Сердце расколотого мира

Три дня, проведенные на джонке «Летящая по ветру», стали для Атайры временем мучительной и непривычной перезагрузки. Восемь лет её жизнь была подобна натянутой тетиве: либо ты бежишь, либо тебя преследуют, либо ты затаилась в норе, ожидая, пока опасность минует. Здесь же, на мерно покачивающейся палубе старого судна, время словно замедлило свой бег, превратившись в густой, тягучий сироп. Река Эридан несла их на запад, величественная и неторопливая, как сам ход истории. Её мутно-зеленые воды омывали бесконечные рисовые террасы, поднимающиеся по склонам холмов гигантскими лестницами, по которым ступали великаны. Мимо проплывали рыбацкие деревни на сваях, похожие на стайки диковинных птиц, присевших отдохнуть на водную гладь. А ближе к берегу подступали стены бамбука — такие высокие и плотные, что они заслоняли собой весь горизонт, превращая реку в зеленый коридор, ведущий в неизвестность. Воздух здесь, вверх по течению от приморского Талассара, был совершенно иным. Он утратил соленую терпкость и запах дешевых рыбных потрохов, которыми пропахли трущобы. Теперь он пах влажной, плодородной землей, готовой к посеву, нежной зеленью молодого риса и тяжелым, дурманящим ароматом цветущего лотоса. Этот запах, казалось, проникал в самые легкие, вымывая из них копоть и пыль прошлой жизни. Атайра почти привыкла к этому новому существованию. Привыкла к мерному покачиванию палубы, которое поначалу вызывало легкую тошноту, а теперь убаюкивало, словно колыбель. Привыкла к крикам обезьян в прибрежных лесах, к плеску воды за бортом, к свисту ветра в парусине. Привыкла к мысли, что за её спиной нет погони. Пока нет. Ран появлялся на палубе каждый день, словно по расписанию, установленному самим солнцем. Он приносил еду — простую, но сытную: лепешки, вяленое мясо, пресный рис с овощами. Садился рядом, прислонившись спиной к борту, и молчал. Иногда они перекидывались парой фраз. О том, что небо на западе сегодня особенно ясное. О проплывающем мимо древнем храме, полускрытом лианами. О том, не стоит ли им прикупить пресной воды на ближайшей стоянке. Но большую часть времени они просто существовали рядом. И Атайра, к своему немалому удивлению, поймала себя на мысли, что это молчание не тяготит. Оно не было тем тяжелым, давящим безмолвием, которое возникает между врагами или чужими людьми. Оно не походило и на то нервное, фальшивое молчание, когда знакомые из вежливости пытаются придумать тему для разговора. Это было молчание-доверие. Молчание двух людей, которые знают цену словам и не нуждаются в пустой болтовне. Впервые за восемь лет, с того самого дня, когда её мир рухнул, превратившись в пепел, рядом с Атайрой был человек, который ничего от неё не требовал. Он не пытался залезть к ней в душу, выведать тайны или использовать её в своих целях. Он не хотел её убить, как те, кто охотился за ней. И не пытался обокрасть, как те, с кем она делила притоны Талассара. Он просто был рядом. Она наблюдала за ним украдкой, когда думала, что он не видит. Видела, как он помогает матросам выбирать снасти — делает это ловко и умело, словно вырос на корабле, но в его руках чувствовалась не привычка рыбака, а скорее природная ловкость и желание быть полезным. Видела, как он легко находит общий язык с Тай-Лином, обсуждая торговые пути и цены на экзотические товары в устье Эридана. И видела, как он смотрит на закат. В этом взгляде была та самая тихая, глубинная грусть, которую Атайра так хорошо знала по собственному отражению в мутной воде каналов. Это была не просто меланхолия. Это была тоска по чему-то утраченному, по иной жизни, которая могла бы быть, но не случилась. Взгляд человека, который несет на своих плечах невидимый груз. Вопросы роились в её голове, как москиты над болотом. Кто он? Почему этот человек с руками воина и глазами поэта путешествует один по опасным рекам? Почему ему, явно не бедному, судя