Farewell, meaningless existence

      Ану остановился посреди своего разрушенного региона Солнечный луг. Как всегда после нападения шакалов, все здания разрушены: склады, библиотека, ратуша, казармы и лаборатория собираются с нуля, оставшийся в живых формикс-торговец стоит около места, где когда-то была палатка, а бойцов пришлось сделать обычными рабочими, чтобы отстроить здания и добыть утраченные в ходе нападения ресурсы. Стены и башни было тем, о чём даже не стоило говорить — их снесло в первую очередь. Однако было и пару ложек мёда в бочке дёгтя: вышка и телепорт практически не сломались, большинство построек не были снесены полностью, а населения выжило больше, чем в предыдущие разы, пусть и всё ещё недостаточно       Это, несомненно, радовало. Ану улыбнулся, чувствуя себя более уверенно. После разговора с Лололошкой, дела пошли в гору: разрушения не такие фатальные, ошибки — не такие болезненные, а многочисленные поражения больше не воспринимаются как унижение достоинства. Казалось, Лололошка что-то вроде волшебника или лекаря — уж слишком просто ему удалось всего одним разговором добиться того, чего не смогли добиться другие члены коалиции сколько бы не старались.       Хотя, может быть, дело в самом Ану? В конце концов до того разговора с Лололошкой он говорил о своей ничтожности только тогда, когда другие члены коалиции не оставляли ему выбора. И именно что члены коалиции — Ану не может считать их друзьями из-за своей трусости и подлости. Да и партнёр из него никакой: все всегда ему помогают, даже в самых простых задачах, пока он никогда не протягивает руку в ответ, не способный помочь из-за отсутствия ресурсов… Вот именно — у него никогда не бывает ресурсов. Так почему же Чак его ещё не выгнал? На что он надеется, держа рядом такое бесполезное существо как Ану? Ану ведь просто занимает чужое место — от него нет пользы, какая могла бы быть от кого-то другого. Особенно учитывая, что Ану вот-вот перейдёт на пятидесятый.       Он останавливается, смотря на землю печальными глазами. Хрупкая улыбка исчезает: Ану чувствует, как прежняя неуверенность начинает возвращаться. Да, конечно, дело идут лучше, чем неделю назад, но этого недостаточно: его поселение всё ещё смахивает на поселение существа десятого уровня — хотя и у того дела будут обстоять лучше. Да, конечно, прогресс у всех не одинаков. Да, конечно, бывают различные форс-мажоры. Да, конечно, шакалы с каждым уровнем становятся всё сильнее. Да, конечно, он только взялся за голову. Да, конечно, всё будет, но не сразу. Да, конечно, не совсем разрушенное поселение — это уже повод гордиться, но… Но о какой гордости может идти речь, если подобных конфузов у существа уровня Ану не должно случаться вовсе?       Нет, Ану не стоит смотреть на других — у него свой путь! Да, практически на пятидесятом уровне что-то подобное может показаться тем, из-за чего радоваться не стоит, просто потому что на таком уровне шакалы должны восприниматься не более чем фоновым шумом, но у Ану свой путь! Да, на его-то уровне он должен справляться с шакалами виртуозно, практически не набивая себе шишки, но у Ану свой путь! Да, он не должен после нападения шакалов отстраивать всё поселение заново, но у Ану свой путь.       Именно — у Ану свой путь, пусть и извилистый. Да и в шаблоны он никогда не вписывался… Нет, он не хочет звучать высокомерным, думая об этом — эти мысли имеют самоуничижительный оттенок: он настолько жалок, что не может справиться с тем, на что существа его уровня даже не обращают внимание. То, что он радуется тому, что должно вызывать лишь отвращение и жалость, характеризует его как всё ещё жалкое существо. И слова вроде "раньше было хуже" лишь усугубляют: для своего уровня он итак слабый, он итак ничтожный, он итак жалкий, учитывая степень разрушение одного региона из многих. То, что раньше всё было запущенней является не показателем прогресса, а показателем его слабости — если он не может сделать элементарного, с чем справляются все, то какой от него вообще толк? Какой от него вообще толк, если он падает там, где другие спокойно идут? Какой от него вообще толк, если он испытывает трудности там, где другие даже не видят проблемы? Какой от него вообще толк, если он прячется и трусит тогда, когда нужно взять себя в руки?       Ану качает головой. Почему все его мысли постоянно уходят в подобное направление? Ему же нужно смотреть на вещи более позитивно — тогда и будет результат! К тому же, он уже не боится каждого шороха, понимая, что не каждый хочет причинить ему вред и что шаг вперёд необязательно значит неизбежное падение. Да, вот именно — не каждый шаг значит падение. Не каждый шаг значит выход из зоны комфорта или угрозу для жизни и здоровья. Не каждый шаг болезненный, не каждый шаг в неизвестность означает страдания, не каждый шаг означает ошибку, не каждый шаг означает сожаление. Не каждый шаг означает унижение, не каждый шаг является доказательством глупости и ничтожности Ану. Не каждый шаг означает конец, не каждый шаг является доказательством трусости Ану. Не каждый шаг является доказательством слабости, не каждый шаг является доказательством того, что Ану хуже других, бесполезней других, слабее других, глупее других, трусливей других…       Но если не каждый шаг — это неизбежное падение и доказательство его ничтожности, то почему каждый раз когда Ану проваливается, это ощущается так болезненно и бьёт по самооценке? Почему, если ошибки — это нормально, они ощущаются такими фатальными, смертельными? Почему, если серия падений не гарантирует что он упадёт вновь, он продолжает падать из раза в раз? Почему, если ошибки являются частью жизни, он с каждым разом совершает всё более и более ужасные и непростительные? Почему, если бояться — это нормально, этот страх так выматывает, так уничтожает, высасывает из него все соки? Почему, даже если он старается и пытается, несмотря на все неудачи, несмотря на то что раз за разом проваливается, прогресс не приходит? Почему, несмотря на все усилия, Ану остаётся на месте?       Это так… Разочаровывает. Не пугает, не вызывает стыд, отвращение к себе или ненависть — просто разочаровывает. И разочаровывает на каком-то ином уровне — не так, как обычно. Это не горько, это не больно, это не вызывает слёз — он просто ничего не чувствует. Разочарование, которое испытывает Ану, не заставляет испытывать стыд, вину или отвращение к себе из-за того, что он не может ничего сделать правильно — Ану просто ничего не чувствует. Разочарование, которое испытывает Ану, не вызывает тяжесть в груди, слабость в теле, желание спрятаться или как-то наказать себя за очередной провал — он просто ничего не чувствует. Разочарование не вызывает чувство ничтожности, апатию или вину — одну лишь усталость, потому что он устал: устал бояться, устал винить себя, устал себя ненавидеть, устал стыдиться, устал чувствовать вину, устал ощущать себя маленьким и ничтожным.       Ану просто устал — вот и разочарован. Но не так, что это отдаётся горьким привкусом во рту и болью в глазах от не пролитых слёз, — поражения уже давно не вызывают у него каких-либо чувств — а так, что это ощущается более остро и лично, но при этом приглушённо. Это разочарование, хоть и склоняет его ближе к земле, отдаётся в груди чем-то скорбящим и тихим, а не громкой и болезненной виной с чувством собственной ничтожности. И, в отличии от вины и ничтожности, это тихое скорбящее чувство не имеет какого-то яркого проявления после которого наступает затишье — оно есть всегда. Оно пульсирует где-то в груди рядом с сердцем, зудит рядом с синяком на локте, делает походку неуверенной и шаткой, соседствует рядом с неприятной пустотой в голове — оно всегда рядом, неизменная константа в его жизни. Это чувство, являющееся чем-то скорбящим и тихим, всегда маячит где-то на фоне, становясь сильным и невыносимым, когда Ану вновь терпит неудачу (единственное, что он умеет — терпеть неудачу).       