинни последовали и миссис Уизли, мистер Уизли и Джордж. Все они были одеты строго, по-чёрному, что придавало встрече мрачный оттенок. — Я так рада тебя видеть! – Джинни крепко обняла Гермиону. — Мы думали, ты не придёшь. — Я не могла не придти – Гермиона окинула взглядом семью Уизли. Миссис Уизли выглядела осунувшейся, её глаза были красными, видимо, она снова плакала, вспоминая Фреда. Мистер Уизли держал жену под руку, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Джордж стоял чуть поодаль, засунув руки в карманы мантии, и смотрел куда-то в сторону монумента с вечным огнём. — Молли хотела увидеть её своими глазами, – тихо сказал мистер Уизли, подойдя ближе. — Нам всем нужно отомщение. Гермиона кивнула. Отчасти она понимала. Беллатрикс пытала её саму в поместье Малфоев, участвовала в бесчисленных преступлениях. Семья Уизли потеряла Фреда в битве при Хогвартсе, где Беллатрикс сражалась на стороне Воландеморта. Но Гермиона также знала другое. — Джинни – она понизила голос, отводя подругу чуть в сторону от остальных. — Где Гарри? Он же должен был прийти. Он обещал. Лицо Джинни омрачилось. — Ты не знаешь? Его сова не дошла? — Сова? О чём ты? – Гермиона почувствовала, как тревога сжимает её горло. — Гарри вызвали на срочное задание – Джинни оглянулась, убеждаясь, что их никто не слушает. — Ранним утром. Что-то связанное с поимкой пожирателей смерти. Кингсли лично прислал за ним патронуса. Гарри даже не успел толком объяснить. Просто сказал, что это экстренная ситуация и он не знает, когда вернётся. Гермиона застыла. — Но... но процесс... он же знает, что... — Знает –  Джинни сжала её руку. — Он очень переживал. Просил меня найти тебя и передать, что он оставил письменные показания. — Ну нет же…письменные показания такого веса не имеют. –  повторила Гермиона, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Это совсем не то же самое. Письменные показания можно было проигнорировать, переиначить, истолковать неправильно. Но личное свидетельство Гарри Поттера, Мальчика-Который-Выжил, героя войны – это было бы совсем другое дело. Его слово имело вес. Огромный вес. — Гермиона, что такое? – Джинни всматривалась в её лицо. — Ты выглядишь так, будто... Ты же не собираешься защищать её, Беллатрикс Лестрейндж? Гермиона запнулась. Как объяснить? Как рассказать о том, что Беллатрикс, несмотря на все свои преступления, в конце концов помогала им? Что информация, которую она передавала через Драко, позволила им спасти жизни, избежать ловушек, предотвратить катастрофу. Но они вместе с Гарри решили хранить это в тайне, пока не придёт время. И это время как раз наступало. — Там есть вещи, которые ты не знаешь, – тихо сказала Гермиона. — Вещи, которые многое меняют. — О чем ты говоришь? – Джинни нахмурилась. — Гермиона, эта женщина чудовище. Она пытала тебя. Она убила Добби. Она... — Я знаю! – резко оборвала её Гермиона, и несколько голов повернулись в их сторону. Она понизила голос. — Прости. Я знаю всё это. Но... но справедливость это не только месть, Джинни. Это ещё и правда. Необязательно полное прощение, искупление. Джинни молчала, изучая её взглядом. Потом медленно кивнула. — Гарри тоже что-то такое говорил перед тем как уехать. Он сказал, что мир не чёрно-белый, даже когда очень хочется, чтобы он был таким. – рыжеволосая вздохнула. — Я не понимаю, Гермиона, но я доверяю тебе. И Гарри. — Спасибо, — Гермиона сжала её руку. Над их головами раздался магически усиленный голос: — Внимание! До начала публичного слушания по делу Беллатрикс Лестрейндж осталось пятнадцать минут. Просьба всем присутствующим пройти в зал номер десять. Повторяю... Толпа пришла в движение. Волшебники и ведьмы потянулись к лифтам и лестницам, ведущим на нижние уровни Министерства. — Нам пора, – миссис Уизли подошла к ним, вытирая глаза платком. — Джинни, Гермиона, идёмте. Артур, Джордж, вы с нами? Гермиона посмотрела на семью Уизли, людей, которые приняли её как родную, которые потеряли сына и брата в этой войне, которые пришли сюда в поисках справедливости и отмщения. А потом посмотрела на монумент с вечным огнём, где среди тысяч имён было высечено имя Фреда. “Что бы сделал Гарри на моём месте?