по качеству одежды и оружия, нужна попутчица, умеющая драться? Почему он не боится её, хотя должен был бы, учитывая её репутацию в Талассаре? Атайра давно научилась не задавать вопросов. В её мире вопросы вели к ответам, а ответы, как она знала по горькому опыту, слишком часто вели к смерти. Люди умирали от правды. Ложь же была мягкой периной, на которой можно было выспаться и прожить еще один день. Поэтому она молчала, позволяя реке и времени течь своим чередом. На четвертый день пути идиллия закончилась. Тай-Лин, хмурый и озабоченный, объявил, что им нужна внеплановая остановка. — Снасти менять надо, — коротко бросил он, кивая на потрепанный ветрами такелаж. Старый купец, чья джонка была его домом и единственным богатством, не любил непредвиденных трат, но рисковать в верховьях реки, где течение было быстрее, а пороги коварнее, не мог позволить себе даже он. — В следующем городе встанем на ночь. Там и починимся. И припасы заодно пополним. Город назывался Тхань-Хо. Он стоял на слиянии Эридана и небольшой, но быстрой речушки Тха, в стратегически важном месте, где старая Императорская дорога из Торвениса раздваивалась: одна ветка уходила на север, в суровый Драккар, край вечных снегов и воинственных кланов, другая вела на запад, к пологим перевалам Валинора, земле философов и торговцев. Когда джонка, скрипя деревянным корпусом, причалила к старым, поросшим мхом деревянным мосткам, солнце уже тяжело клонилось к закату, окрашивая воду в расплавленную медь, смешанную с кровью. Тень от прибрежных холмов стремительно удлинялась, поглощая город. Тхань-Хо встретил их плотной стеной запахов: острого соуса из ферментированной рыбы, жареной лапши с имбирем, сладковатого дыма угольных жаровен и терпкого аромата дешевого рисового вина, которым местные заливались после трудового дня. Шум вечернего рынка доносился до причала приглушенным гулом, как рёв далекого водопада. — Хочешь сойти на берег? — спросил Ран, появляясь за её спиной бесшумно, как бесплотный дух. Атайра внутренне усмехнулась. Немногие могли подкрасться к ней так, чтобы она не заметила. В Талассаре это умение стоило жизни. Он же делал это каждый раз с пугающей легкостью. Ей пришлось признать, что он либо прирожденный разведчик, либо прошел такую же суровую школу выживания, как и она сама. — Посмотреть на местные достопримечательности? — она чуть повела плечом, не оборачиваясь. Голос её звучал ровно, но внутри уже зашевелился старый, въевшийся в плоть инстинкт: будь настороже. — Посмотреть, как торгуют краденым на ночном рынке, — в его голосе явственно послышалась усмешка. — Говорят, здесь лучшие фальшивомонетчики к западу от Эридандара. Печати ставят такие, что сам Императорский казначей не отличит. Это было неожиданно. Он словно прочитал её мысли, или, что вернее, угадал тот тип информации, который мог быть ей интересен. Атайра наконец медленно повернулась и встретила его взгляд. Темный, спокойный, с легким, чуть заметным вызовом. — Ты предлагаешь воровке пойти на рынок фальшивок? — спросила она, нарочно сделав ударение на слове «воровка». Она хотела увидеть его реакцию, проверить, не дрогнет ли он, не изменится ли в лице при столкновении с реальностью её ремесла. — Я предлагаю спутнице выйти на берег и размять ноги, — поправил Ран, не моргнув и глазом. — А уж что она там увидит... что сочтет нужным прикупить на память... это её личное дело. Меня это не касается. Он давал ей свободу. Не осуждал, не пытался наставить на путь истинный, не читал моралей. Просто признавал её право быть той, кто она есть. Это было... непривычно. И, как ни странно, приятно. Она кивнула. Почему бы и нет? Четыре дня на воде, даже такой спокойной, начинали действовать на нервы даже ей, привыкшей к тесным и вонючим норам. К тому же, Тхань-Хо мог предложить не только фальшивые монеты, но и свежие новости. А новости в её деле были той же валютой, что и золото.