И вроде это не должно быть так больно — горечь от стыда и дрожь от вины ощущаются намного ярче, намного хуже. Однако если вина и стыд заставляли подниматься с колен и пробовать вновь, в надежде перекрыть разочарование в себе успехом, то это тихое и тоскливое чувство заставляет припасть ближе к земле, то ли в попытке спрятаться, то ли в попытке перестать существовать. Эта скорбь и усталость ощущаются не как ведро холодной воды, а как неподъёмный груз на плечах, из-за которого невольно тянет к земле. Эта тоска и разочарование ощущаются как что-то более глубокое, чем горечь, что-то более невыносимое и тяжёлое, чем любая вина — это словно квинтэссенция страданий, воплощённая в одном чувстве, которому он не может дать название. Эта скорбь и тишина тянут вниз — туда, где есть только разочарование, туда, где есть только падение и тяжесть его собственных неудач.       Эта тишина и тоска, граничащие с пустотой, ощущаются тяжело и болезненно — это чувство насильно ставит его на колени, придавливает к земле своим грузом, который с каждым днём лишь увеличивается, грозясь сломать ему позвоночник. Это чувство, тоскливое и болезненное, придавливает к земле всё сильнее с каждой новой неудачей, делая каждую попытку подняться более затруднительной, чем предыдущую. Это чувство, тяжёлое и болезненное, лишь нарастает с каждым провалом, с каждым разом когда горят щёки от стыда, с каждым разом когда он стыдливо отводит взгляд, с каждым разочарованным выдохом секретаря "Нашей" — оно всё нарастает, с каждой неудачей становясь более осязаемым и тяжёлым. Это чувство горячее стыда, острее ненависти, тяжелее вины — что-то более всепоглощающее и подавляющее, что-то выходящее за рамки апатии или разочарование после очередной неудачи.        Это чувство давит сильнее усталости, губительней разочарования, тяжелее стыда и вины, словно после очередного падения он теперь навсегда останется там, где он упал. Это чувство напоминает что-то похожее на желание бездействовать после особенно крупной ошибки из-за страха опять упасть, опять провалиться. Да, ошибки — часть обучения и если что-то не получается, то надо пробовать вновь, но какой смысл вставать и пробовать, если Ану опять потерпит неудачу? Какой смысл в том чтобы пробовать, если в конце его всё равно ждёт разочарование и падение? Какой смысл стараться, если в конце он терпит неудачу? Попытки подняться и оправиться после очередной неудачи итак стоят больших усилий из-за страха опять совершить ошибку, так зачем стараться, если в конце его не ждёт ничего кроме очередной ошибки, очередного разочарования, очередного падения?       А ведь каждое падение намного болезненней предыдущего: Ану прекрасно помнит как легко было пробовать вновь на начальных уровнях, несмотря на страх. Ану помнит, как мысль о неудаче не пугала его: он был маленьким, а значит ошибаться было нормально. Конечно, он всё ещё чувствовал себя неудачником из-за того, что Рин и Лололошка развивались быстрее и у них всё выходило так виртуозно, но на начальных этапах эта разница не была так болезненна — он же маленький, а значит ему позволено. Конечно, мысль о Рин и Лололошке, которые добивались всего с бо́льшей лёгкостью и более плодотворными результатами задевала что-то внутри него, но на начальных этапах это не делало его неполноценным — он же маленький, а значит это не так страшно. Конечно, мысль о Рин и Лололошке, у которых прогресс идёт линейно вверх, а поселение которых соответствует их уровню сильно бьёт по самооценке, но на начальных этапах эта разница не давила на плечи так сильно — он же маленький, а значит он тоже рано или поздно сможет создать и руководить поселением своего уровня.       Конечно, мысль о Рин и Лололошке, которые в трудные время стали руководить "Нашей", заставляла Ану чувствовать себя бесполезным и ничтожным на каком-то более глубоком, до безумия личном уровне и это… Это уже в действительности делало его неполноценным — он был старше Лололошки, на одном уровне с Рин, он должен был сделать хоть что-то. Но, как это всегда случалось, Ану не сделал ничего полезного. Как это всегда случалось, Ану лишь в очередной раз показал себя как труса и подлеца, который был готов бросить маленького Чака ради спасения собственной шкуры. Как это всегда случалось, Ану в очередной раз показал себя как крайне ненадёжного партнёра, не помогая и не выходя на связь ни с кем из "Нашей" во время кризиса. Как это всегда случалось, Ану в очередной раз показал себя как жалкого труса, когда решил отсидеться в мире из-за стыда, позволив страху вытеснить ответственность, а вине — благодарность.       Как это всегда случалось, Ану закрылся и не желал ни помогать, ни идти на контакт: он был членом коалиции, но в то же время он не присутствовал практически ни в одном важном событии в жизни своей коалиции как только достиг тридцать пятого. Единственное, когда он общался с кем-то из коалиции — просьба о помощи. И это даже не разочаровывает, не вызывает вину или стыд, не делает его ничтожным — это просто констатация факта, что-то, что происходит настолько часто, что стало обычным положением вещей. Это даже не разочаровывает, не является чем-то новым — просто Ану, который ведёт себя как обычно. Просто Ану, трусливый и бесполезный. Просто Ану, который может в любой момент бросить, на которого нельзя рассчитывать, который всегда берёт, но никогда не отдаёт. Просто Ану, который настолько жалок и слаб, что его поселение всё ещё выглядит так, словно он даже не достиг пятого уровня.       Просто Ану, который вспоминал о других лишь тогда, когда ему что-то было нужно. Просто Ану, который настолько труслив и ни на что негоден, что его успех кажется намного более удивительным, чем очередной провал. Просто Ану, который никогда не выносит из своих неудач урок, продолжая наступать на одни и те же грабли. Просто Ану, который тянет свою коалицию вниз, вынуждая их не только себе помогать, но и выслушивать жалобы на жизнь, в которых он сам виноват. Просто Ану, который терпит неудачу из раза в раз, находясь в состоянии перманентной вины и стыда за свои действия, за своё поведение, за своё существование.       Просто Ану, которому всё ещё помогают и которого всё ещё не выгнали, несмотря на то что на его-то уровне уже должны перестать помогать безвозмездно. И это вызывает у Ану горький стыд, от которого щиплет глаза. Это вызывает у Ану болезненное чувство собственной бесполезности, из-за которого хочется уйти из коалиции лишь бы не чувствовать себя балластом; лишь бы не чувствовать в чужих взглядах разочарование, даже если ему с улыбкой машут рукой. Это вызывает у Ану чувство собственной бесполезности, из-за которого хочется уйти лишь бы не чувствовать себя обузой, когда Рудольф или Рин приходят к нему на помощь во время очередного нападения шакалов; лишь бы не стыдиться своей слабости после очередной неудачи.       