| ,, forever yours, Clancy. ‘’ /

[письмо от 35 лет после становления.] ,, Нашёл. Я нашёл его. Упрямый, обидчивый, нетерпеливый и находчивый. Свято страдающий и глазеющий в небеса, считающий, будто напрасно надеется, что сможет когда-нибудь пересечь петлю городских стен. Я нашёл. Всё по прежнему - дорожный уроборос и установка в сознании, что он не смеет даже пытаться выяснить, кто вращает руль. Я видел тебя. Господи, до сих пор не верится. Я тебя видел. Тебя. Каждый поворот глядел в боковое зеркало. Не волнуйся, я не позволил себе более секундных благоговенческих любований твоим блистательным станом. Не буду лукавить, я смертельно скучал по твоим барабанам. Благо, я снова могу на тебя положиться. Благо, я отлично знаю, как играть свою роль. Благо, Бурбаки очень старательно окружал меня методами, действующими, как триггер, серьёзней остальных. Надеюсь, ты возненавидишь меня как следует, потому что единственное, что он сможет теперь передавать на счёт меня - удушье и страх. Надеюсь, возненавидишь и выбросишь меня из головы, чтобы хоть кто-то из нас стал свободен. Ибо я уже не освобожусь никогда. Присмотри за ним хорошенько, в последнее время ему часто хочется утешающих прикосновений. Узнаю прошлого себя.. Пришла пора сбрасывать наименование Клэнси. Как бы дорого оно мне не было и как бы я не был к нему привязан, теперь я вынужден называться Тайлером, Тайлером Джозефом. ‘’ - Е. Тайлер. «Ах, нет, я так не могу… ничерта не видно.. мне нужно…. Я должен проверить, как он там.. Как там Джош, как там люди….. я не хочу, не хочу умирать вместе с этими… здесь.» Свежие ветреные порывы холодно встречают надрывистый кашель высунувшегося из окна епископа. Тайлер встаёт на раму во весь рост и хватается за ближайшую опору на строении. Несмотря на приличный возраст, карабкание Джозефа преисполнено опытности и проворства. Зажатый меж стиснутых зубов и неизменно горящий факел выхватывает из ночного мрака пальцы, практически не соскальзывающие с жёсткого камня. Тайлер помнит, как долго примерялся и ощупывал башенный рельеф, когда на верхушке его ждало исполнение его прямого долга Клэнси. Епископу даже жаль, что он не позволил своему Клэнси оборвать его дыхание. Он был бы только рад поддаться и наконец покончить с собой его руками, - нельзя сказать, будто он не планировал такой вариант среди возможных. Ему бы хотелось наконец оказаться в долгожданной тёмной тиши, но ещё больше ему бы хотелось, чтобы Клэнси получил то, чего всегда заслуживал. Чтобы мученик наконец одержал победу над своим мучителем, чтобы справедливость повергла травящее угнетение. Хотел бы, но тогда бы ничего не вышло. «Ничего, мне и так немного осталось. Дотащу себя до самой верхушки, там как раз на мои похороны должно хватить.» Сзади раздаётся неопределённого содержания возглас. Тряхнув головой, Тайлер поустойчивей опирается на выступы и оборачивается на город. [письмо от 36 лет от становления.] ,, Я гляжу на тебя, на твоё непоколебимое величие и чистое благородие. Я распят перед твоей неизменной искренностью. Я отдан своему восхищению полностью. Я молюсь о тебе, пою о тебе, дышу о тебе, я весь - о тебе. Я уважаю, ценю и болею за тебя, но тебе не положено об этом знать. Мне ведь тоже совсем не положено думать о тебе так. Мне совсем не положено то неотрывное внимание, с которым я взираю на тебя из оконной прорехи своей бесчувственной башни. Мне совсем не положено дожидаться, считая месяца, когда ты снова появишься на горизонте, чтобы сопроводить молодого Клэнси. Я значительно ослабел, я это знаю. И я слабею ещё сильнее, стоит только тебе перехватить мой взгляд. Ты постоянно смаргиваешь и опускаешь голову. Ты ищешь моих глаз, надеясь пересечься, или надеясь, что не обнаружишь ничего в пустоте смотрового отверстия? Я слаб, и я знаю, что закончусь уже совсем скоро. Я ведь ждал только этого последние, сколько? Почти 36 лет? Ты тоже сбился со счёта? Я только ждал. Только тебя. Как странно… Странно, ведь ты меня больше совсем не ждал. ‘’ - Е. Тайлер. Всё случилось ровно так, как Тайлер и рассчитывал. Остановка крестового сердечного похода лишала каждого бишопа не только жизни, но и башни - все восьмеро были повалены либо на городской асфальт, либо на неприступные стены, в зависимости от своей длинны. По проложенным “мостам молчания” снуют, взбираются, балансируя на своих двух, или откровенных четвереньках, небольшие толпы или отдельные маленькие-маленькие фигурки людей. Возглас повторяется, и теперь Джозеф понимает, кого ему следует искать глазами. На самой правой выкорчеванной башне во всю свою локтевую ширь ему машет Факелоносец, узнающийся даже сквозь плотную мглу и приличное расстояние. Джош сотрясается, переполненный праздным ликованием, хлопает, подпрыгивает и прикладывает ладони ко рту, наверняка вкладывая в свои крики что-то хвалебное и бодрящее. Присвистывает и поворачивается на Клэнси, чтобы восторженно помахать и ему тоже. Когда вождь бандитов снова переводит взгляд на башню, Тайлер почему-то продолжает своё ползание в