Шанс на спасение.

      Почему так холодно? На улице температура уже который день стремится к нулю. Противная сырость, характерная октябрю, раздражает и ни капельки не делает день лучше. Раньше подобный холод отвлекал от действительности и помогал уйти в себя или хотя бы отвлечься, но сейчас... В самой квартире же отопления давно нет. Денег нет на оплату счетов, да и долги, вероятно, будут за столько-то времени. Никак толком не согреться. Хотя единственным вариантом в таких обстоятельствах будет одеться потеплее, съесть или выпить чего-то горячего. Каждый человек найдёт для себя способ, но все же. Может не стоит в одном лишь свитере и спортивках выходить на балкон?       Промозглый балкон с разбитым окном, прикрытым приколоченным куском ткани, который никак не спасёт от сквозняка, и кучей хлама: парой стеклянных бутылок, небольшой тумбой, частично завешанной старой одеждой, и старого табурета с искривленными ножками.       Дверь на балкон со скрипом распахивается и через секунду резким движением руки захлопывается с характерным дребезжанием вставочного стекла. Парень делает пару шагов, снимает с маленькой, слегка ржавой щеколды деревянную раму и открывает окно на распашку. Мгновенно в помещение начинает поступать больше прохладного и влажного воздуха, чем было до этого, несмотря на разбитое окно. Он садится на табурет, слегка ёжась от небольшого, но всё равно ощутимого перепада температур, приобнимает себя одной рукой, а другой достаёт пачку сигарет. Слегка встряхивает её, как бы проверяя на наличие содержимого, и открывает с тяжёлым вздохом. Осталась одна.       Привыкнув к прохладе, что уже оставляет покалывания в кончиках пальцев, он достаёт зажигалку, параллельно вынимает и сигарету из пачки, сразу поднося ко рту. Фильтр зажимает губами и поджигает ее, чиркнув колёсиком пару раз. Затем сразу следует затяжка. Лёгкие наполняются густым и привычно горячим дымом, постепенно настроение приходит в норму, обычное состояние. Голова слегка кружится, нервозность и раздражение переходят на второй план, и в голове становится пусто.       Пару затяжек остаются позади, а пепел стряхивается в бутылку. Мысли вновь приходят в голову и начинают собираться в относительно понятные и последовательные цепочки. Никотин же все-таки стреляет в голову: становится легче, чем прежде, но раздражённость лишь прячется, сохраняя свое присутствие физически: рука, держащая сигарету, непроизвольно дрожит. Не понятно: дрожит ли она от холода, или это отголосок подавляемых эмоций.       Лишь в такие моменты сознание прекращает быть невнятной свалкой, настолько же бесформенной и похожей на развалины. Все это неминуемо ведёт к осознанию происходящего, всего ужаса от окружающей обстановки, столь привычного для него, и людей внутри этой однокомнатной квартиры.       Он вернулся домой лишь к 5 утра: было невыносимо возвращаться домой после неудачного поиска подработки с и так ужаснейшим настроением и находиться в одном пространстве с человеком, что в очередной раз оказался с бутылкой алкоголя в руке.       В этот раз мать была не одна, а с таким же, как и она, алкоголиком. Впрочем, лицо этого нелюдя вполне узнаваемо. Вроде он приходит в их квартиру уже месяц третий. Но разве это что-то меняет?       Они сидели за захламленным столом на маленькой кухне. Обои в некоторых местах отклеились — удивительно, что плесень не появилась — а небольшое окно и вовсе запотело от их перегара. Около стола стоит две пустых бутылки — они уже были не в состоянии как-либо реагировать на его возвращение домой.       Столь необходимый для поддержания рассудка, что стремительно рушится, никотин заканчивается вместе с тлеющим окурком. Валентин засовывает его в ту же бутылку, куда стряхивал пепел, и встаёт ближе к оконной раме, опираясь об неё локтями и склонив голову.       "Так не может дальше продолжаться. Разве я виноват?" — Мысль проскакивает буквально на мгновение и навязчиво заедает на периферии сознания.       Разве он виноват в том, что мать пьёт не просыхая, что он не ест уже третьи или четвёртые сутки? А ведь и вправду, почему холодильник пуст так долго, а единственные деньги были спущены матерью на алкоголь?       Свою последнюю зарплату Валя растягивал как мог, ведь по поведению начальника уже чувствовалось что-то неладное. Его предчувствие оправдались: уволили без объяснений и оправданий. Вдобавок не выдали зарплату. А он и сделать с этим ничего не может, кто будет разбираться с проблемами шестнадцатилетнего подростка из неблагополучной семьи, что даже работает неофициально? Никто — вот поэтому Валентин и тратил деньги по минимуму: сигареты курил гораздо реже, в силу слабой зависимости это было не сложно, также стал меньше есть. Хотя куда меньше?       