“ Она знала ответ. Гарри сказал бы правду. Всю правду, какой бы неудобной она ни была. Атриум медленно пустел, и только бумажные самолётики продолжали свой бесконечный танец под золотистым потолком, словно ничего особенного не происходило. Гермиона шла, чувствуя тяжесть ответственности на своих плечах. Без Гарри всё становилось сложнее. Гораздо сложнее. Но она не могла позволить, чтобы правда осталась невысказанной. Даже если эта правда касалась Беллатрикс Лестрейндж. И даже если за эту правду придётся заплатить. Лифт прибыл с мелодичным звоном, и решётчатые двери раздвинулись, впуская их в тесную кабину. Гермиона вошла последней, чувствуя, как двери закрываются за её спиной с тихим металлическим лязгом. — Уровень десять, – произнёс механический голос. — Залы судебных заседаний. Лифт начал спускаться, и Гермиона закрыла глаза, мысленно готовясь к тому, что ждёт её внизу. Зал номер десять оказался больше, чем Гермиона помнила по процессу над Долорес Амбридж два года назад. Высокие каменные стены, лишённые каких-либо украшений, создавали ощущение холодной, безжалостной справедливости. Воздух здесь был тяжёлым, пропитанным человеческими страданиями – слишком много приговоров было вынесено в этих стенах. В центре зала, на возвышении, располагались кресла членов Визенгамота – пятьдесят одно место, образующие полукруг. Большинство уже было занято волшебниками и ведьмами в тёмно-бордовых мантиях с серебряной буквой «В» на груди. Гермиона узнала некоторых: Кингсли Брувстера, исполняющего обязанности Министра магии, мадам Боунс. Нет, все же не Боунс, её убили, это была её племянница, Сьюзен, которая теперь занимала место в Визенгамоте. Рядом сидел мужчина, выглядевший напряжённым и сосредоточенным, его новенькая мантия члена Визенгамота всё ещё казалась ему не по размеру. Напротив возвышения, в самом центре зала, стояло металлическое кресло с цепями – место для обвиняемого. Пока оно было пусто, но Гермиона знала, что скоро его займёт Беллатрикс Лестрейндж. Её желудок сжался при этой мысли. Справа и слева от центрального кресла располагались ряды скамей для свидетелей и публики. Семья Уизли направилась к левой секции, где уже собрались родственники жертв и те, кто пострадал от пожирателей смерти. Гермиона видела Невилла Долгопупса с бабушкой, Ханну Эббот, нескольких бывших членов Ордена Феникса. Все они пришли увидеть, как одна из самых жестоких последовательниц Темного Лорда получит по заслугам. Но взгляд Гермионы скользнул к правой секции – рядам для свидетелей защиты и родственников обвиняемого. И там, в третьем ряду, она увидела то, что искала. Драко Малфой сидел неподвижно, выпрямив спину, его острый профиль был обращён к центру зала. Даже отсюда, с расстояния в несколько метров, Гермиона видела напряжение в линии его плеч, в том, как он сцепил пальцы на коленях. Он был одет безупречно – тёмно-серая мантия из дорогой ткани, белая рубашка с высоким воротником, волосы аккуратно зачёсаны назад. Образ идеального аристократа древнего рода. Но Гермиона знала его достаточно хорошо теперь, чтобы видеть за этой маской. Знала, как тяжело ему даётся каждая минута, проведённая в этом зале. Рядом с ним сидела Нарцисса Малфой. Мать Драко была воплощением безупречной выдержки. Её платье цвета слоновой кости идеально облегало фигуру. Светлые волосы были собраны в элегантную причёску, ни одна прядь не