Это вызывает у Ану горький стыд — такой, что невозможно дышать. И этот стыд постоянно находится где-то на периферии: побитый ли он после шакалов, восстанавливает ли он своё разрушенное поселение, пытается ли увильнуть от встречи с кем-то из "Нашей", закрывается ли в себе после особенно горького и болезненного падения — действие не имеет значения и стыд будет при любом раскладе. Ему будет стыдно всегда и по всем поводам: из-за практически отсутствия своего поселения и формиксов, из-за своей слабости, из-за своей трусости, из-за своего постоянного регресса, из-за своей глупости, из-за своих вечно повторяющихся неудач. Но больше всего ему стыдно перед членами "Нашей коалиции". Больше всего ему стыдно перед теми, кто оказал ему услугу, которую он не может вернуть, сколько бы уровней не прошло. Больше всего ему стыдно перед теми, кто закрывает глаза на его бесполезность. Больше всего ему стыдно перед теми, кто всё ещё так добры к нему, несмотря на то что он всегда лишь плевал им в лицо.       Больше всего ему стыдно перед "Нашей коалицией" — теми, кто делает для него всё, даже несмотря на то что он показал свою истинную трусливую и подлую натуру, когда Чака лишили уровня. Больше всего ему стыдно перед "Нашей коалицией " — теми, кто продолжает ему помогать, а он продолжает этим пользоваться, словно члены коалиции банкомат или какой-то фонд помощи. И в этом удушающем стыде не виноват никто кроме него самого — бесполезной обузы, подлого слабака. В этом удушающем стыде нет ничьей виды, кроме его — он сам выбрал быть жалким, сам выбрал мешаться под ногами, сам выбрал использовать других, давя на их мягкосердечность своим жалким видом.       В этом удушающем стыде нет ничьей вины, кроме его. И это придавливает к земле ещё сильнее, делая груз на плечах невыносимым — ему до невозможности стыдно. Стыдно за своё бесполезное существование, за свою ничтожность, за слабость, за трусость — за себя всего. Так стыдно, что он не просто не хочет контактировать ни с кем из "Нашей", а делать что-либо в целом. Ему так стыдно, что в чужих глазах, даже в глазах формиксов, он видит лишь скрытое разочарование — такое же, которое он чувствует по отношению к себе. Ему так стыдно, потому что он уже истратил все вторые шансы, взял слишком много и продолжает брать, но при этом не отдаёт ничего взамен. Ему так стыдно, что он не просто не желает исправить ошибки, а желает совершить ещё более ужасные проступки, чтобы члены "Нашей коалиции" поняли, насколько он гнилой, и оставили бы наедине с виной и чувством собственной ничтожности, пока они не съедят его целиком.       Ему так стыдно, что хочется перестать существовать — хочется, чтобы каждый новый день стал последним. Хочется, чтобы он перестал чувствовать — это всё равно не приносит ничего, кроме боли. Хочется, чтобы он наконец прекратил быть обузой, прекратил доставлять столько проблем, прекратил портить жизнь себе и другим. Хочется, чтобы всё это прекратилось, потому что жить с этой тяжестью на плечах невозможно. Невозможно жить, когда он лишь тянет всех вниз. Невозможно жить, когда всё что он делает это либо упивается в собственной ненависти, либо портит своей коалиции жизнь. Невозможно жить, когда существование полно лишь боли, разочарований и бесконечных падений, от которых колени давно разбились в кровь.       Невозможно жить, когда неудача стала его вторым именем. Невозможно жить, когда он чувствует вину и стыд перед всеми, с кем когда-либо встречался. Невозможно жить, когда он разочарование не просто в чужих глазах, а в своих собственных. Невозможно жить, когда всё что он делает — это постоянно совершает ошибки, на которых никогда не учиться, но которые влияют на других. Невозможно жить с этой тяжестью, с этим разочарованием, с этой виной, с этим стыдом, которые медленно, но верно убивают его.       Невозможно жить с негативным чувствами, которые переполняют его и с каждым днём становятся лишь сильнее. Но, к сожалению, нет никакого способа прекратить это, ведь недостаточно иметь желания исчезнуть, чтобы действительно это сделать. Нет, Ану не то чтобы хочется всё закончить… Ладно, ему хочется. Ему хочется всё закончить, потому что так было бы легче. Было бы легче просто исчезнуть, чем разорвать связи с "Нашей". Было бы легче просто исчезнуть, чем каждую ночь подвергаться нападению шакалов. Было бы легче просто исчезнуть, чем из раза в раз проигрывать на Турнире. Было бы легче просто исчезнуть, чем собраться и попытаться всё исправить. Было бы легче оставить всё позади, чем попытаться выбраться из этой пучины ошибок и провалов. И эта риторика, где Ану желает найти быстрое решение проблем, не прилагая никаких усилий, показывает его истинную натуру как слабака и труса.       Хотя, чего ещё от него можно было ожидать? Что он захочет взять себя в руки после стольких неудач? Что слова Лололошки окажут какой-то длительный эффект? Что он действительно вернёт "Нашей" всё что забрал? Что он действительно поменяется? Как самонадеянно: Ану никогда не поменяется — ситуация с Чаком это ясно показала. Очевидно, что Ану слабак, который навсегда останется ничтожным и маленьким, не способный даже на то, чтобы оставить тех, кого он продолжает тянуть вниз. Очевидно, что Ану навсегда останется таким ничтожным, не способный измениться. И то, что Ану навсегда таким останется будет является лишь его виной, которая тянет его вниз.       Ану сел на траву: все эти чувства неприятно давят на плечи — так и хочется заплакать. Однако он знает, что не имеет право на слёзы, когда сам во всём виноват. Но ему так тяжело и больно, так стыдно и совестно… «Эй, мелюзга»—звучит знакомый угрюмый голос из-за спины.       Ану вздрагивает, опуская плечи. Чак — последний, с кем он хочет встречаться. Конечно, это главным образом из-за своего проступка, когда Чака понизили в уровне, но также и из-за чувства собственной неполноценности. «П-привет, Ч-чак»—с тоской отвечает Ану, не решаясь обернуться — ему попросту было стыдно. Было стыдно перед Чаком за свою трусость, за то, что он только и делает что вытягивает ресурсы из членов "Нашей", за то, что он не способен защитить себя сам — за всё, что он когда-либо делал и продолжает делать. Но особенно ему стыдно за то, что он не способен прервать этот порочный круг из бесконечных неудач не потому что не может, а потому что в глубине души больше не видит в этом смысла. Он больше не видит смысла бороться и пытаться — все его усилия всё равно приводят к одному результату. «Чё тут у тебя? Насколько всё плохо?»—интересуется Чак. Ану поджимает губы — так и хочется съязвить, сказав: «А ты сам не видишь?», но он понимает, что нельзя быть таким неблагодарным по отношению к тому, кто всё ещё терпит в своей коалиции такого паразита как он. «Н-не очень»—расплывчато отвечает Ану, ковыряясь в траве. Позади слышится тяжёлый выдох. «М-да… Помотало, конечно, тебя»—напряжённым голосом говорит Чак. Позади шелестит трава. Короткие ноги, покрытые мехом, попадают в поле зрения Ану, когда секретарь встаёт перед ним. Ану сжимает в похолодевших пальцах травинки: смотреть на Чака, даже когда он стоит напротив него, совершенно не хочется—«Ты почему от помощи отказался?» «Я…»—Ану теряется от недовольства в тоне Чака, а желание сказать какую-нибудь грубость возрастает. Вот какая Чаку разница, а? Какое ему дело до того что происходит у Ану? Какое ему дело до разрушенного мира Ану? Какое ему дело до того, в каком состоянии мир Ану, если его мир постоянно такой? Какое ему дело до Ану, который ни разу не помог, а лишь показал себя как труса и слабака? Какое ему дело до того, кто плевать хотел на смысл существования "Нашей коалиции" — партнёрство и взаимопомощь? Какое ему дело до Ану, если от него нет никакой пользы и он только и делает, что берёт?