***

Ночной рынок Тхань-Хо, известный в округе как «Рынок Теней», оказался именно таким, как описывал Ран, и даже лучше. Это был настоящий лабиринт, вырезанный в каменном чреве старого города. Узкие, кривые улочки, мощенные грубым камнем, были накрыты сверху сплошным пологом из старых, штопаных-перештопаных тентов. Под ними, на разной высоте, горели тысячи бумажных фонариков — красных, желтых, оранжевых. Их свет создавал причудливую игру теней, делая лица прохожих то зловещими масками, то ангельскими ликами. Воздух здесь был густым и плотным, как похлебка. Он состоял из десятков запахов, смешанных в немыслимую, но почему-то не отталкивающую смесь. Пахло жгучим перцем и сладкой патокой, потом множества немытых тел и дешевыми благовониями — сандалом и пачулями, которыми торговцы пытались перебить запах несвежего товара. Гомон стоял невообразимый: продавцы выкрикивали цены, покупатели торговались с яростью гладиаторов, где-то играла примитивная музыка на гуслях и свирелях, и всё это перекрывал звон медных монет, падающих в деревянные чаши. Здесь продавали всё, что можно было украсть, переделать или подделать. Шелк из Валинора, тонкий, как паутина, но, судя по тому, как нервно озирался по сторонам продавец, явно не дошедший до своего законного владельца. Оружие из Драккара — тяжелые, грубо отделанные клинки, которыми настоящий воин побрезговал бы, но которые охотно брали наемники, ценящие в оружии только одно качество — способность убивать. Амулеты из Обайда, якобы благословленные самим Великим Солнцем и защищающие от любого зла. На поверку они оказывались дешевыми стекляшками на гнилой бечевке, но паломники с севера, наивные и доверчивые, покупали их мешками. Атайра шла сквозь толпу, привычно сканируя пространство. Её глаза, натренированные годами выживания, выхватывали из людского водоворота нужные детали: кто слишком долго смотрит, у кого руки лежат не там, где нужно, кто слишком нервно сжимает кошель. Ран держался рядом, чуть позади и справа — идеальная позиция для прикрытия. Она отмечала про себя, что двигается он в толпе с той же текучей грацией, что и она: не задевая никого, не привлекая внимания, но при этом успевая видеть всё, что происходит впереди и по бокам. Его плечи были расслаблены, но Атайра знала цену такой расслабленности. Это была поза хищника, который не видит непосредственной угрозы, но готов в любой момент превратиться в сжатую пружину. Интересно, снова подумала она. Очень интересно. Она уже хотела спросить, откуда у простого путешественника, пусть даже и неплохо владеющего мечом, такие глубокие навыки полевой работы, как вдруг её внутренний сторож, тот самый, что спасал ей жизнь не раз и не два, забил тревогу. Взгляд. Кто-то смотрел на них. Не просто скользнул рассеянным взглядом по толпе, как это делают сотни прохожих, а именно смотрел — цепко, профессионально, холодно оценивая, как мясник оценивает тушу. Атайра не повернула головы, не изменила ни скорости, ни направления движения. Она лишь чуть заметно сместилась влево, используя Рана как естественное прикрытие, и, скосив глаза, боковым зрением рассмотрела наблюдателей. Двое мужчин в неприметных серых дорожных одеждах. Они стояли у лотка с дешевой глиняной посудой, делая вид, что торгуются с продавцом за грошовый горшок. Но их глаза... их глаза не смотрели на горшок. Они были прикованы к Рану. Они следили за каждым его движением, изучали походку, наклон головы, то, как он держит руки. Атайра узнала эту повадку. Эту особую, хищную сосредоточенность. Так смотрят охотники на людей. Так смотрят те, кто привык выслеживать и брать добычу. Сердце её на секунду сбилось с ритма, но тут же успокоилось, перейдя в боевой режим. Адреналин тонкой струйкой влился в кровь. — Ран, — тихо сказала она, не повышая голоса и не разжимая губ, словно чревовещатель. — Не оборачивайся. За нами следят. Двое. Серые одежды. У лотка с горшками, на девять часов от нас. Он не вздрогнул. Даже дыхание его не сбилось, плечи не напряглись. Только чуть заметно кивнул, давая знак, что понял и принял информацию к сведению. Выдержка у него была железная. — Твои знакомые? — спросила она, продолжая идти, как ни в чем не бывало. — Нет, — ответил он так же тихо, почти не разжимая губ. — Но они явно знают меня. — Откуда? — Хороший вопрос. И ответ на него мне очень не нравится. Они свернули в ближайший переулок, который был темнее основного прохода и где народу было заметно меньше. Атайра вела их намеренно — туда, где можно было если не принять бой, то хотя бы оценить силы противника и свои возможности для маневра без лишних свидетелей. Ран понял её манёвр без единого слова, подстроился под её шаг, держась так, чтобы прикрывать ей спину. Сзади, почти сразу после того, как они свернули, послышались быстрые, почти бесшумные шаги. Профессионалы. Они не бежали, а шли очень быстрым шагом, не производя лишнего