выбивалась из общей композиции. Лицо Нарциссы оставалось спокойным, почти безмятежным, подбородок гордо приподнят. Она сидела так, словно находилась не в зале суда, где будут судить её родную сестру, а на светском приёме. Только пальцы Нарциссы Малфой сминали ткань платья на коленях снова и снова. Пожалуй, это было единственное, что выдавало её истинное состояние. Остальное же оставалось под железным контролем, но руки, скрытые от большинства взглядов складками платья, раскрывали правду. Гермиона знала, что Нарцисса любила свою сестру. Несмотря ни на что. Несмотря на импульсивность Беллатрикс, на её преступления, на годы, проведённые в Азкабане. Кровные узы в старинных чистокровных семьях значили больше, чем многие могли понять. И сейчас Нарцисса пришла сюда не для того, чтобы свидетельствовать. Ей, как и Драко, было запрещено выступать из-за близкого родства с обвиняемой. Она пришла просто быть здесь. Быть рядом с сестрой в последний раз. — Гермиона, ты идёшь? – голос Джинни вернул её к реальности. Она обернулась и увидела, что семья Уизли уже почти дошла до своих мест в левой секции. Джинни стояла в проходе, вопросительно глядя на неё. — Я... — Гермиона замялась. Она не могла сесть с ними. Не сейчас.  — Я сяду отдельно. Мне нужно быть ближе к центру. На случай, если меня вызовут свидетельствовать. Это была неправда, но Джинни кивнула, хотя в её глазах мелькнуло непонимание. — Хорошо. Увидимся после. Гермиона направилась к центральным рядам, туда, где сидели те, кто не принадлежал ни к одной из сторон: журналисты, представители других магических учреждений, просто наблюдатели. Она выбрала место в четвёртом ряду, откуда хорошо просматривался и центр зала, и обе секции для свидетелей. Устраиваясь на жёсткой деревянной скамье, она снова посмотрела на Драко. Он не шевелился, не оглядывался. Только смотрел прямо перед собой, на пустое пока кресло с цепями. Что он чувствовал сейчас? Страх? Вину, что не может сейчас ничего сделать? Или облегчение, что это не он сидит на месте обвиняемого? Громкий лязг металла вернул Гермиону в настоящее. Боковая дверь в зале открылась, и двое авроров в тёмно-бордовых мантиях вошли внутрь. Между ними, скованная магическими цепями, которые светились тусклым синим светом, шла Беллатрикс Лестрейндж. Зал мгновенно затих. Даже шёпот прекратился. Лестрейндж выглядела... несколько иначе, чем Гермиона видела в прошлый раз. Темные волосы Беллатрикс Лестрейндж, густые и волнистые, свободно ниспадали с ее плеч, словно водопад черного шелка. Лицо, хотя и бледное, не отражало никаких эмоций. Она шла прямо, не сгибаясь под тяжестью цепей, и в её походке всё ещё читалась та гордость, что была свойственна роду Блэков. Простое серое платье заключённой не могло скрыть аристократизма её осанки. В её глазах не было раскаяния, лишь глубокая отрешённость, почти пугающая своей полнотой. Ведьма смотрела так, словно всё происходящее в зале суда было лишь далёким эхом, не имеющим к ней никакого отношения. Она будто бы была готова принять любой исход, будто её ничего не волновало – ни приговор, ни собственная судьба, ни даже присутствие сестры и племянника в зале. Это отсутствие эмоций было странным, неправильным. Гермиона помнила её другой. Той, что могла переходить от ледяного спокойствия к бешеной ярости за долю мгновения. Взгляд Беллатрикс скользнул по лицам в зале, по членам Визенгамота, по рядам с родственниками жертв, по журналистам с их перьями и блокнотами. Задержался на секунду на Гермионе, и та почувствовала, как холод пробегает по спине. Затем её взгляд переместился на правую секцию. На Драко и Нарциссу. Что-то изменилось в её лице. Что-то едва уловимое, лёгкое смягчение линий вокруг рта. Нарцисса встретила взгляд сестры и её пальцы сжали ткань платья ещё