—«Я-я сам м-могу справиться». «Вижу я как ты сам справляешься»—с сарказмом ответил Чак. Ану лишь вздохнул, не соглашаясь, но и не отрицая. Секретарь, словно вторя Ану, также тяжело вздыхает—«Так, слушай сюда, мелюзга, если тебе нужна помощь — проси её, не тяни до последнего!» «Н-но к-как тогда я-я должен справляться с-с трудностями, е-если я п-постоянно буду з-звать других на п-помощь?»—задал очевидный вопрос Ану.       В сложившейся ситуации он не знал что раздражало его сильнее: слова Чака или то, что он был прав. В первом случае злость Ану направлена именно на секретаря: его доброта; вечные вторые шансы; предложения о помощи, хотя Ану ни разу не помог в ответ; скрытое за агрессией беспокойство, хотя Ану ни разу не выразил открыто своё беспокойство о Чаке, когда того понизили в уровне — всё это злило осознанием того, что Ану никогда не сможет дать того же. Во втором случае злость Ану была направлена на него самого — Чак, ведь, был прав. Он был прав в своих словах, за которыми скрывалось очевидное: «ты не можешь ничего сделать сам, так что даже не пытайся и просто зови на помощь». Он был прав в своих словах, за которыми скрывалось очевидное сомнение в способностях Ану сделать хоть что-то правильно самостоятельно.       Он был прав в своих словах, которые были лишь подтверждением его слабости, раз ему всё ещё нужно плечо, на которое можно опереться. И эта правота действительно раздражала: Ану не хотелось быть слабым, не хотелось быть ни на что не годным трусом, не хотелось обременять других своей слабостью. Ану не хотелось быть жалким, не хотелось быть неспособным ребёнком в их глазах. Ану хотелось быть кем-то более способным, более смелым — как Лололошка. Ану хотелось быть более хладнокровным, более недоверчивым, более сильным — как Чак. Ану хотелось быть более интересным существом, более надёжным, более умным — как Рин. Ану хотелось быть как члены своей коалиции, но при этом он понимал, что не желает что-либо менять: всё равно он скоро исчезнет, всё равно его усилия будут напрасны, всё равно он всегда терпит неудачу — лучше сдаться и дождаться своего исчезновения, чем пытаться что-либо поменять.       Однако, к большому сожалению Ану, он не может признаться в этом никому, особенно Чаку — тот, по какой-то неведомой причине, сильнее всех подталкивает Ану развиваться, не опускать руки и пробовать вновь, пусть и в своей агрессивной манере. Чак, по какой-то неведомой причине, верит в то, что Ану может чего-то добиться, что он сможет построить такое же поселение, какое есть у самого секретаря, что он станет более достойным существом. И верит в него не только Чак — Лололошка тоже. Лололошка тоже верит, что Ану не безнадёжный, что он не трус и не слабак, что его поселение обязательно будет большим, а бойцы — сильными. Лололошка тоже верит, что Ану не немощный, что однажды он действительно сможет победить такого сильного и словно поцелованного судьбой Лололошку.       Как же это, всё-таки, нелепо. Как же нелепо со стороны Лололошки полагать, что Ану действительно сможет его победить. Как же нелепо со стороны Лололошки в целом полагать, что они когда-либо увидятся вновь, что Ану, к которому неудачи липнут словно к репейнику, действительно не исчезнет. Как же нелепо со стороны Лололошки полагать, что Ану встанет с колен быстрее, чем исчезнет.       Хотя ладно Лололошка — он ещё маленький, многого не понимает, всё ещё верит в то, что после чёрной полосы следует белая, всё ещё смотрит на мир большими наивными глазами, но Чак… Чак уже далеко не маленький и не наивный. Разве он не понимает, что Ану безнадёжен? Разве он не понимает, что Ану действительно слабый и неспособный ни на что, кроме как жалеть себя? Разве он не понимает, что Ану быстрее исчезнет, чем соберётся и добьётся хоть чего-то? «Есть разница между тем, чтобы всегда полагаться на других и время от времени просить помощи, когда не справляешься»—Ану сдерживает смешок: разница действительно есть, только вот забавно, что Чак не понимает, что Ану только и делает что полагается на других. «Знаю»—отвечает Ану, обхватывает колени руками. «Но не делаю»—угрюмо сказал Чак—«Мне теперь что, твоей нянькой-сиделкой быть, чтобы ты себя не угробил?» «Э-эм…»—Ану вновь теряется, не зная что ответить. Агрессивная забота секретаря душила: Ану понимал, что вряд ли переживёт пятидесятый, поэтому излишняя озабоченность его всегда плачевным положением ощущалась бременем, которое он не мог скинуть. Точнее, он мог, но какого бы тогда было Чаку? Какого было бы Чаку, который верит в Ану больше, чем он сам в себя? Какого было бы Чаку, который надеется и всячески подталкивает Ану к прогрессу? Какого было бы Чаку, который отдал Ану так много, узнать, что все его усилия напрасны, что вся его вера и надежда ничего не значили? Ану просто не может позволить себе его разочаровать, сказав, что ничего больше не имеет значения, что Ану действительно исчезнет, слишком слабый, чтобы продолжать. «Так, короче»—твёрдо и уверенно начинает Чак, прерывая размышления Ану—«Я дам тебе эйдосов-» «Нет-нет-нет!»—Ану резко встал и замахал ладонями перед собой—«Не стоит, Чак, н-не стоит…» «Как это не стоит? Как это не стоит?!»—вспылил Чак, разведя руки в стороны—«У тебя есть уже практически всё тело, а на месте поселения какая-то развалина!» «Я-я…»—Ану захлестнул стыд: ноги ослабели, руки начали мелко дрожать, уши покраснели, а сам он весь вспотел — секретарь ударил не в бровь, а в глаз своим высказыванием, напомнив, почему он желал исчезнуть в первую очередь—«Э-это н-не то, о-о чём стоит п-переживать…» «Не то, о чём стоит переживать?!»—возмущается Чак, широко раскрыв глаза и глубоко нахмурив брови—«Если я всё так оставлю, ты просто-напросто убьёшься!» «В-всё н-не так п-плохо»—пытается переубедить секретаря Ану. «Вижу я как всё не так плохо!»—Чак закатывает глаза, не веря ни слову—«Так, короче, я даю тебе эйдосы и это не обсуждается!» «Н-но…»—начал Ану, пытаясь переубедить секретаря. «Никаких «но», я уже всё решил!»—твёрдо и окончательно произнёс Чак, не оставляя место для спора.       Ану замолчал, смотря на Чака с недовольством и печалью. Ну почему, почему всё так? Почему даже сейчас, когда он доживает свои последние часы, ему продолжает не везти? Разве он многого просит? Разве просьба оставить эйдосы себе не должна была удовлетворить Чака, которому итак в день их нужно тратить по сотни тысяч? Разве просьба оставить эйдосы себе такая сложная, тягостная и не выполнимая? Разве просьба оставить эйдосы себе не должна быть здравой и единственной верной? Ану итак много взял — больше ему давать не следует. И Чак, как взрослое существо, должен это понимать. «Ч-чак, пожалуйста!»—взмолил Ану, сложив ладони в молитвенном жесте. Секретарь сложил руки на груди и цокнул, смотря на существо перед собой таким же твёрдым и уверенным взглядом, однако Ану увидел этот проблеск сомнения, эту маленькую трещинку в уверенности Чака—«Ну пожалуйста!»