Деньги закончились, но осталось беспокойство: "Что делать?" — Так и стучит набатом в голове.       Единственная и весьма импульсивная мысль — сбежать. Сбежать и никогда не вернуться в этот круглосуточный ад, в эту квартиру, пропитанную запахом спирта, в квартиру, где нельзя расслабиться.       У него есть люди, что ценнее и ближе кровных родственников. Валентин сразу достаёт из кармана спортивок маленький сенсорный телефон с побитым экраном. В некой панике от бегущих и навязчивых мыслей с трясущимися руками он садится обратно на табурет и печатает лишь одно сообщение и отправляет:       "Позвони. Как будешь свободен. Это очень срочно. Я так больше не могу."       Валя суёт обратно телефон. Ему становится легче. Пару секунд он находится в некотором ступоре, осознавая, что вот оно! Скоро он будет свободен от всего, что его здесь держит.       Именно эта мысль заставляет его вновь двигаться. Он должен поскорее уйти отсюда, не важно куда, к кому. Главное — не здесь.       Валя почти сразу выскакивает с табуретки, но на мгновение у него темнеет в глазах — от голода что ли. Он пошатывается вперёд и ударяется лбом о деревянную раму. Искры перед глазами, он сразу хватается руками за ушибленный лоб, и, попятившись назад, опирается спиной о подоконник. Придя в норму, встряхнув головой и не делая слишком резких движений, он выходит с балкона. Валентин ни на секунду не задумывается о возможных последствиях: его переполняют самые разные и местами противоречивые эмоции.       Надо торопиться и поскорее уйти отсюда. Он пробегается взглядом по комнате. Весьма привычный вид: напротив него стоит незаправленная кровать, подле которой валяются несколько пустых бутылок, рядом стол с другим хламом, вероятно, эти вещи принадлежат матери, но он никогда не обращал внимание на то, что она использовала для работы или чего-либо еще. Прямо по левую руку от него расположена пошарпанная временем стенка, состоящая из двух шкафов по краям, которые соединяются сверху секцией из полок, снизу же — чем-то похожим на комод с выдвижными ящиками.       "Искать, надо искать, " — единственное, что приходит ему сейчас в голову: "Но где? Ладно, не идиот — найду." Валентин раскрывает дверцы ближайшего шкафа, что и ранее держалась как будто на соплях. Видимо, он сделал это слишком резко — верхняя петля одной из них все-таки сорвалась.       — Блять! — Валентин, дернувшись от неожиданности, мгновенно вправил дверцу и прикрыл ее.       Находясь в возбужденном состоянии, ему было сложно контролировать как действия, так, вероятно, и непроизвольно выскочившее ругательство. От испуга он замер, вслушиваясь. Почему так тихо?       Всего за пару шагов парень дошел до кухни. Перед глазами открылась удивительная картина: они уснули прямо за столом — волна некоторого облегчения накатилась на него. Теперь можно не волноваться за шум, раз они умудрились уснуть в таком положении, то не проснутся даже, если он устроит погром.       Возвращается обратно, открывает уцелевшую дверцу — одна мамина одежда. Хотя какая разница?       — Черт, про сумку забыл, где ж она? — Спрашивает он в пустоту, оставляя шкаф приоткрытым.       Валентин поворачивается назад и подходит к заправленному дивану, опускаясь на колени.       — Она же под диваном? Да? Вроде ж сюда прятал, надо только разложить.       Приложив значительные усилия, он приподнимает диван, открывая обзору нижний отсек, по обычаю предназначенный для постельного белья или других бытовых принадлежностей, и с щелчком закрепляет в раскрытом положении. Однако ничего из этого не было, лежала та самая спортивная сумка, а рядом с ней — пара блокнотов, дневник, всякая канцелярия, маленькая коробочка и аптечка. Валентин достает сумку, попутно расстегивая молнию и укладывая ее поудобнее на пол, и складывает свои жалкие пожитки из дивана.       Оставляет сумку и возвращается к изначальной цели поиска. Вряд ли мать положила бы это в шкаф с одеждой.       Он встает и подходит к комоду. Всего три ящика. Валентин, слегка наклонившись, открывает верхний. Там находится цела куча всего: какие-то таблетки, градусник, игральные карты, дешевая бижутерия и старые фотографии, каждую из которых он взял, осмотрел, а после положил на верх тумбы. Следом он открыл средний, что был практически пустой, — там лежали одни бумажки. Вот тут он заострил свое внимание на них и с необыкновенной тщательностью вчитался в каждую строчку и штамп, если он есть. Весьма тяжело найти необходимые документы среды несортированной кипы таких. Просмотрев каждый, он отложил все, что подходят и, вероятно, понадобятся для обустройства на новом месте в будущем. Взяв и документы, и фотографии, на которых он был запечатлен, Валя аккуратно положил их в сумку.       