сильнее. Драко же не шевелился. Авроры подвели Беллатрикс к металлическому креслу. Цепи на её запястьях и лодыжках с лязгом соединились с цепями кресла, магически притягиваясь к ним. Пожирательница смерти села, откинувшись на спинку с почти вызывающей небрежностью, словно это был трон, а не место для обвиняемого. — Встать! – громко объявил распорядитель заседания, пожилой волшебник с длинной седой бородой. — Заседание Визенгамота по делу Беллатрикс Лестрейндж, урождённой Блэк, объявляется открытым! Все присутствующие поднялись. Гермиона встала вместе со всеми, чувствуя, как сердце бешено колотится в груди. Кингсли Брувстер поднялся со своего места в центре полукруга членов Визенгамота. Его глубокий, спокойный голос разнёсся по залу: — Беллатрикс Лестрейндж, вас доставили из больницы Святого Мунго для судебного разбирательства по ряду обвинений. Прокашлявшись, Брувстер презрительно взглянул на обвиняемую и продолжил: — Вы обвиняетесь в многочисленных преступлениях против магического сообщества, включая применение непростительных заклинаний, убийств, преследовании магглорожденных волшебников, служении Темному Лорду…– список обвинений оказался довольно внушительным. На его зачитку потребовалось несколько минут. И пока Кингсли зачитывал каждый пункт, Грейнджер не отводила взгляда от ведьмы. — Обвиняемая Беллатрикс Лестрейндж, вы признаете свою вину по предъявленным вам обвинениям? Вам есть что сказать? Беллатрикс медленно подняла голову. На её губах играла странная улыбка. — Виновна – её голос был удивительно мелодичным, почти певучим. — Виновна во всём, в чём вы меня обвиняете, и даже в большем, о чём вы не знаете. Зал взорвался возмущёнными криками. Кто-то в секции для родственников жертв вскочил, выкрикивая ругательства и проклятия. Гермиона не сводила глаз с Драко. Она видела, как он закрыл глаза, как его челюсть напряглась. Его мать, Нарцисса, смотрела на сестру с выражением глубокой, невыразимой печали. Одинокая слезинка скатилась по щеке, но она не вытирала её. Просто сидела и смотрела на Беллатрикс, на женщину, которая когда-то была её старшей сестрой, защитницей, примером для подражания. Гермиона ахнула “Да что она творит? Неужели даже не собирается защищаться? Хоть слово сказать в своё оправдание? Объяснить, как всё было на самом деле? Рассказать, что помогала нам с Драко в поисках крестражей. Без нее мы бы не выиграли войну.“ Кингсли поднял руку, призывая к тишине, и зал медленно успокоился. Процесс начался. — Поскольку обвиняемая признала вину по всем пунктам, суд не видит смысла вызывать свидетелей. По совокупности преступлений прошу голосовать за высшую меру наказания - поцелуй дементора. Воздух вдруг превратился в вязкую массу, застрявшую где-то между горлом и легкими. Она попыталась вдохнуть, не получилось. Попыталась снова, тщетно. Пальцы судорожно вцепились в край скамьи, ногти побелели от напряжения. Перед ней взметнулось вверх множество руки. Во рту появился металлический привкус, она прикусила язык, даже не заметив этого. — Гермиона... – чей-то встревоженный шепот донесся откуда-то издалека, сквозь вату, забившую уши. Зал одобрительно загудел. Гермиона различала их лишь как какофонию звуков, не складывающихся в слова. Голова пылала огнем, виски сдавило тисками боли. Она не могла ответить. Не могла пошевелиться. Могла только смотреть на сотни рук, голосующие за то, чтобы приговор немедленно привели в исполнение. Брувстер снова приставил палочку к горлу. Его голос, усиленный магией, прокатился по залу подобно похоронному колоколу: — Решение принято! Беллатрикс Лестрейндж, вы признали свою вину в совершении названных преступлений. Собрание Визенгамота приговаривает вас к высшей мере наказания. Пауза. Короткая, тяжелая, словно последний вдох перед падением в