противоположную от земли сторону. - Куда-а-а ты? - Хмурится и протягивает длительным криком Дан. - Далеко! - Разбирает барабанщик краем уха. - Слишком далеко, он тебя не понимает! - Конкретизирует Клэнси с корпуса другого серого исполина. [письмо от 36 лет после становления] ,, Вижу. Он стал думать о тебе намного чаще и чище. Вижу, он восхищён, вдохновлён и неукротим перед жаждой новых вылазок на континент и свиданий с носителем факела. Превоходно. Ещё немного поднажать, переждать года четыре, и этот Клэнси будет совсем готов. Надеюсь, ему не придётся переживать с тобой такую же суровую зиму, на какую выпали мы. Будь я на его месте, мне хотелось бы, чтобы тогда он как следует передохнул. Да и тебе не помешает.. Ступаем чётко по плану. Судя по его воспоминаниям, ты не утратил ни капли своего жгучего пыла. Всё, как я и просил. Горжусь твоей выдержкой. Горжусь тобой. Горжусь, что мы когда-то были знакомы. ‘’ - Е. Тайлер. Жёлтые банданы вперемешку с жилетками, поясами, куртками и шарфами крепко связаны между собой и протянуты со стен тонкими линиями до самого берега. Одежды, переплетённые сыр-бором, тянутся, натёртые пальцы то и дело скользят, но не отпускают. Джош с трудом отворачивается от стоячей башни и наставляет очередную группу доползших до обрамляющего Дему ободка не смотреть вниз, давать себе время не передышки и внимательнее следить за за переменчивым мотивом многовековых стен. Сегодня каждый, кто больше всего на свете боялся смотреть из окон своей квартиры на седьмом этаже, примет высоту, как спасителя всей своей жизни. Кора оставила после себя пару малюсеньких щепочек-заноз на губах. Мышцы скулят от усилий, приложенных к зачистке остальных управляющих. Стоящий на краю Тайлер спрыгивает, приземляясь на свои пульсирующие утомлением ступни. Расхлябанное по всей поверхности бетона гнездо падальщиков давно пусто от яиц, и от хозяев. Добредя до его середины, епископ усаживается на колени и подносит к горкам хвороста радый любому прикорму факел. Берётся за ручку покрепче, втаптывась наконечником в ветви, вгрызая в них неприхотливый, растущий жар. Сжимает так, чтобы почувствовать, как натягивается его кожа, так, чтобы мышцы до самого плеча пробрало напряжение. Впивается всей своей бесполезностью, изношенностью, просроченностью, неисправностью, чтобы убедиться в каждой из них в последний, самый заключительный раз. Затем резко отпускает и без сил валится на бок, подставляя завороженное лицо к огненными пляскам. «Они так похожи на него…» [письмо от 37 лет после становления.] ,, Ты помнишь нашу голодную зимовку? Я писал когда-то выше… Снова выбирался из-под стен, так соскучился по свободе. Здорово размял кости рук за орудованием вёслами. Беляков обрадовал мой гостевой визит. Может быть, они даже меня помнят, - не знаю, сколько живут эти дивные существа. Но я готов поклясться, что они прекрасно меня понимают. Совсем скоро ты причалишь сюда с Клэнси, и для них тоже пройдёт ещё один круг. Я даже думаю, они чуют, что я собираюсь сделать его последним. Хорошо, что фауна распределила их лишения более лаконичным образом - всего один жертвенный Нэд на каждый цикл. Какое чудо, это их понимание по наитию, это подсознательное общение. Какая это сказка, - их молчаливое согласие и молчаливая вера, молчаливая уверенность. До того я даже не думал о том, смогу ли, не смогу, - мне просто предстояло выполнить свой долг, но после свидания с ними мне вдруг почудилось, что у меня точно получится. Столь юная упрямая позиция, просто потрясающе. Я так давно не видел снега. То есть, на просторе. Мне кажется, мои лёгкие кровоточат. Будто иней их изрешетил. Мне так нравится, как моё тело зудит на морозе. Мне так нравится, что я всё ещё могу ощущать его нытьё. Мы долго сидели на берегу, обдувались ветрами. Мы сидели, пока я не продрог, и не начал стучать зубами. Пока он не дотронулся до меня своей лапой, вынуждая укрыться в пещерах. Я так давно не видел живого огня. Моим первым и последним живым огнём всегда был ты. Пожалуй, после того, как ты покинул меня в тот злополучный день, я более никогда не знался с теплом. Мне кажется, тебе должно будет понравится то, что я придумал. Как я собираюсь искоренять остальных. Ты помнишь наши концерты? Хочу устроить последнее шоу. Самое грандиозное и пафосно зажигательное. Побарабанишь на своих коленях, как в старые добрые? ,, - Е. Тайлер. [письмо от 38 лет после становления.] ,, Схожу с ума. Такое всегда бывает, когда до чего-то эпохально важного остаётся совсем немного, а сутки внезапно густеют, затягивая наступление того единственного долгожданного. Моя столешница усыпана жёлтыми лепестками, свежими и уже жухлыми. Холодает. Наконец-то всерьёз взялся за свой давнишний замысел - отдал приказ самым доверительным садовым разводить клумбы с растительностью из Тренча. Тихушно выпускаю их из-под стен и позволяю оставить часть свободы с собой в своей же работе. Нахожу их благодарность милой. Хочу, чтобы когда всё это закончилось, Дема зацвела. Чтобы неприступный и нелюдимый камень