Далее необходима одежда. Валентин подошел к другому шкафу и раскрыл его. Пустым взглядом он пробежался по содержимому: какие-то кофты, футболки, платья, висящие на вешалках, и другое барахло. Ничего из одежды Валентина. Видимо мать в порыве очередной истерики вновь вспомнила о нем. В памяти всплыли многочисленные ссоры, преимущественно вызванные ее недовольством касательно всего, что связано было с единственным сыном. Именно поэтому, возможно, она и выбросила его вещи.       В который раз это происходит? Ничего, это можно пережить, если он сейчас поставит точку в любых отношениях с ней и уйдет, станет свободным. Остается лишь взять что-то из вещей матери, все равно она не вспомнит и не поймет, что что-то пропало. Да и его отсутствие долго не будет замечать.       Валентин достает теплую темно-красную водолазку, две футболки, относительно длинные шорты и зимние штаны. Все это он откладывает в сторону и, наклонившись, вытаскивает коробку. Открыв ее, Валентин осматривает имеющиеся носки на наличие минимальной опрятности и вынимает четыре пары. Поднимается на ноги, подбирает всю одежду и тащит ее на диван.       На улице холодно — надо переодеться, ведь неизвестно: сколько времени он проведет снаружи, прежде чем что-нибудь придумает. Быстро сдергивает с себя свитер и надевает водолазку, что на нем буквально висит из-за неподходящего размера. Сев на диван, он берет носки, что потеплее, и натягивает на холодные босые ноги. Встает и складывает оставшуюся одежду.       От всех его действий так и отдает нетерпением, нервозностью и даже некоторым внутренним воодушевлением от происходящего, что виднеется в дерганности и торопливости его движений. Все становится слишком быстрым, давя не только физически, но и морально. Мысли вновь путаются, и все силы уходят на жалкие попытки стабилизировать их, как и адреналин, нещадно бьющий по мозгам и дарующий энергию в долг пустому, слабому телу.       Валентин застывает так же, как милые олени с большими черными глазами на трассе перед движущейся машиной. Из обрывков ускользающих мыслей, что с практически непосильным для его истощенного состояния трудом, он осознает свою чрезмерную взвинченность. Становится вновь страшно от бессилия перед своим состоянием: невозможностью исправить самого себя или хотя бы уменьшить напор эмоций, льющихся из него без конца, которые нельзя чем-либо заткнуть.       В такие моменты так хочется, чтобы хоть кто-то пришел, врезал ему. Чтобы кто-нибудь бил его, пока он не успокоится или хотя бы не заткнется. Или же как его дорогой друг однажды сделал: насильно запихал несколько таблеток успокоительного, ведь Валентин, видите ли, сам себя довел до истерики и успел покалечиться. А после ему довольно долго читали нотации, вытягивая из него причину случившегося.       Головокружение постепенно нарастает, и Валентин медленно оседает на пол, положив голову и руки на диван. Никто сейчас ему не поможет. У него спирает дыхание до боли в груди, что, может быть, даже не реальна. Он дрожит в отчаянных попытках восстановить дыхание, но безудержный, почти доходящий до безумия страх мешает этому и препятствует адекватному восприятию реальности. От удушения становится жарко.       Валентин переворачивается, принимая сидячее положение, в панике одергивает рукав водолазки вместе с митенкой и начинает расчёсывать левую руку. Пробегается взглядом по комнате в попытке перенести собственное внимание на что-либо и останавливается на часах — на секундной стрелке, бегущей по кругу без остановки.       Боль постепенно отрезвляет, и отвлеченное внимание способствует облегчению общего состояния: дыхание понемногу выравнивается, координация также возвращается. Становится легче, но страх так и не ушел.       Валентин замирает в одном положении, сидя на полу и приобнимая себя за локти. Руку он расчесал до ярко выраженных красных полос — хорошо, что длинные рукава это скроют. Но боль перестает чувствоваться, хочется сдавить руку посильнее, чтобы стало еще легче. Так он хотя бы смог испытать некоторое наслаждение, но ему все еще страшно даже двинуться: не хочется, чтобы это произошло повторно.       Прошло по меньшей мере минут десять, прежде чем он окончательно пришел в себя и, наконец, встал, попутно поправляя одежду, что оказалась довольно-таки помятой после случившегося. Повернувшись обратно к дивану, он взял свитер и надел его поверх водолазки. Затем из кармана спортивок достал раскладной нож с весьма острым лезвием —, видимо, его недавно заточили — и вместе с остальными вещами засунул в сумку, сразу застегнув ее.       Валентин взял сумку и, слегка пошатываясь, побрел в сторону прихожей. Он, проходя мимо кухни, вновь взглянул в ее сторону. Картина практически не изменилась, разве что мужчина уже спал не на стуле, а на полу. Видимо, шум все-таки кого-то привел в сознание, правда ненадолго.       