пропасть. — Учитывая тяжесть ваших преступлений, а также в назидание вашим соратникам, исполнение приговора будет публичным. Еще одна пауза. Гермиона почувствовала, как каждая клетка ее тела напряглась в ожидании. Она знала, что он скажет дальше, но это знание не приносило облегчения. — Пригласите дементора! Крики в зале прекратились. Тишина, вязкая, давящая, обрушилась на собравшихся с физической силой. Она просачивалась в легкие вместе с воздухом, оседала на коже холодной испариной, забиралась под ребра ледяными пальцами. Даже те, кто секунду назад требовал крови, замерли в ожидании. Гермиона не могла пошевелиться. Не могла дышать. Слово «дементор» эхом отдавалось в её черепе, с каждым повтором становясь всё тяжелее, всё реальнее. Авроры, стоявшие кольцом между зрителями и обвиняемой, синхронно подняли палочки. Движение было отрепетированным, механическим. — Expecto Patronum!!! – голоса слились в единый хор. Из кончиков палочек вырвались серебристые потоки света. Они взметнулись вверх, переплелись, закружились в воздухе. Гермиона различила формы: олень, рысь, волк, орел – все они двигались по невидимому кругу, создавая колышущийся прозрачный барьер между сидящей в центре зала Беллатрикс и окружавшими её людьми. Проход, через который Беллатрису привели в зал, остался свободным. Гермиона смотрела на этот проход и чувствовала, как все мысли в её голове замедлились до вязкого потока. Каждая мысль тянулась, растягивалась, источая липкое черное отчаяние. Грейнджер попыталась встать, но ноги не слушались. Даже дыхание давалось с трудом: каждый вдох требовал сознательного усилия, каждый выдох вырывался из груди с болезненным усилием. Потом мысли и вовсе застопорились. Температура в зале упала. Не постепенно, а резко, как будто кто-то распахнул дверь в морозильную камеру. Дыхание собравшихся превратилось в облачка пара. Гермиона увидела, как несколько человек в зрительских рядах инстинктивно потянулись к своим мантиям, кутаясь в них. Кто-то обхватил себя руками. Женщина в третьем ряду начала беззвучно плакать, уткнувшись лицом в ладони. Холод был неправильным. Он проникал не через кожу. Скорее зарождался где-то внутри, в самой сердцевине существа, и распространялся наружу, вытесняя тепло, вытесняя надежду, вытесняя саму способность чувствовать что-либо, кроме пустоты. Из темного прохода донесся звук. Влажное, хриплое дыхание, от которого по коже бежали мурашки. И еще едва различимый скрежет, словно что-то царапало стены узкого коридора. Она увидела, как из темноты выплыла фигура. Дементор двигался медленно, словно плыл в невидимой воде. Его изодранная черная мантия колыхалась, хотя в зале не было ни малейшего движения воздуха. Под капюшоном зияла пустота. Гермиона почувствовала, как что-то внутри неё сжалось в болезненный комок. Рядом кто-то всхлипнул. Кто-то застонал. Мужской голос где-то позади пробормотал молитву. Дементор скользнул мимо первого ряда авроров. Серебряный барьер патронусов заколебался, но устоял. Существо не обратило и малейшего внимания – оно двигалось прямо к центру зала, туда, где сидела Пожирательница смерти. Гермиона заставила себя посмотреть на женщину. Беллатрикс больше не улыбалась. Её лицо, несколько минут назад искаженное наглой гримасой, теперь застыло. Глаза расширились – не от страха, нет, в них читалось нечто другое. Узнавание. Понимание. И что-то еще, что Гермиона не могла определить. Женщина медленно подняла голову, глядя на приближающееся существо. Губы её шевельнулись, но звука не было. Дементор остановился в шаге от неё. Тишина стала абсолютной, почти осязаемой. Дыхание собравшихся словно замерло. Время растянулось, превратилось в вязкую субстанцию, в которой каждая секунда длилась вечность. Нет, она не могла этого вынести. Гермиона не