порос вьюнком, виноградная лоза пустила паутинку меж кирпичей, и этот бесполезный городской исполин стал медленно, но верно пропадать. Заживать изнутри. Это глупо, я знаю, но потерпеть осталось совсем немного, и, чтобы точно справиться, я люблю представлять, будто ты тоже захочешь сделать это со мной. Посадишь в меня соцветие, которое разорвёт мою многолетнюю оболочку, и сформирует что-то новое, что-то свежее. Что-то, чему не жалко будет дать жизни. ‘’ - Е. Тайлер. [письмо от 38 лет после становления.] ,, Прости мне моё кажущееся безразличие. Оно лживо в той же мере, в которой и правдоподобно. Мне бы так хотелось, чтобы я снова мог любить. Могу ли я утверждать, что всё ещё питаю эту конкретную привязанность к тебе, если особливо бережно храню воспоминания с тобой? Что, если кроме них внутри ничего не осталось? Если я отчётливо помню и знаю, что я чувствовал тогда, что ты позволял мне чувствовать, но больше не могу в самом деле этого ощутить? Верно, то наказание за моё былое излишне молчание.. И поделом. Я плачу сполна. Я думаю, я наконец-то понял, что такое смерть на самом деле. Смерть, это то, что случилось, когда я облачил себя в алую штору. Процесс необратим, иного исхода и быть не могло. Каждый год я лишал сам себя некой важной черты, присущей тому мне, который в самом деле жил. Жил благодаря тебе одному. И теперь я более не боюсь лишиться сердцебиения. Раз я уже потерял восприимчивость, это не должно будет ранить так сильно. По крайней мере не иметь возможности лично знать, как ты там, на воле, бьёт гораздо сильнее. Вот бы ты мог забраться сюда, чтобы врезать мне хорошенько, может, хотя бы тогда я ощутил б хоть что-то. ‘’ - Е. Тайлер. [письмо от 39 лет после контракта.] ,, Делаю свою правительственную работу всё хуже и хуже. По правде сказать, откровенно паршиво! Будь кто-то выше нас в Деме, меня бы давно уже взяли за шкирку и нашинковали в праздничное канапе. Но остальные слишком слабы духом вершить надо мной суд, - поди попробуй подберись к самому влиятельному из бишопов! И правда влиятельному, - практически всё население уже как следует наслышано о моих планах и разбросано по множеству отрядов с собственными расписаниями вылазок. Всё-таки у меня получилось, Джош. Получается прямо сейчас! Я смог остаться таким же беспощадно своенравным, каким был в свои двадцать, уму непостижимо! Совсем скоро всё сбудется так, как ты всегда хотел и стремился. Совсем скоро я смогу поглядеть на тебя в самый последний раз. И если тебе вдруг захочется, то я буду не прочь твоего ответного взгляда. ‘’ - Е. Тайлер. [письмо от 39 лет после становления.] ,, Было ещё кое-что. Кое-что, что я так и не описал. Кое-что, в чём мне пришлось как следует разбираться на предмет реальности происходящего. О, я знаю. У них у всех свистит фляга, давно уже свистит. Как я могу быть исключением, не упрекай меня! В моём-то возрасте. В отличии от остальных, я не представлял опасности никому, кроме себя одного. Это другое, это… Наверное, мне действительно было это нужно, раз моё собственное сознание так со мной распорядилось. Пожалуй, мне действительно был нужен Ты. Пару-тройку лет назад я был совершенно уверен, что ты начал взаправду посещать меня. То есть, это было сложно опровергнуть, - я отчётливо видел твой жёлтый. Жёлтый, встретить который я более не смел надеяться. Я носился, как умалишённый. Шатался и шептался, никак не мог взять в толк, откуда ты появляешься и где же исчезаешь. Потом ты стал вверять мне направления, и я поскальзывался, пока спешил за тобою на крышу через перила. Мне так хотелось разглядеть твоё лицо. Удостовериться, что ты смотришь в мои глаза. Но и там твой образ оставлял меня, когда я тараторил свои мольбы и пытался дотянуться до твоих ног. Мне нужно было повторить балансировку по скользкому кирпичу и свои ползания на коленях ещё несколько ночей, прежде чем ты позволил мне это сделать. Я всё-таки думаю, что этот ты был моим. Из моего сознания. Мой ты совсем не походил на того, которого ты сам проектировал мне на корабль и насильственный остров. Мой был более… животный? Построенный на инстинктивных телодвижениях и неясный в том, что же собирается сделать. Не умеющий изображать, умеющий только показывать. Проводить маршруты. И по-звериному немой. Молчаливый, совсем. Только закрепляющийся в разуме новыми необходимыми идеями и убеждениями. Ты разрешил мне ходить подле. Чуть позже - дотронуться до себя. Может быть, ты проверял мою верность. Может быть, ты ждал, наскучит ли мне эта погоня. Может быть, ты хотел, чтобы я тебя приручил. Но ты точно хотел водить меня по крышам. Ты хотел, чтобы я перестал бояться высоты. Мы наследили по всем домам в Деме, я думаю. То есть я, тобою ведомый. Мне впервые показалось, что этот город может быть красив и не столь обречён. С птичьей точки зрения, укрытая снегами, эта тюрьма выглядела не так сурово. Я благодарен тебе за за каждую из наших лунных прогулок и за мысли, которые они мне принесли, даже если на самом деле это был не совсем ты. Так или иначе, ты