—продолжил давить Ану, надеясь переубедить секретаря, и, судя по нахмуренным бровям, у него это действительно получается—«Ч-чак, т-тебе же н-нужнее. У т-тебя и уровень в-выше, и п-поселение б-больше». «Эм…»—Чак с сомнением продолжал смотреть, колеблясь. Ану наклоняется чуть вперёд—«Я…»—секретарь сканирует Ану взглядом: сомнения полностью затапливают его тёмную радужку. «Чак, н-не надо»—твёрдо говорит Ану, —«С-сам видишь — я в этом н-не нуждаюсь». «Ага…»—пробубнил Чак. Он упёр руки в боки и огляделся по сторонам. Неуверенное выражение лица секретаря сменилось на глубокое раздражение и негодование, когда он оглядел поселение Ану вновь—«Ага-ага, конечно! Ты меня тут за дурака не держи, мелюзга!» «Ч-чак-»—начал Ану, пытаясь в очередной раз убедить Чака оставить эйдосы себе. «Никаких «Чак»! Я даю тебе эйдосы, а ты их принимаешь!»—твёрдо и уверенно заявил секретарь, показывая на Ану рукой. «Н-но я-я н-не могу…»—Ану обнял себя за плечи, переминаясь с ноги на ногу. Стыд, который он чувствовал до этого, стал ещё сильнее: во-первых, секретарю эти ресурсы намного нужнее, во-вторых, Ану вряд ли переживёт пятидесятый — принимать эйдосы у Чака в таких обстоятельствах кажется в корне неправильным. «Можешь!»—сказал Чак, отдавая эйдосы. Тысяча на счету Ану превратилась в несколько десятитысячных—«Держи!» «Н-нет, Чак!»—с паникой в голосе запротестовал Ану, сжимая подвёрнутые рукава рубашки в пальцах. Ну почему Чак не понимает?! Почему Чак не видит?! Разве для него не должно быть очевидно, что бесполезно отдавать эйдосы Ану, который никогда не использует их по назначению и чей мир всегда пуст? Разве для него не должно быть очевидно, что если даже после стольких попыток помочь ничего не меняется, то проблема в самом Ану? Разве для него не должно быть очевидно, что отдавать ресурсы в руки тому, кто всё равно никогда ими не пользуется равносильно тому, чтобы просто выкинуть их? «Да, Чак!»—секретарь сложил руки на груди, смотря на Ану с недовольством и раздражением, которые были немного смягчены заботой—«Ты вляпался по полной программе и я просто обязан тебя вытащить!» «Т-ты ничего м-мне н-не должен»—Ану отвёл взгляд, предпочитая наблюдать за своим потёртым кроссовком, который то приглаживает, то наоборот растопыривает травинки, чем смотреть на Чака. И дело не сколько в самом секретаре сколько в его побуждениях: они слишком наивные, слишком заботливые, слишком ясные и щемящие своей искренностью. Ану не заслуживает такой доброты, такой заботы от того, у кого так много взял и перед кем так провинился. Ану не заслуживает быть под защитой, когда сам не смог стать опорой в трудную минуту. Ану не заслуживает получать эйдосы, когда сам он не отдал никому ни одного. Ану не заслуживает того, что ему продолжают давать, когда он не может сделать даже самого лёгкого — поменяться. «Должен!»—твёрдо отвечает Чак, топнув ногой—«Я твой старший и по совместительству секретарь "Нашей"!» «М-мой прогресс, а-а точнее его о-отсутствие — не твоя з-забота»—пытается вразумить секретаря Ану. Он переводит взгляд на Чака и хмурит брови, пытаясь всем своим видом доказать правдивость своего заявления, которую секретарь не желает признавать. «А вот и моя!»—Чак упирает руки в боки, хмурясь—«Я за тебя в ответе, мелюзга, нравится тебе это или нет!» «Э-это же не значит, ч-что тебе н-нужно доводить в-всё до к-крайности»—отвечает Ану, складывая руки на груди. Упрямство секретаря начинало раздражать, особенно учитывая, что несколько десятков тысяч эйдосов всё ещё были у него на счету. Хотелось по-скорее расстаться с деньгами, которые Ану получил таким нечестным образом. «Иногда у меня просто выбора не остаётся»—выдыхает секретарь, после чего опускает руки вниз—«Пока не ткнёшь тебя куда-то носом ты так и будешь биться лбом о всё подряд». «Знаю»—отвечает Ану. В этом одном слове больше нет того стыда, той тоски, той вины, того ощущения собственной слабости от того, что его в очередной раз завуалированно назвали слабаком и ничтожеством — есть только усталость. Ни тоски, ни вины, ни стыда, ни падения самооценки и треск, когда она пробивает дно — ничего нет, кроме усталости. Да и то эта усталость скорее постфактум, потому что Ану не чувствует ничего: ни горечи, ни дрожи в руках, ни холода, ни давление в груди — нет ничего, кроме пустоты. И это "ничего" он чувствует как в теле, так и на душе. До чего же тесна эта клетка, в которую Ану сам себя загнал и насколько же тяжёл груз, который с каждой секундой этого разговора придавливает всё сильнее к земле, ломая позвонки. «Тебе постоянно нужна нянька — вот я, собственно, и здесь: смотрю, чтобы ты не утонул в луже»—говорит Чак, после чего приглаживает неровно вставшие волоски на макушке—«Ну, в луже ты уж точно не утонешь»—Ану поджимает губы, не решаясь вновь пуститься в попытки что-то доказать упёртому секретарю—«Но уйти я не уйду». «А к-как же… К-как же т-твой мир?»—с сомнением спрашивает Ану, поворачивая голову в бок. Взгляд сразу же натыкается на разрушенную ратушу и небольшую кучку ресурсов рядом с постройкой. «Чёрт, точно!»—восклицает Чак, ударяя себя по лбу. Ану поворачивает голову обратно к секретарю—«Так, короче»—Чак складывает руки на груди, сверля существо напротив недовольным взглядом—«У меня есть дела, а соответственно я тебя проконтролировать не могу-» «Н-не нужно м-меня к-контролировать — я у-уже н-не маленький»—недовольно пробормотал Ану, чувствуя себя оскорблённым. Да, конечно, у него есть много недостатков, но он не настолько неполноценен, чтобы нуждаться в ком-то, кто будет наблюдать за ним двадцать четыре на три. Однако Чак, судя по его тяжёлому выдоху и закатыванию глаз, так не считает. «Да-да, конечно»—с сарказм отвечает секретарь—«Итак, я дал тебе эйдосы и ты ни в коем случае, слышишь, ни в коем случае не отдаёшь мне их обратно! Если ты отдашь мне их обратно, а не потратишь на своё поселение, я тебе твою бошку пустую откручу! Ты меня понял?!» «П-понял я, понял»—Ану кивнул головой, отводя взгляд. «Ну вот и молодец!»—крикнул в ответ Чак, после чего выдохнул—«Бывай давай, мелюзга».       И прежде чем Ану успел попрощаться, секретарь исчез. Мир, до этого громкий, утих — теперь единственный звук, который он слышал, был его собственным дыханием. Теперь он остался один, наедине со своими мыслями, страхами и вещами, в которых он никогда не признается. Теперь, когда он остался один, он не может отвлечься на Чака и забыть о том, какой сегодня день. Теперь, когда он остался один, он не может продолжать игнорировать то, как его время неизбежно подходит к концу. Да, вот именно — его время подходит к концу, его бесполезная пустая жизнь кончается. И судя по тому, что никто ничего не сказал по этому поводу, никто об этом не знает.       Ану усмехается. Он погибнет в одиночестве: нелюбимый, нежеланный, ничтожный, бесполезный, слабый и так ничего и не добившийся — какая трагедия. Хотя, если кого-то интересует мнение Ану, он считает такой конец вполне закономерным и единственно верным — в конце концов, он только и делал, что доставлял другим проблемы. В конце концов, он не сделал ничего полезного, чтобы заслужить стоять рядом с кем-то, когда всё неизбежно падёт — жить же он не заслуживал и подавно. Вероятно, такой конец для абсолютно ничтожного и неполноценного существа вроде него и является единственным верным. «Ты готов сдать эйдосы и перейти на пятидесятый уровень, Ану?»