помнила, как встала. Не помнила, как её ноги ватные, не слушающиеся понесли её к проходу. Пальцы сжались на палочке, единственном ощущении, которое казалось реальным в этом кошмаре. Голос прозвучал тихо, вызывая патронуса. Почти шёпотом. Серебряная выдра материализовалась перед ней, отбрасывая мягкое сияние на каменные ступени. Она закружилась вокруг Гермионы, оставляя за собой светящийся след, и устремилась вниз, освещая путь. Она чувствовала на себе сотни взглядов: недоверчивых, шокированных, испуганных. Слышала, как кто-то ахнул, кто-то прошептал её имя. Но звуки доносились словно издалека, приглушённые, искажённые, будто она погрузилась под воду. Обойдя кресло, Гермиона остановилась за спиной Беллатрисы. Женщина тяжело дышала… хрипло, прерывисто, словно каждый вдох давался с болью. Плечи вздрагивали в такт дыханию. Голова склонилась вперёд, спутанные чёрные волосы падали на лицо, скрывая его. Их взгляды встретились. В этом взгляде было непонимание. Замешательство. Проблеск чего-то человеческого в том, что секунду назад могло превратиться в пустую оболочку. Гермиона ничего не сказала. Не могла. Если бы она открыла рот, если бы позволила себе хоть на мгновение задуматься о том, что делает, она бы остановилась. Только останавливаться было нельзя. Руки поднялись сами собой. Пальцы нащупали застёжку мантии у горла. Щелчок. Ткань соскользнула с плеч. Одно движение и Гермиона набросила мантию на голову Беллатрикс. Тёмная ткань накрыла женщину, окутала её, скрыла искажённое лицо и дрожащие руки. Беллатрикс дёрнулась инстинктивно, испуганно, но не пытаясь стряхнуть мантию. Гермиона развернулась лицом ко всему Визенгамоту. Свечение серебрянной выдры обволакивало обеих: и Гермиону, и укрытую мантией фигуру перед ней, мягким защитным коконом. Грейнджер, казалось, слышала собственное сердцебиение. Слышала и хриплое дыхание Беллатрикс, чуть более ровное теперь, но всё ещё прерывистое. Слышала, как кто-то в первом ряду втянул воздух сквозь зубы. Она подняла голову. Встретила взгляд Кингсли на центральном возвышении. Потом перевела взгляд на других судей: застывших, ошарашенных, не верящих своим глазам. Голос прозвучал ровно. Спокойно. Каждое слово было чётким, отчеканенным, наполненным той непоколебимой уверенностью, которая приходит, когда выбор уже сделан и пути назад нет. — Собрание Визенгамота! – голос разнёсся по залу, отразился от каменных стен, вернулся эхом. — Я, Гермиона Джин Грейнджер, укрываю этого человека Покровом Невинности и разделяю с ней тяжесть её вины. Пауза. Короткая. Наполненная звенящей тишиной. — Я забираю себе её жизнь и ручаюсь за неё своей. Требую у судей Визенгамота завершить и скрепить обряд. Тишина, которая последовала, была оглушающей. Гермиона различала дыхание людей в первых рядах: частое, прерывистое, шокированное. Кто-то пытался что-то сказать, но так и не нашел слов. Кто-то привстал с места и тут же опустился обратно, словно ноги отказались держать. Дело приобрело неожиданный поворот. Девушка из золотой троицы встала на защиту правой руки Воландеморта. Гермиона чувствовала, как женщина напряглась под мантией, пытаясь понять, что происходит. Весь остальной мир померк. Остались только она, дыхание женщины и лица судей перед ней. Кингсли первым пришёл в себя. Его глаза расширились. Он оперся обеими руками о край трибуны, и медленно, с видимым усилием, приподнялся. — Мисс Грейнджер... — голос дрогнул. Кингсли прокашлялся, попытался снова. Он осёкся, явно не находя слов. — Вы отдаёте себе отчёт в том, что делаете? Гермиона не ответила сразу. Она чувствовала это интуитивно, где-то на уровне инстинкта. Прерывать обряд нельзя. Нельзя вступать в дискуссию. Нельзя сомневаться. Древняя магия, которую она призвала, требовала чёткости и непоколебимости. Она ещё раз