не сможешь обидеться на то, как я хочу закончить эту долгую историю. Потому что на самом деле ты и сам бы хотел именно этого. Именно так, как надоумил меня. Может, ты предпочёл этого не знать, сделать вид, что развязать узел Демы можно по-другому, но это ведь неправда. Иначе просто не сработает, и мы оба это знаем. Мы оба знаем и ждём одного и того же. Я тоже. Я так и знал. Всегда знал, что без тебя я - никто, нет меня! Вот, почему ты будешь мне так нужен. Вот, для чего ты мне понадобишься. Снова. И я не подведу тебя, Факелоносец. Обещаю, я больше никогда не подведу тебя, Джош. ‘’ - Е. Тайлер. Секунда. Секунда на то, чтобы сопоставить уродливые задымления, чернилами омывающие тёмные небеса, и отсутствие факела в своей руке. Отсутствие Тайлера рядом. Чтобы сжать челюсти, распахнуть глаза, и рвануться вниз по падшему башенному каркасу. «Я НЕ ДАМ ТЕБЕ ЭТОГО СДЕЛАТЬ.» Бандиты, переглянувшись напоследок, бросаются следом. Превосходной физической подготовкой каменных неровностей не унять, и Джош поминутно то и делает, что оступается предоставляя своим людям фору. К его поражению, фору не для помощи - тут же подавший руку бандит, как оказалось, желал не поднять вождя, а поймать. - Генри, ты в своём уме?! А ну отцепись! - Получив по щеке, мужчина вынужденно уступает стремлению Джоша. [вырезка от 40 лет после становления. - пятью днями прежде контракта] ,, Извини, я никогда не желал ранить тебя на самом деле. А теперь я думаю, что просто не умел ничего другого. Если бы я только мог, я бы не стал. Я не хотел убивать за тебя, я не хочу умирать за тебя, не хочу умирать и вместе с тобой. Мне бы только хотелось жить ради тебя, жить с тобою. Но ты научил меня, что если думаешь о ком-то, то должен думать о нём до конца. А ты был для меня единственным другом, единственной любовью, единственным, кто верил в меня по-настоящему и кто смог вытерпеть почти все мои выходки. А я уже давно не маленький 20-летний Клэнси, для которого ничего страшнее смерти выдумать нельзя. И я не привереда. Могу и умереть за тебя, если тебя это освободит, если тебе это поможет жить дальше. ‘’ - Е. Тайлер. Отяжелевшая и безвольно свалившаяся к правому плечу голова открывает вид на коптящиеся руки епископа, близящиеся ко вздутию до состояния волдырей. Тайлер готов поклясться, что его спина вот-вот начнёт плавиться. Веки слипаются, желая избавиться от надоедливого пламенного света, разъедающего не только ткани, но и зрачки. Напрягать слёзные железы ещё сильнее неохота. Подальше от звуков, подальше от освещения, подальше от запахов - ведь рано или поздно слизистая носа будет выжжена окончательно, поближе к покою, тишине и темноте, что уже окружают его снаружи. Осталось только пропустить их внутрь. «Как жаль, что моя бестолковая туша занимает столько места.» Нет. Нет, что это? Что-то заставляет ноздри Тайлера затрепетать, что-то валом прокатывается по его сердцевине, закручиваясь в рёбрах, разгоняя ресницы прочь и приказывая ему вновь взглянуть на свою конечность. «Как же?..» Привычных выступающих складок на сгибах пальцев совсем нет. Как и волн вен, жилок, которые давно уже значились выплывшими под поверхностями запястья и локтя. А на кожных покровах, покрытых к тому же не мертвенным белым, а умеренно-смуглым, нет и следа от ядовитых чёрных челюстей. Как если бы Тайлер сбросил свою кожу, а под ней оказалась его прошлая. Как если бы самую жёсткую и неподступно прочную горную подошву добурили до сверкающих месторождений. Будто оголив так себя прежнего, он снова нащупал собственную душу. Душу, звенящую потерянностью, душу, улавливающую всё вокруг так чувствительно, душу, возвращающую его сразу ко всему спектру ощущений. Спорящих, толкающихся, разрастающихся внутри, переливающийся одно в другое без спроса и всякого порядка. И Тайлер мечется, Тайлеру страшно, господи, как страшно! Хочется свернуться и зареветь, лязгать зубами, кусаться, царапать свой лоб, хватаясь за волосы, но ужас одолевает настолько, что он не может сдвинуться с места, не может даже вдохнуть. Стоит замереть, чтобы не натворить глупостей, стоит притвориться, что это только кажется, что невзаправду, стоит замереть, чтобы угомонится, чтобы умереть, и, может быть, расслышать, что за звуковые обрывки вращает в себе этот циклон где-то внутри. Он не понимает. Голова гремит так бурно, так упрямо, что сама же не даёт ухватиться за то, что пытается воспроизвести. Будто все мигрени в силу возраста, бывшие не особенно частыми его гостями, слепили в один шар, безостановочно увеличивающийся-уменьшающийся и крутящийся вокруг собственной оси. Любое шевеление сдавливает Тайлера - наверняка этот шар ещё и весит под десять тонн, и он даже не может предположить, будто неразборчивые звучания исходят с улиц. Единственное, на что шар его наталкивает - последующий запах поджаренного мяса, которое даже стервятники побрезговали бы склевать. Это тоже мешает сконцентрироваться на словах. Нет, кажется, на диалоге. Каждая новая шоковая пульсация отдаётся в нервы и проговаривает всё