И вот он ступает в прихожую, что немного отличается от всей квартиры относительными порядком и чистотой: на полу нет ни единой бутылки или иного подобного мусора, обувь не разбросана, верхняя одежда весит на крючках, а шарф с шапками лежат у входной двери на тумбе, над которой висит большое овальное зеркало с металлической резной окантовкой.       Он быстро отводит от него взгляд, кладет рядом сумку и подходит к вешалке, снимая прохудившуюся ветровку и сразу ее надевая. Подходит к тумбе, берет свой единственный шарф, подаренный ему на один из праздников года два назад, и закутывается в него как можно сильнее, чтобы не промерзнуть в край, когда он выйдет на улицу. Надевает серую шапку, которая, вероятно, и была предназначена для осени или весны. Поверх митенок Валентин натягивает шерстяные перчатки, совсем новенькие. А ведь их недавно ему тетя Люда подарила, сказав: "Ну хотя б ты, Валюша, ручки побереги. Сам-то маленький, худенький; ишь замерзнешь быстро!"       Валентин и раньше не любил зеркала. Почти каждый раз на него находила странная, исходившая откуда-то из глубины тревога, которая с первого взгляда казалась лишь секундным помутнением. Он отрицал: принимал это вязкое и липкое чувство за что-то иное, что-то более приземленное, внушал, что зеркала не могут так влиять на него. Другие ведь не испытывают такого? Обычно он попросту игнорировал любые отражения, решив, что так будет проще.       Теперь же Валентин реже смотрится в зеркала: чаще они вызывают лишь отвращение или страх.       Но сейчас в прихожей хотелось попрощаться со всем, с чем он когда-либо был связан. Накатывалась легкая тоска: он и раньше сбегал из дома, но всегда возвращался через несколько суток или же неделю. Он знал, что вернется. Однако сейчас он решил окончательно: надо уйти, и уйти навсегда.       Валентин в который раз сомневается в своих наблюдениях. Из-за чего и задается вопросом: почему же он избегает их? В них же нет ничего, что могло бы заставить испытывать те чувства. Взгляд задерживается на собственном отражении. На него в ответ смотрит низкий подросток, выглядящий явно младше своих лет. Каре-зеленые глаза, уголки которых слегка приподняты, выражают смесь настороженности с любопытством. Тонкие, немного бледные губы плотно сжаты, а брови постепенно сводятся к переносице. Непослушные темно-русые волосы, вьющиеся локонами разной длины, торчат из-под шапки, но все еще почти достают до плеч. Местами виднеются черные и осветленные пряди. Металлический блеск пирсинга брови спустя столько времени с его прокола уже не кажется чем-то необычным или из ряда вон выходящим, как считают окружающие люди — преимущественно взрослые. Он слегка щурится, осматривая себя в пределах, возможных для данного ракурса.       Отражение постепенно плывет перед глазами. Все начинается с заднего плана, что не бросается в глаза и не препятствует общему изображению. Как только это становится достаточно заметным, само отражение не просто начинает плыть: оно искажается, деформируется. Это уже не он, это нечто некрасивое и неправильное. Что-то что лезет под кожу, вызывая противные мурашки и легкий спазм в руках. Валентин опомнился, именно поэтому он и не любил зеркала. Именно поэтому избегал их. Это искаженное отражение его же вызывает лишь страх.       Руки начинают дрожать, а его самого легонько потряхивать. Он не может оторвать взгляд от зеркала, пробегаясь от одного искривленного элемента к другому. Страх перерастает в злость. Почему это происходит? Почему все обязательно должно привести к этому?       Валентин хватает первое, что попадается под руку, и с размаху ударяет этим по зеркалу. Стекло разбивается вдребезги, сопровождаемое громким звуком. Одна часть осколков падает на тумбу, а другая большими кусками остается в металлической раме.       Взгляд наконец-то отрывается от отражения, которое, очевидно, исчезло вместе с упавшими осколками. Ладонь разжимается после странного приступа агрессии, и несчастная жертва стала очевидна — старая деревянная расческа, что весьма успешно приземлилась на пол к осколкам.       Осознание своих действий приходит почти сразу. Знал же, что не стоит долго смотреть в зеркало, но все равно уперся и опять пытался сделать вид, что в этот раз все будет по-другому. Не как в прошлые разы. Хотя, если честно признаться, раньше не доходило до подобного. Разве что он бился рукой обо что-то, но не ломая это, или успевал отвести взгляд.       Ему надо поторопиться. Валентин открывает ящик тумбы и достает свои ключи от квартиры. Хватает сумку поудобнее, быстро подходит к железной входной двери и, прицелившись в замочную скважину, с все еще слегка дрожащими руками отпирает ее.       Дверь открывается.