повторила слова, словно зачарованная, сейчас не было места страху или неуверенности. Кингсли оглянулся на других судей. Все сидели неподвижно. Пожилая ведьма справа от него прижала руку к груди, словно проверяя, бьётся ли ещё сердце. Молодой волшебник слева открыто таращился на Гермиону, забыв закрыть рот. — Мисс Грейнджер... – Кингсли попытался снова, и в его голосе впервые прозвучали нотки отчаяния. — Вы осознаёте, что эта женщина созналась в ужасных преступлениях, и она.. Гермиона в третий раз произнесла слова обряда, поворачиваясь к креслу. Что-то изменилось. Она не видела, но чувствовала, как древняя магия откликнулась. Цепи, сковывавшие Лестрейндж, дрогнули. Звук разнёсся по залу, заставив нескольких человек вздрогнуть. Цепи ослабли, провисли, звенья со стуком упали на подлокотники кресла. Беллатрикс замерла. Потом, медленно, очень медленно, словно боясь, что это иллюзия, пошевелилась. Руки, всё ещё укрытые мантией Гермионы, поднялись. Ладони уперлись в подлокотники. Женщина встала. Движение было неуверенным, шатким. Ноги, слишком долго остававшиеся неподвижными, почти подкосились. Женщина покачнулась, но удержала равновесие. Гермиона помогла ей стянуть с лица мантию, встретившись с ней взглядом. Беллатрикс смотрела на неё, не моргая, не дыша. В тёмных глазах не было ни насмешки, ни презрения, ни агрессии, которую Гермиона помнила по их прошлым встречам. Только чистое, неприкрытое, всепоглощающее потрясение. Губы женщины приоткрылись, словно она хотела что-то сказать, но не нашла слов. Брови сошлись на переносице. Не в гневе, а в полном непонимании. Она смотрела на Гермиону так, словно пыталась решить невозможную загадку, ответ на которую лежал за гранью её понимания. — Зачем... – голос ведьмы прозвучал хрипло, сорванно. Она смотрела на Гермиону: изучающе, недоверчиво, с растерянностью, которая была так чужда этой женщине. Она не знала, как реагировать. Совершенно не знала. Гермиона не нашла что ответить. Она просто стояла, укрытая серебряным сиянием своего патронуса, и смотрела в потрясённые глаза женщины, чью жизнь только что забрала себе. Пальцы бывшей Пожирательницы смерти, все еще дрожащие от остаточного ужаса, нащупали ладонь Гермионы и сжали её. Прикосновение вышло крепким, почти отчаянным. Гермиона выдохнула долго, протяжно, и только тогда поняла, что не дышала всё это время. Лёгкие горели. В висках стучало. Министр обернулся к одному из судей, сидевшему позади него, и его губы беззвучно шевельнулись. Она не расслышала слов, но поняла по лицу, что он в полной растерянности. Брувстер в немом согласии кивнул одному пожилому мужчине на скамье судей. Тот встал, поднимая палочку, дабы скрепить обряд. Мантия, что все ещё покрывала плечи Беллатрикс, хранящая тепло тела Гермионы, взмыла вверх. Она развернулась в воздухе, словно живая, и вспыхнула ярким синим, холодным, пронзительным светом, который заставил присутствующих зажмуриться. Свет запульсировал, окутывая Гермиону с Беллатрикс мерцающим коконом. Гермиона чувствовала покалывание, лёгкое жжение, словно тысячи невидимых нитей оплетали её тело, связывая с женщиной рядом. — Беллатрикс Лестрейндж, – заговорил старик наконец. Голос звучал на удивление твёрдо для столь хрупкого на вид человека. — Ваш приговор отменён. – сказал он, выдерживая паузу, наполняя весом произносимые слова. — Вы свободны. На мгновение свет вспыхнул ослепительно ярко, а затем погас, оставив после себя лишь слабое послесвечение на сетчатке. Грейнджер опустила глаза на их всё ещё соединённые руки свою и Беллатрикс, и только сейчас по-настоящему увидела. Увидела серебряное кольцо на безымянном пальце старшей ведьмы – простое, без украшений, но испускающее слабое внутреннее свечение. И такое же на её собственной, левой руке, по-прежнему