чётче. Проговаривают. Их двое. И Тайлер их знает. Знает себя и Факелоносца, знает, что…. « - Да на что я вообще тебе сдался! - Нельзя так про себя говорить, Клэнси. Ни на что, ведь я не буду тобою доя чего-то пользоваться. Я спрашиваю, потому что ты мне понравился, только и всего. Моя душа была создана, чтобы любить кого-то. И я выбрал любить тебя. - И как? Жалеешь теперь? - Нисколечки.» Едва ощутив, как отступает последняя волна головных гремений, Тайлер дерёт ветви под собой, обильно втягивая прогорклый воздух. Но едва только он успокаивается, как новый болевой раскат кутает его в смутные очертания, и вот он уже сидит под смоляным небом, провожая взором покачивающиеся полевые цветы. В пределах его и Джоша под боком нет ничего, нарушающего естественный ночной покой, но что-то гнусное заставляет Тайлера почувствовать приливающую к гортани кислоту. Что-то заставляет его сморщить нос и отвернуться. Что-то заставляет его оставить попытки скрыть своё состояние, когда Джош замечает. Что-то заставляет без сопротивления утонуть в Джоше и принять утешение от него, хотя они знакомы всего несколько месяцев. Что-то заставляет Тайлера сознаться перед ним в самом кошмарном, дергающим его хлипкие плечи и не позволяющим видеть во сне ничего, кроме собственных век. - … Прости, что я такой, господи, прости, что я такой, что я такой, прости, мне так жаль….. И что-то заставляет Джоша принять и простить его натуру именно такой, какая она есть, что-то заставляет его ответить - Но мне не нужно другого тебя. И что-то заставляет Тайлера остановиться. Что-то заставляет его оторваться от друга и просидеть в молчаливым сопении до тех пор, пока его голос не произнесёт - Мне тоже. Мне не нужен другой Факелоносец. [вырезка от 40 лет после становления. - пятью днями прежде контракта] ,, Я знаю, прежде чем я утерял титул Клэнси, мы очень мало говорили. Тогда я уже всё решил, и был так ослеплён, уверен и тошнотворно горд, что не предвидел варианта твоего отказа. Не видел никого, кроме себя. Но на самом деле я имел ввиду под своим одиночеством именно это. Понимаешь, подсознательно я просто старался.. не брызгать желчью лишний раз. ‘’ - Е. Тайлер. - Взял, я взял! - Зовёт остальных бандит, значительно урезавший манёвры Факелоносца сцеплением обеих его рук за спиной своими. - Что это ещё значит «взял»?! - Дребезжит истинное непонимание в словах Дана. Но не успевает лидер повернуть голову и переспросить ещё что-нибудь, как оказывается схвачен за торс и зажат между уже несколькими людьми. - И ВЫ ТУДА ЖЕ?! ТАЙ-ЛЕЕЕР!!! - Ревёт Джош, отбиваясь и параллельно стараясь обратиться взглядом к башне, будто епископ может слышать его с верхушки. - ДА ЧТО С ВАМИ ТАКОЕ, ПРЕКРАТИТЕ, ПЕРЕСТАНЬТЕ! МНЕ ЧТО, ДРАТЬСЯ ТЕПЕРЬ С ВАМИ? - Последние слова в купе с огорчённо-отчаянным видом Факелоносца действуют на бандитов особенно влиятельно, и они невольно отступают от него, чуть потупляя головы. Некоторое время растрёпанный лидер только нервно стреляет глазами и часто дышит, но затем делает роковой шаг назад, окончательно выбивающий из его людей последние капли подчинения. И передохнувшие бандиты налетают на Джоша, оттягивая его за ремень сумки и давя на плечи, силясь усадить. - Динго, не так резко, мы же не хотим его уронить! - Шипит кто-то в суматохе у самого уха. - ДА КАК-ТО БОЛЬНО МНОГО ВЫ ХОТИТЕ! - Язвит Факелоносец, отталкивая от себя болтунов. - НУ ОТЦЕПИТЕСЬ, ОТВЯНЬТЕ, ПРЕКРАТИТЕ ЖЕ ЭТОТ БАЛАГАН В КОНЦЕ КОНЦОВ! - Ты можешь злится и ненавидеть, брыкаться и упираться, но рано или поздно ты поймёшь, что мы стараемся для твоего же блага, дружище.. - А ВЕДЬ МОГЛИ БЫ ДЛЯ ЕГО! - Выкрикивает Джош, вертя макушкой, которую опускает чей-то упрямый и давящий жест. Поваленный на колени вожак воет и скулит, словно большой подстреленный зверь. Бандитам не лучше, но отпустить его они всё равно не могут. Уже слишком поздно. Если Факелоносцу и удастся домчать до башни, то укрощение её высоты займёт столько же времени, если не больше. И этот, и их варианты оба - безысходны, просто в каждом надежда будет заканчиваться разными темпами. Видимо, осознав это тоже, помятый лидер издаёт ещё более надрывный крико-всхлип. Тычется лбом о каменистый рельеф, перебирает его подушечками пальцев - насколько позволяют их протянуть держащие его локти бандиты, скребётся ногтями. Обхватывает расправленной ладонью камни, собирая пыль в две горстки - на обе руки, и резко подбрасывает их вверх. После Дану хватает всего один раз резво податься вперёд, чтобы стрясти с себя сумку с бандитской хваткой заодно и покинуть созданную слепую зону. Воздух наполняется чёрствым кашлем и шевелениями наощупь. - Вот чёрт! - С чувством цедит кто-то. Из-за опустившейся темени и так едва можно было определить, что творится под боком, а после выкинутого Джошем фокуса стало нельзя положиться даже не обоняние. - Сильный он всё-таки. - С чувством замечает кто-то среди стараний подняться на ноги и хватаний друг за друга. - Точно. Как уложим, скажем ему спасибо, что драться всё-таки не стал. Вон