—спрашивает Голос. Ану поднимает взгляд от земли и смотри на большой глаз в небе. Потом переводит взгляд на свой мир: зелёный луг, полуразрушенные здания, практически полное отсутствие формиксов, статуи где-то вдалеке — всё такое же пустое и жалкое под стать хозяину. «Я…»—Ану сжимает руки в кулаки: ему противно находится в этом мире, в этом теле, жить эту жизнь — он хочет, чтобы всё закончилось. Он хочет исчезнуть раз и навсегда — просто испариться, стереть свою существование, сделать так, чтобы все забыли о нём. Он хочет отдать эйдосы и уйти куда-то, где он больше не будет никому портить жизнь, где он будет более способным, более сильным, более полезным. Он хочет отдать эйдосы и наконец закончить эту гонку под названием "жизнь", в которой у него никогда не было шанса на выигрыш. Он хочет отдать эйдосы и наконец перестать волочить своё бессмысленное существование.       Он хочет уйти, чтобы больше никогда никого не подвести, чтобы никогда никому не помешать вновь, чтобы никогда никого не тянуть вниз своим присутствием. Он хочет уйти, избавив от бремени своего существования и себя, и всех остальных. Он хочет уйти, избавив Вселенную от такого бесполезного существа как он. Он хочет уйти и наконец всё закончить. Он хочет перестать бежать, постоянно спотыкаясь — он хочет просто остановиться и всегда оставаться на месте, среди тишины и того, что не сможет причинить ему боль, чему он не сможет причинить неудобства. Он хочет перестать бежать, перестать двигаться, перестать делать то, что всё равно никогда не приносило плодов. Он хочет перестать пытаться, перестать двигаться, перестать существовать и оказаться там, где нет ничего: ни боли, ни стыда, ни вины, ни проблем, которые он всё равно не сможет решить — ничего, кроме тишины.       Однако несмотря на своё нежелание продолжать существовать, Ану не мог отдать свои эйдосы сейчас. Но почему так? Почему он не хочет сдавать эйдосы и исчезать прямо сейчас, если у него нет ничего, что можно было потерять? Почему он не хочет сдавать эйдосы и исчезать прямо сейчас, если он сказал другим всё, что хотел, если у него нет ни одного незавершённого дела? Почему он не хочет сдавать эйдосы и исчезать прямо сейчас, если у него никого и ничего нет, если никто в нём не нуждается? Почему он не хочет сдавать эйдосы и исчезать прямо сейчас, если у него нет ничего и никого за что можно было бы цепляться, по кому или по чему можно было скучать? Почему он не хочет сдавать эйдосы и исчезать прямо сейчас, если он уже очень давно мечтает прекратить своё существование?       Почему он не хочет сдавать эйдосы и исчезать прямо сейчас, если у него нет ничего, что можно было оставить позади, никого, кто мог бы скучать, ничего, что бы ему нравилось в своём существовании? Почему он не желает расстаться с жизнью, которую не хочет жить? Что такого в этом разрушенном мире, в его бесполезном существовании, раз он не хочет заканчивать здесь и сейчас? Что его здесь держит? Ану не знает, да и как будто бы никогда не узнает — у желания остаться здесь ещё немного просто нет какого-то основания. Оставаться здесь — бессмысленно по своей сути, но в то же время это является тем, чего Ану в данный момент желает.       И почему же так? Почему тогда, когда ему сказали что закончить можно уже сейчас, он не заканчивает? Он же всё ещё не хочет сражаться, всё ещё не хочет продолжать эту бессмысленную жизнь, всё ещё не хочет ни с кем общаться, всё ещё не хочет восстанавливать свой мир, наоборот — его желание сдаться становится ярче. Но почему-то сейчас когда исчезновение — не эфемерное желание, а реальная возможность, хочется подышать на секунду дольше. Почему-то сейчас, когда исчезновение дышит ему в затылок, хочется пробыть во Вселенной немного дольше. Почему-то сейчас, когда исчезновение слишком близко, он хочет отсрочить неизбежное, даже если жить он не хочет сильнее, чем когда-либо. «Позволь мне в последний раз прогуляться, Голос. После этого я отдам эйдосы и больше никогда не побеспокою ни тебя, ни кого-либо ещё»—говорит Ану уверенно, твёрдо и без единой запинки. Голос приподнимает своё подобие брови. «Неужели собираешься тянуть до последнего?»—спрашивает Наблюдатель, удивлённый такой просьбой. Вероятно, он тоже считал, что Ану захочет исчезнуть при первой же возможности. Не то чтобы он был далёк от правды, строя подобные предложения. «Н-ну, не то чтобы собираюсь тянуть, п-просто хочу н-немного прогуляться по своему миру»—Ану огляделся по сторонам: разрушенные здания, ресурсы, которые он не подобрал с утра, парочка формиксов тут и там — жалкое зрелище. Он неловко усмехается, после чего складывает перед собой руки в замок, перебирая пальцы—«Знаю — тут не на что смотреть. Н-но я вроде как хочу, д-даже если не понимаю почему». «Нежелание расставаться со своим миром абсолютно нормальное, Ану»—отвечает Голос спокойным и мудрым голосом. Ану усмехается. «Мы с тобой оба понимаем, что это жалкое подобие мира — не то, за что я хочу держаться»—говорит Ану, ковыряясь носком кроссовка в траве—«Эта прогулка нужна лишь для того, чтобы… Чтобы прочистить голову, н-наверное»—он заводит руки за затылок и поднимает взгляд на глаз в небе, улыбаясь—«Невозможно уйти с беспорядком в голове, понимаешь?» «…»—Голос какое-то время сосредоточенно смотрит, обдумывая слова Ану: его радужка скользит по существу, анализируя. Найдя во взгляде и позе Ану лишь уверенность, Голос выдыхает—«Как тебе будет угодно, Ану».       В ответ Ану благодарно кивает. Голос на это лишь ещё раз тяжело выдыхает, после чего замолкает. Ану опускает руки с затылка и складывает их перед собой, сложив руки в замок; небольшая улыбка спадает с лица, делая выражение его лица печальным и меланхоличным. Не то чтобы Ану заботило собственное исчезновение, просто на груди была тяжесть, природа которой ему до конца не понятна. Но, вероятно, это давление вызвано неоправданными ожиданиями других, бесполезностью его существования, стыдом и виной, которые он нёс на себе столько сколько себя помнил. Хах, какую же он прожил жалкую жизнь, раз тяжесть в груди у него не от того, что ему придётся оставить, а от того чего у него никогда не было.       Ану покачал головой. Его прогулка крайне ограничена по времени — не стоит тратить её на ненависть и жалость к себе. Он выдохнул и начал свой медленный путь, разглядывая всё что у него есть.       Первым регионом, в котором он собственно и находился, был Солнечный луг. Взгляд, конечно же, зацепился за зелень: большие деревья, яркие цветы, блестящие камни, трава под ногами — всё это делало регион таким живым и насыщенным, словно он сошёл с картины в книжке. Версиформ, эйдосы и эфир в небольших количествах в разных местах делали регион ещё менее реальным, но тем не менее, по мнению Ану, портили всё очарование зелени. Хотя эти три материи не сравняться с парой формиксов и разрушенными зданиями, которые портили вид намного сильнее, чем что-либо. К счастью, прежде чем он успевает начать думать об этом слишком много, взгляд Ану перемещается на озеро. Оно поистине прекрасно — такое яркое, водянистое и спокойное, отражающее фиолетовое небо. Формиксы, которые вылавливают рыбу у озера, лишь добавляют воде нечто более приземлённое и родное, делая этот вид более нежным и очаровательным в глазах Ану. Он действительно будет скучать по этому, когда исчезнет.       Пройдя немного вперёд, Ану видит очертания Эдрового ледника. Этот регион никогда ему особо не нравился из-за своего холода, пустоты и белизны. Однако сейчас, когда его существование подходит к концу, этот колючий холод ощущается утешением. Небольшой слой снега под ногами больше не раздражает своим хрустом, а по-своему очаровывает своей податливостью под кроссовками. Деревья без листвы больше не заставляют презрительно отводить взгляд, а отзываются в сердце чем-то родным и знакомым. Практически полное отсутствие каких-либо построек делает этот регион тихим и пустым, что придаёт ему ещё большую солидность и комфорт. Если бы Ану не нужно было прогуляться ещё по нескольким регионам, он бы определённо остался здесь: в холодных колючих объятиях, которые в своей боли приносили утешение, а в пустоте было нечто родное и печальное.       