сжимавшей палочку. Гермиона подняла левую руку к лицу, не веря своим глазам. Кольцо сидело плотно, словно всегда было частью её тела. Пожилой мужчина что-то прошептал своему помощику, находящемуся подле него. Молодой человек в строгой мантии мгновенно поднялся с кресла, направляясь к массивной двери в дальнем углу зала. За ней находилось хранилище вещественных доказательств: длинная комната с рядами полок, уставленных коробками и запечатанными свёртками. Взгляд скользнули по этикеткам, пока не остановились на нужной. Он снял с полки длинный узкий футляр из тёмного дерева, проверил печати и осторожно открыл крышку. Внутри, на чёрном бархате, покоилась палочка древесины грецкого ореха, длиной 12¾ дюйма, с сердечной жилой дракона внутри, прочная и жёсткая. Вернувшись в кабинет, помощник подошёл к Беллатрикс. Его лицо оставалось бесстрастным, когда он протянул ей футляр. — Ваша палочка, – произнёс он ровным тоном. Ведьма молча выхватила палочку из футляра резким, почти хищным движением. Тонкие пальцы сомкнулись вокруг знакомой рукояти, и её губы дрогнули в удовлетворении. Внезапно вокруг поднялся страшный шум. Звуки обрушились на Гермиону лавиной: крики, возгласы, топот ног, скрип скамеек. Люди вскакивали с мест, толкались, тянулись вперёд, пытаясь разглядеть, что происходит в центре зала. Гермиона стояла рядом со старшей ведьмой, всё ещё держа ту за руку, когда ей в лицо полыхнули первые вспышки. Фотоаппараты. Десятки. Сотни. Ослепительно яркие вспышки, следующие одна за другой. Она вскинула свободную руку, заслоняя глаза, и попыталась сделать несколько шагов в сторону, но вокруг них уже образовывалась толпа. — Мисс Грейнджер! Мисс Грейнджер! — Почему вы это сделали?! — Зачем вы защищаете человека, который презирает магглорожденных?? — Комментарий! Дайте комментарий! Голоса сливались в единый гул. Репортёры совали ей в лицо фотоаппараты, тыкали блокнотами с самопищущими перьями, которые судорожно царапали пергамент, пытаясь зафиксировать каждое её слово, каждое движение. Вспышки следовали одна за другой, не давая опомниться. Кто-то наступил ей на ногу. Кто-то дёрнул за рукав. Ослепшая от вспышек, оглохшая от криков, Гермиона совершенно растерялась. Она не знала, куда идти. Не видела выхода. Толпа сжималась вокруг неё, давила. Паника, которую она до этого сдерживала, вырвалась наружу, сковала горло, не давая дышать. Тут её запястье с силой сжали чьи-то пальцы и потащили за собой. Гермионе понадобилось несколько секунд, чтобы понять, что это Беллатрикс вытаскивает из толпы. Старшая ведьма двигалась быстро, решительно, нещадно расталкивая окруживших их людей. Она толкнула одного репортёра в грудь так, что тот отлетел на несколько шагов, выбила фотоаппарат из рук другого, развернулась и, не выпуская руку Гермионы, потащила её к ближайшему проходу. — Прочь с дороги! – рявкнула Беллатрикс, и в её голосе прозвучали знакомые стальные нотки. Будто это не она недавно вышла из комы и едва не пережила поцелуй дементора. — Прочь, я сказала! Толпа испуганно, инстинктивно расступилась и они прошли дальше. Беллатрикс не замедлялась. Она тащила Гермиону за собой – вверх по ступеням, мимо застывших аврор, мимо судейских скамеек, к выходу из зала. Её пальцы впивались в запястье Гермионы так сильно, что на коже наверняка останутся синяки, но отпускать она не собиралась. Гермиона не сопротивлялась. Она просто бежала следом, спотыкаясь, не в силах сформулировать ни единой связной мысли. Мир вокруг превратился в размытое пятно: лица, голоса, вспышки света.. И только единственной реальностью была рука Беллатрикс, тянущая её вперёд. Они вырвались в коридор. Дверь захлопнулась, отрезав шум толпы. Лестрейндж прислонилась к стене, тяжело дыша, не выпуская руку Гермионы. Мгновение и они трансгрессировали.