он кстати, пыль почти вся расступилась! Факелоносец бежит широкими рывками, бежит практически галопом, словно гепард. Бежит, как никогда прежде ещё не бегал. Бежит петляя, перестраиваясь, минуя неровности впадинок и кратеров отколовшихся камней. Бежит, пока не теряет управление. Пока ботинок таки не запинается о подлую выемку, и вся накопленная им скорость не обращается в тяжесть падения. Пока он не рушится вниз, ударяясь лицом и коленом о беспощадный башенный скелет. Так и лежит некоторое время, ещё сильнее пугая и ускоряя бандитов, прежде чем попытаться опереться на свои руки и сесть, и то - не с первой попытки. Более не пытаясь вырваться, умчаться, успеть, изменить неминуемый ход событий. Прежде уже казалось, куда ж ещё хуже, но последний рывок придал Джошу ещё большую помятость: бандана впитывает бордовые кляксы, сбегающие по подбородку из подбитого носа. - Господи, да она подвёрнута! - Ужасается подоспевшая девушка, вглядевшись через ночные сети в ногу вождя повнимательней. - Венди, по-моему, не просто подвернута, а сломана. Только это уже неважно. - Опустошённо уточняет Факелоносец. - Простите меня, ради бога простите. Надо будет вас всех как следует отмыть, когда мы вернёмся, как следует…. Простите… простите меня, потому что я уже никогда в жизни себя не прощу… - Тихо признаётся он, тыльной стороной ладони размазывая кровь по щекам. И нависшая над ним стая опускается рядом снова, только не держать, а обнимать. - Никогда, никогда-никогда.. нет… [вырезка от 40 лет после становления. - пятью днями прежде контракта] ,, Я знаю, я всегда отвечал на твои ласки “я недостаточно хорош для тебя”, и устал от этого ещё прежде, чем начали свой ход последние сорок лет. Я больше не хочу подводить тебя и вечно извиняться за собственные нравы, распускать нюни или ругань, не хочу, не собираюсь и не буду. Впервые за всю свою жалкую жизнь я наконец-то сделаю всё правильно. Наконец-то оправдываю твои ожидания, наконец-то приближусь к значимости, отдалённо напоминающую твою.. ‘’ - Е. Тайлер. Ему видится собственное отражение в зеркальной толще гримерной. Свежая стрижка и розовые вьющиеся пряди, которые распахивают его рот удивлением. Джош, обнимающий его со спины и занятый искренним беспокойством, стоило ли того доверие Тайлера. Как он оборачивается и преисполненный недоумения отвечает, что Дан не может быть настолько глупым, чтобы подумать, будто Тайлер жалеет об этом решении преображения по усмотрению лучшего друга. Будто Тайлер вообще хоть раз жалел о чём-то, что придумывал для него Джош. Будто можно вообразить себе хоть что-то лучше, чем отлёживаться после выступления, пока твои волосы ласково треплют и сравнивают с сахарной ватой, а потом наклоняются и шутливо щёлкают зубами у самого уха. Будто ещё хоть к кому-то на планете Тайлер смог бы жаться так же бессознательно, едва слышно произнося, что без него давно бы уже умер. Будто хоть кто-то на всём белом свете может стоить для Тайлера столько же, сколько стоит Джош. Треск отступает от его лобной доли, возвращая на горящие угольки. Тайлер скалится, раскрывая пасть как можно шире. К болезнетворности телесной прибавляется уже бестолковая, но такая необходимая болезнетворность в вылепке необходимой гримасы. Лицо перестраивает несколько выражений, прежде чем улавливает след искомого. По отвыкшим щекам Тайлера растягивается улыбка, выдающая вперёд искусанную нижнюю губу. Улыбка, похвастаться лицезрением вида которой на правителе Демы не мог прежде никто. Улыбка, сощурившая глаза не в намеренной слепоте к окружающему, а в блаженной отраде за всё, что он пережил, и чего теперь должен будет лишить даже собственные воспоминания. Внезапно среди неясных силуэтов ему мерещиться самый яркий оттенок, когда-либо произведённый природой, оттенок, свойственный только… [вырезка от 40 лет после становления. - пятью днями прежде контракта] ,, Ты всегда заслуживал большего, большего, чем я был и мог стать. И я счастлив, пускай уже и не помню, какого это на самом деле, что у меня наконец-то появилась возможность предоставить тебе то лучшее, о котором ты мечтал, в котором нуждался и которое заслужил, как никто другой. ‘’ - Е. Тайлер. - ДЖОШ?! - Выпаливает Тайлер, силясь подняться на руках и тут же сваливаясь обратно на спину, обжигаясь. Фигура, внимающая его вопрошению, не оставляет сомнений в своей личности: треугольная линия челюсти, узенькие брови, ширящиеся овальные ноздри с проколом, ясный, магнетический, способный довести до предельного жара одним только своим присутствием взор, и, боже, его чокнутые губы, украшающие края век самыми дражайшими Тайлеру морщинками делают любые другие предположения напрасными. Колено, помеченное линией особой значимости, подгибается, усаживая Дана подле лежачего. Тайлера непроизвольно качает: грудь подбрасывают и опускают множественные мелкие вздохи зреющих где-то в глубине рыданий. Его зубы клокочут вместе с телом, метаясь между истерическим размытием и возвращением к улыбке. - Ты… ты.. ты-ты-ты… - Отбивает их дробь, пока