Следующим регионом стал Каньон Эпилитов. Зелень под ногами, пару озёр, материалы тут и там — местный пейзаж был очень похож на Солнечный луг, хоть немного видоизменённый. Пространство было пустым: Ану достаточно рано забросил развитие своего мира. Сейчас, когда он доживает свои последние минуты, он понимает насколько глупым был тогда, решив сдаться и просто оставить большую часть мира пустым и не исследованным. Сейчас, когда он на грани исчезновения, он понимает всю ценность регионов, всю их красоту, всю особенность их флоры и фауны — то, насколько он был неправ, когда предпочёл прогрессу вечную стагнацию, переросшую в регресс. Сейчас, когда исчезновение ближе, чем когда-либо, он понимает насколько же всё-таки пустую и бесполезную жизнь прожил.       Сейчас, смотря на пустой Каньон Эпилитов, он ощущает разочарование острее, чем когда-либо. Сейчас, смотря на все территории, которые он так и оставил не исследованными, он чувствует разочарование от того, что у него могло бы быть, но так и не было из-за слабости. Сейчас, смотря на пустоту Каньона, он понимает — это и есть истинное отражение и его самого, и его мира. Сейчас он понимает — эта пустота просто отражение того, чем он наполнен, кем он является на самом деле. Сейчас, стоя здесь, он понимает, что загубил себя сам, что сам вырыл себе эту могилу, что сам привёл себя к исчезновению своим бездействием.       Да, вот именно — это его вина. Он слишком слаб, слишком труслив, слишком нерешителен, слишком не уверен, слишком много думает, а Вселенная таких не любит — ей нужны герои, лидеры, спасители. Он слишком бесполезен, слишком ничтожный и ненужный для этой Вселенной — от него нет толку ни в своей истории, ни в историях других существ; он словно бельмо на глазу, трещина на стекле, клякса на уже готовой картине — что-то, портящее вид своим присутствием. И в этом виноват лишь он сам, кто сдался после сотни падений, хотя сильные существа не сдались бы даже после тысячи. В своём несчастии, в своём разочаровании, в своей слабости и том, как он прожил свою жизнь, лишь его вина. В том, что он стоит здесь, на грани пятидесятого в мире существа пятого-десятого уровня лишь его вина. Ни Глаза, ни Мудрецов, ни делинквентов, ни "Нашей", ни бесчисленных неудач, ни непослушании формиксов, ни шакалов — лишь он один виноват в своём несчастии, лишь он один виноват в таком жалком и несчастном для себя конце.       А ведь когда-то Ану действительно верил. Верил, что за чёрной полосой следует белая; что если попытаться, то что-нибудь да получиться; что на сотню неудачных попыток придётся одна удачная; что за все несчастья ему вернётся; что если не сдаваться и всегда идти вперёд, то всё когда-нибудь наладиться. Он верил, что мир ответит ему добром и счастьем, если он будет достаточно трудолюбив и обладать силой воли — так ему говорил более опытный и взрослый Чак, а с ним соглашались и Рудольф, и Рин, и Буф. Поэтому Ану верил, даже если ему постоянно доставалось от делинквентов, даже если формиксы не слушались, даже если он постоянно проигрывал на Турнире, а везде и всегда ему не везло, словно он был проклят. Ану, несмотря на всё, верил — Чак и остальные ведь не могут врать!       Однако потом Ану понял: взрослые существа тоже ошибаются. Он понял это тогда, когда Лололошка, который был младше, с лёгкостью и виртуозностью достигал того, что Ану давалось с трудом. Он понял это тогда, когда Лололошка с лёгкостью решал все головоломки, брался за всё что угодно и преуспевал с первой попытки, пока у Ану не получалось и с десятой. Он понял это тогда, когда Лололошка вышел против него с юнитами, к которым Ану не подошёл даже близко. Он понял это тогда, когда Лололошка оказался словно поцелован самой Госпожой Удачей, пока в самого Ану плюнула Неудача.       Но дело было не только в Лололошке — он скорее стал последним гвоздём в крышку гроба. Веру в слова членов "Нашей" Ану начал терять давно и каждый раз понемногу. Сначала это было из-за того, что он был единственным, кто не справлялся с нападением шакалов и кого не слушались формиксы. Потом это было из-за делинквентов, которых так и тянуло к нему в мир и которым он не мог дать отпор. Потом это было из-за Рин, которая со всем справлялась без особых трудностей. Потом это было из-за Турнира, на котором он всегда проигрывал. Потом это было из-за осознания того, что у него хоть что-то стоит в мире из-за подачек членов "Нашей". Потом из-за Лололошки. Потом из-за той ситуации с Чаком, когда он стал маленьким.       А потом, в самом конце, из-за осознания бессмысленности своих действий, Ану потерял те остатки веры в свои силы, которые у него были. Потом, в самом конце, Ану понял, что Чак и остальные врали: делай он хоть что-то или не делай ничего, прогресс или регресс, занимайся своим поселением или не занимайся, учись быть смелым или оставайся трусом — всё это приводило к одному результату, а точнее его отсутствию. Что бы Ану не делал, как бы не выкручивался, как бы не хотел продолжать верить, это всё разваливалось из-за осознания того, что ничего не меняется от его попыток. И когда он это понял, то просто… Перестал. Перестал стараться, перестал что-либо делать, перестал пытаться. Потому что зачем пытаться и тревожится, если его действия ни к чему не приводят? Зачем пытаться, если его поселение не выглядит лучше, если юнитов у него с каждым днём всё меньше? Зачем пытаться, если он всё ещё слаб, ничтожен и бесполезен даже после множества попыток?       Вот именно — не за чем. Не за чем пытаться, не за чем бороться, не за чем вставать там, где можно только проползти — нужно просто сдаться. И хоть это может звучать крайне драматично, это действительно так: проще сдаться и забить, чем мотать себе нервы и пытаться что-то исправить, когда каждый шаг приводит к неизбежной ошибке. А его слабость… Ну, тут даже говорить ничего не стоит — это является чуть ли главной причиной, по которой он сдался. Не то чтобы он искал лёгкий путь и поэтому вместо решения проблем выбрал убежать от них, просто какой толк от борьбы, которая из раза в раз заканчивается поражением? Какой смысл в том чтобы бороться, если его действия приводят лишь к стагнации? В такой борьбе нет никакого смысла — он просто мотает себе нервы.       И когда Ану понял бессмысленность своих действий, он перестал переживать, перестал тревожиться, перестал бояться — всё равно он потерпит неудачу, всё равно у него никогда ничего не получится. После этого осознания доживать стало как-то проще и легче: ни проигрыши на Турнире, ни практически пустой мир, ни вечные разрушения из-за шакалов, ни собственная слабость, ни отсутствие хороших боевых формиксов, ни отсутствие практически каких-либо формиксов в целом — ничто больше не пугало, словно у Ану открылось второе дыхание. Теперь, после принятия своей слабости и никчёмности, он чувствовал себя так легко и свободно, как никогда ранее: ошибки не давили на плечи тяжёлым грузом, разрушенное поселение не заставляло глаз дёргаться, а взаимодействия с коалицией больше не были полны вины — казалось, что после принятия своей слабости он наконец обрёл покой, начал дышать полной грудью.       