пальцы Тайлера стараются унять бушующий трепет и дотянуться до Факелоносца. Тот переводит свой взгляд, водружая и поглаживая ладонями торс бывшего епископа. Их движение выщипывает из-под кожи Тайлера унижение, мандраж, сожаление, вину, оцепенение и отчаяние. Маневрирует, пробираясь сквозь раненную плоть, бьющиеся нервы, скрипучие кости к самым недрам. А по дороге бережно срезает все сплошные и прерывистые болевые нити, оставляя после себя только смутный, ватный покой, столь непривычный для сознания прежнего правителя. - Прошу тебя, только не уходи, не сейчас, никогда, пожалуйста.. Джош, не покидай меня.. останься со мною, умоляю! - Лепечет Тайлер, подрагивая в его прикосновениях и без разбору хватаясь за всё, до чего дотягивается - изгибы мышц, пресс, плечи, неважно, неважно, потому что все они - Джош. - Я не вынесу.. я не смогу, я… Тайлер ахает, когда Факелоносец седлает его талию. Рот распахивается, обнажая язык, вонзившийся в нижний ряд зубов, будто матрос, обхвативший перила в шторм. Это кажется тараном напролом, победой без боя, печатью о том, кому Тайлер принадлежит. Будто вышний суд выносит безоговорочный приговор, самый тесный и самый справедливый. [вырезка от 40 лет после становления. - пятью днями прежде контракта] ,, Я всё исправлю, вот увидишь. Я больше не позволю себе сдаваться в последний момент из-за внутреннего отступления. Наконец-то ретироваться перед великий и единой целью мне более некуда. ‘’ - Е. Тайлер. - Ну же, ну же, перестань ворочаться, хватит с тебя унижения, не передо мной же! Я ведь совсем не виню тебя. - Что? Раскалённые пальцы нежно щемят лицевую окантовку, приподнимая её за подбородок. - Я не виню тебя, Тайлер! Не винил никогда, хоть было бы за что! Это решение было твоим и только твоим. Единственным, на которое я не мог повлиять. Быть может, оно и казалось тебе в корне неверным последние десятки лет, но только посмотри, к чему оно тебя привело! «Без тебя я никто» - да что ты такое несёшь?! Сорок лет! Сорок лет, ты меня слышишь? Ты прожил без меня целых сорок лет, и кем в итоге здесь лежишь? Спасителем народа, который обожает тебя без памяти, уникальным музыкантом, потрясающим певьцом, человеком с образцовым стержнем, пронёсшим свои ориентиры через столько сокрушений и сомнений, и ни разу им не изменивший! Героем, которым ты всегда и был. Что значит, «без тебя я ничего не могу»? А кто тогда сохранил свой рассудок, кто придумал схему разрыва этого проклятого городского механизма? Кому хватило сил и упорства претворить её в действительность за считанный день? Думаешь, любому хватило бы мужества решиться на такое? Неужели ты не видишь? Пока ты коротал время, занятый ожиданием меня, ты сам стал светом. И этот город, как не старался, поделать с твоей волей ничего не смог, и прямо сейчас сдаётся, разбрасывая свои паучьи лапы по земле. Ты сделал всё, ты сделал больше своих сил. Теперь осталось только.. освободить себя. Признай, признай же, что твоё значение не просто равно моему, признай, что твоё моего гораздо выше. Я - всего лишь надежда, которая подтолкнула тебя к изменениям, которых ты сам захотел, за которые сам взялся и которые вот-вот закончишь. - Факелоносец ласково улыбается и проводит подушечкой пальца от уголка рта до мочки уха Тайлера, там, где прежде кончалась черта праха. - Можешь не отвечать, я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь. Правда, осталось ещё одно маленькое незавершённое дельце… Тайлер вопрошающе вытягивается шеей, во все глаза внимая дальнейшему вердикту в мимике Факелоносца. Тайлеру необходимы эти сощуренные глаза, сосредоточенные на его извивающейся преддверием душе. Тайлер не выживет без этого игривого наклона головы, склоняющегося к его лбу всё ближе, и ближе, и… Факелоносец мягко прикладывает свои губные створки к противоположным. Всё. Всё, чего Тайлер только смел желать и на что надеяться. Всё, что было нужно его сердцу и рассудку на этой глумливой тропе жизни. Ответ. Подтверждение, которого он дожидался ещё со времён их первого близкого знакомства. Подтверждение, которого он сам не смог вынести и от которого сам же бежал. Сам спрятался, сам для себя решил, что переборщил. «И с чего мне вообще так подумалось… Ты никогда не давал мне поводов усомниться Поводов думать о малейшей неприязни между нами Это всегда был я Только я Только мой собственный страх Только моё убеждение, что я не могу заслуживать большего Никогда не ты Ни за что Ты всегда шёл вразрез Ты всегда соглашался Ты примечал всё, что со мною делалось, мог сделать вид, что не заметил, если чувствовал, что это может мне навредить, но никогда не отворачивался по-настоящему Ты переживал всё, что меня охватывало и продолжал… Я скажу любить. Я хочу и буду думать, что любить. Теперь я практически уверился. Как жаль, что я тогда всё испортил!» Касание настолько нежное и невесомое, скользящие, будто ветреный порыв. Лёгкое, но всё равно раскручивающее целый свет. Тайлеру не хочется, чтобы оно ускользало. Тайлер выгибается, сам впечатываясь в Джоша. Не