Недалёкие, вероятно, назовут это побегом от своих проблем или скажут, что сдаваться — это удел слабых… И будут правы. Он слабый, поэтому у него была только одна толковая опция — сдаться. У него ничего никогда не получается, он всегда хуже всех, всегда на десять шагов позади — сдаться было единственным верным решением. У него всегда всё валилось из рук, он всегда был трусом и подлецом — было закономерно, что он в итоге сдатся.       Поэтому он сдался. Взял, сдался и… Ничего не поменялось. Совсем ничего. Ну, разве что жить стало легче, а так ничего существенно не поменялось: он всё такой же слабый, его всё так же преследуют неудачи, поселение всё так же никакое, формиксы всё ещё не слушаются, он всё ещё нуждается в коалиции, чтобы выжить — всё осталось так же, поменялось лишь отношения. И, вероятно, всё это время дело было именно в этом: Ану слишком много думал, слишком много пытался, слишком отчаянно верил, что за чёрной полосой следует белая. Он был глуп и наивен, оттого и пытался поменять себя и вещи вокруг, а не своё отношения. Вероятно, он звучит как слабак, думая об этом, но что уж поделаешь, если он действительно одна сплошная ходячая неудача? Единственное, что остаётся в его ситуации это отпустить — всё равно ничего не поменялось ни когда он пытался сделать хоть что-то для своего мира, ни сейчас, когда он не делает вообще ничего.       Ану усмехается и разворачивается, решая вернуться обратно на Солнечный луг. От мысли о том, что его усилия ничего не стоили становится даже как-то горько: столько усилий, столько самоненависти, столько страха, столько разочарования, столько стыда… И ради чего? Ради того чтобы застой равнялся движению по своим результатам? Ради того чтобы он исчез в практически полностью пустом мире, полный разочарования и усталости от жизни? Ради того чтобы он оставил всё позади, так ничего и не добившись, так и не сделав ничего полезного, за что можно было бы им гордиться?       От разочарования Ану пинает камень, которые попадается ему под ноги. Камень не двигается с места, лишь причиняя боль той ноге, которой по нему ударили. Ану устало выдыхает и продолжает свой путь. Жизнь действительно жестокая штука: кто-то получает всё и сразу, не прилагая никаких усилий, а кто-то, трудясь в поте лица, не получает ничего. И нет, Ану не пытается оправдать свою слабость тем, что ему просто не повезло, просто это действительно кажется несправедливым.       Хотя, он же такой не единственный неудачник во всей Вселенной, верно? Наверняка есть ещё такие, у которых неудача является их вторым именем. Интересно, что они с этим делают? Просто сдаются? Или продолжают пытаться? Последняя опция звучит достаточно жалко — разве не очевидно, что старания ничего не значат, если нет таланта и удачи? Не то чтобы Ану осуждает тех, кто живёт по принципу «в труде рождаются герои», просто в его случае это не особо работает…       Почему-то всё это звучит так, будто бы он просто пытается оправдать своё решение сдаться… Наверное, так на самом деле и есть: одно дело сдаться, а вот дать себе достаточно хорошую причину "почему" — совсем другое. Не то чтобы это теперь имеет значение, раз он исчезнет с минуты на минуту, просто чужие надежды, которые он не смог оправдать, заставляют его вновь ощущать стыд. Про него самого и говорить не стоит — решение сдаться далось ему очень тяжело, даже если после него ничего особо не поменялось. «Есть ли смысл сожалеть о решении, которое было единственным верным?»—бубнит себе под нос Ану, рассматривая отражение в озере. Он присел на корточки около воды, наблюдая за небольшими волнами на поверхности—«Хотя, может оно было не таким уж и верным?»—Ану поднял голову и обвёл взглядом Солнечный луг—«Нет, оно было единственным правильным — я всё равно всегда возвращаюсь туда, откуда вышел». «Ану, скоро ночь. Пора сдавать эйдосы, чтобы перейти на следующий уровень»—спросил Голос спокойно, но с небольшой ноткой нетерпения. «А тебя только это и интересует»—съязвил Ану, поднимаясь на ноги.       В последний раз он оглядел Солнечный луг: практически пустое пространство с парочкой разрушенных зданий и формиксами в некоторых местах — вот какое жалкое зрелище представлял из себя единственный регион, который он хоть как-то пытался развить, когда ещё не сдался. Он действительно ничего не добился, ничего не смог — лишь принёс проблемы и себе, и другим своими бесконечными неудачами. Он действительно не сделал ничего полезного и прожил жизнь, лишённую всякого смысла. Он действительно не должен держаться за жизнь, которой никогда не стоил; которой никогда не заслуживал. «Желаешь с кем-то перейти на пятидесятый? Это достаточно большая цифра, знаешь ли»—сказал Голос, намекая, что большинство существ переходят на новый уровень с кем-то близким. «Нет»—уверено, но тоскливо ответил Ану. Кто-то вроде него не должен обременять других своим исчезновением — он заслуживает умереть в одиночестве, полный разочарования и отвращения к жизни, которую он прожил. Кто-то вроде него заслуживает умереть в одиночестве, погребённый под тяжестью своих собственных ошибок. «Оу, ясно»—сконфуженно ответил Голос, отводя взгляд. После небольшой паузы он выдохнул и опять посмотрел на Ану—«Ты готов сдать эйдосы и перейти на пятидесятый уровень, Ану?»       У Ану перехватило дыхание. Вот он — конец. Конец пустому миру, который никогда не ощущался домом; никогда не ощущался чем-то, что ему действительно принадлежало. Конец нескончаемым нападениям шакалов. Конец его бессмысленного существования. Конец стыду, разочарованию и неоправданным ожиданиям. Конец усилиям впустую и вечным неудачам. Конец его членству в "Нашей коалиции", для членов которой он всегда был бременем. Конец всему, что всегда тянуло его вниз. Конец всем, кого он тянул вниз.       И этот конец был облегчением: ему больше не было больно, он больше не чувствовал вины, он больше не был ходячим разочарование — он вообще ничего не чувствовал. Он больше не думал о том, что будет завтра, больше не думал о Турнире, больше не думал о членах "Нашей", больше не думал о шакалах, больше не думал о своём поселении, больше не чувствовал вину за то, что сдался — он ни о чём не думал. Он больше не тревожился, больше не ходил кругами по миру от переполняющих голову мыслей, больше не отсиживался где-то в глубине мира, лишь бы ни с кем не встречаться — он просто стоял на месте, чувствуя себя более свободным чем когда-либо.       Ему больше не было тяжело: плечи не сдавливало от невидимого груза, голова не была полна волнений и размышлений о вещах, которые он не мог поменять — не было ничего, что могло бы помешать стоять ему ровно и твёрдо на ногах. Теперь он был свободен: он вышел с гонки под названием "жизнь", в которой всегда был позади всех. Теперь ему больше нечего было стыдиться, не перед кем чувствовать вину, не перед кем оправдываться — всему всё равно скоро придёт конец, так зачем волноваться о таких незначительных вещах? Теперь ему не было тяжело, не было совестно — всё с минуты на минуту должно закончиться; его страдания должны были закончиться с минуты на минуту. Его бессмысленная жизнь, полная неудовлетворения и разочарования, наконец должна была подойти к концу. «Да, я готов».       И когда эйдосы медленно начали утекать с его счёта, он почувствовал себя самым счастливым и свободным существом во Вселенной.