даёт себе отпустить. Не в этот раз. Хватается за вентиль вращательного механизма и крутит планету в ответ. Положение варьируется, губные пары неопытно меняются местами, - только и всего. Только и всего - подушечки пальцев вжимаются в соседние изгибы так, словно зацепка за них - единственное, что может удержать тела обеих на набирающей обороты земле. Только и всего - погибель в отраде, погибель в блаженстве, погибель в тихом-тихом нежном торжестве. Погибель в забвении. Безболезненная смерть, смерть в любви - какая же это смерть, в самом деле. Вознесение, только и всего. Только и всего. - Люблю тебя.. - Медленно шепчет Тайлер прямо в рот Факелоносца, чувствуя, как на него наваливается невиданная доселе слабость - В последний раз. [вырезка от 40 лет после становления. - пятью днями прежде контракта] ,, Я не намерен позволять тебе страдания только из-за того, что каждая новая версия меня будет продолжать спешить и принимать координально неверное решение. Я намерен избавить их от страха. Каждого. Я намерен избавить Клэнси от ужаса, гнева и печали. Я намерен предоставить его чистой и гордой натуре заслуженную и полную свободу. Я намерен избавить его и тебя от этой ноши. Я намерен избавить тебя от тяжести самого себя. Я наконец-то беспробудно намерен поступить непоколебимо верно. Каждый раз, когда захочешь начать сокрушаться по мне, вспоминай, что я сам этого захотел. Вспоминай, что это был мой выбор. Вспоминай, каким я был прежде. Береги эти воспоминания, береги нас. Береги свою барабанную дробь, продолжай делиться ей с миром. Но больше всего я прошу тебя беречь себя. Пожалуйста. Береги, берегись и прощай, Джош. ‘’ - Навеки Твой Клэнси. Рассветный слепень едва только занимается. Горошина светила тяжело вскарабкивается на небо, спуская со скал зябкий туман. Эхо нечеловеческого вопля стынет в подбирающемся восходе, будто пойманная в смолу стрекоза. - Подвиньтесь, пардон, пропустите пожалуйста, прошу вас! Бандиты, уже давно порядком отпрянувшие от своего вождя, рассыпаются совсем. Охладелые от ветра ладони ниспадают на плечи Факелоносца. - Джош! Эй, Джош… Зубные ряды Дана содрогаются, испуская рваные интонации всхлипов. - Джош, я здесь. Я прямо тут. Передвигаясь как можно скорей и аккуратней, пришедший ниспадает рядом с другом. Клэнси склоняет к себе родную голову, стараясь увести её взгляд прочь от единственного стоячего башенного силуэта. Могучие кисти рук, мечущиеся в дрожи, укрывает своими, желающими отгореть. Джошу всегда была свойственна светлость кожи, но настолько бледным быть ему ещё не доводилось. Настолько сбросившим вожжи самоконтроля - своей завсегдатай правой руки, черты, без которой он, как не прискорбно, стал намного менее узнаваемым. Упрямая уверенность и надежда спрятались под толстым слоем страха и поражения. Факел, потерявшийся в густом тумане. Факел, отданный рукам, покрытым прахом. Завещанный. «Только не говори мне, что ты правда ценил его так сильно, не говори, что ты его… Господи, да кого я обманываю, ты весь сам не свой.» Клэнси напуган, пожалуй, не меньше. Клэнси совсем не хочется измерять широту и долготу потери своего товарища. Оползень из опасений стремительно набирает скорость и начинает беспокоить всё сильнее. Клэнси не уверен, хочется ли ему теперь знать, по каким причинам эта потеря была для него такой важной. Предельно честно - он вообще не уверен, что хочет думать, будто между его самым близким другом и самым главным кошмаром всей его жизни могло быть хоть что-что. Даже для его бестактного любопытства это слишком. - Чш-чш-чш, всё уже позади. Всё хорошо. Ты слышишь меня, Джош? Всё теперь будет хорошо. Заглавный столп молчания лениво клонится на бок, прежде чем грузно ухнуть на стенной край, перечеркнув пустое множество. Джош замыкает свои веки, пряча от напряжённого, раскрасневшегося взгляда финальные аккорды этого зрелища. Хотя его сорванное горло и зудит, но уже значительно выравнивает своё загнанное в угол дыхание. Скулы прекращают пружинить, изрезанный кирпичной крошкой и спутанными кудрями лоб расправляется, рот избавляет себя от истерической кривизны и вообще любого движения. Его смирное, более не противящееся лицо, залитое слезами вперемешку с кровью, скромно поблескивает, словно мраморное. Скульптура, оставшаяся без скульптора. Клэнси весь сжимается, глядя на Джоша, такого сломленного, такого горького. «Я никогда прежде не видел, чтобы ты плакал так много.. я вообще хоть раз видел, как ты плачешь?» - Прощай, Клэнси. - Едва слышно произносят губы Джоша. - Прощай, Тайлер.. - Бессознательно повторят вождь, утыкаясь в плечо Клэнси, которому уже никогда не нужно будет исполнять тяжёлую судьбу своего имени-титула. “Брезжит зорька в небесах, Затихает бой в висках Словно перья большой птицы Оземь пали вереницей, Или величие грибницы Обронила свои спицы: Вышки брошены в обрУч И чернила режет луч Нет нужды ни в круговерти, - Погорел и склеп, и черти, В геройстве, выборе, надежде: Не будет более, как прежде… Всё, как Джошу обещал, - Клэнси узел развязал.”