шума. Это была не городская стража, привыкшая топать сапогами. И не случайные грабители, которые нападают с пьяным криком. Это были люди, знающие толк в своем кровавом ремесле. — Впереди тупик, — предупредил Ран, бросив быстрый взгляд вперед. Он успел заметить, что переулок упирается в высокую каменную стену. — Знаю, — отрезала Атайра. Тупик был ей нужен. В узком пространстве численное преимущество не так важно. Она вывела их в небольшой дворик-колодец, заваленный пустыми рассохшимися ящиками, старой утварью и битой черепицей. Фонари сюда почти не доставали, только узкая полоска лунного света серебрила края крыш, оставляя дворик в глубокой тени. Идеальное место для засады. Или для разговора. — Стойте, — скомандовала она, резко разворачиваясь на месте и доставая из-под плаща свои короткие клинки. Они тускло блеснули в темноте, отразив далекий свет луны. Преследователи вышли из тени переулка. Двое. Оба в сером, оба с короткими мечами на поясах — удобное оружие для боя в городских стесненных условиях. Лица их были скрыты глубокими капюшонами, видны только жесткие линии скул, плотно сжатые губы и подбородки, покрытые щетиной. Профессионалы, не желающие светить лицами. — Нам нужен тот, кто с тобой, девчонка, — сказал тот, что слева, грубым, прокуренным голосом, в котором чувствовалась власть и привычка приказывать. — Отойди в сторону, и останешься жива. Нам до тебя дела нет. Атайра услышала, как за её спиной Ран сделал полшага вправо, открывая себе пространство для маневра и уходя из-за её спины, чтобы не мешать ей двигаться. Он не прятался за неё. Он готовился драться рядом с ней. Это было неожиданно и... правильно. «Интересный человек», — снова подумала она, чувствуя, как холодная решимость разливается по жилам. — А если не отойду? — спросила она, и голос её прозвучал в тишине дворика красиво и холодно, как журчание зимнего ручья подо льдом. — Тогда умрешь с ним вместе. Ответом ему был свист рассекаемого воздуха. Атайра не стала ждать, пока договорит эхо его последнего слова. Она рванула вперед, как выпущенная из арбалета стрела, используя фактор внезапности, который был сейчас полностью на её стороне.

***

Бой в темноте — это не танец и не красивая хореография из легенд и баллад, которые поют слепые сказители на ярмарках. Это грязь, кровь, хриплое дыхание, липкий страх и инстинкты, обостренные до предела. Здесь нет места красивым стойкам и изящным финтам. Здесь есть только скорость, смерть и милосердная тьма, скрывающая ужас происходящего. Атайра работала двумя короткими клинками, которые были продолжением её рук. Первому противнику, тому самому, с прокуренным голосом, она полоснула по предплечью, заставив его выронить меч. Кровь брызнула теплой струей, но он даже не вскрикнул, только зло выдохнул сквозь зубы. Она тут же ушла в перекат по грязным камням, уходя от тяжелого рубящего удара второго наемника, который цедил ей в голову. Удар пришелся в пустоту, только высек искры из булыжников мостовой. Вскочив на ноги, она краем глаза увидела Рана. И то, что она увидела, заставило её сердце на долю секунды пропустить удар, а потом забиться с удвоенной силой — не от страха, от изумления. Он двигался не так, как дерутся купцы, защищающие свой товар. Не так, как наемники, привыкшие к рубке на мечах. Он двигался как воин элитной школы. Как тот, кто с детства учился убивать, впитывая это знание с молоком матери. Его оружием был тонкий клинок, который он извлек из ножен под туникой. Это было не грубое солдатское лезвие, а произведение искусства — изящный, чуть изогнутый меч из дамасской стали, который гибко вибрировал в воздухе, послушный малейшему движению кисти. Он работал им как продолжением собственного тела — не размашисто, не грубо, а колющими, экономными, смертоносными ударами. Он целил в незащищенные доспехом места: в подмышки, в горло, в пах, в подколенные сухожилия. Каждое его движение было выверено, точно рассчитано и невероятно быстро. Это был танец смерти в исполнении истинного мастера. Второй противник, тот, который остался без меча, тем временем наседал на Атайру. Он был крупнее, сильнее и тяжелее её, но медленнее, и это давало ей преимущество. Она использовала это безжалостно, уворачиваясь от его тяжелых выпадов и нанося быстрые, режущие удары по его ногам и рукам. Кровь пятнала его серые штаны, брызгала на камни, смешиваясь с вековой грязью и мусором. Он рычал от злости и боли, но не сдавался, понимая, что отступать некуда. — Кто вас послал? — выдохнула она, уходя от очередного размашистого удара, который разрубил бы её надвое, попади он в цель. Противник не ответил. Только зло рыкнул и снова рубанул мечом, целясь ей в голову, вкладывая в удар всю свою ярость и силу. Атайра пригнулась, уходя вниз, и в тот момент, когда его меч со свистом пронесся над её макушкой, она сделала подсечку, ударив ногой по его опорной лодыжке. Он рухнул наземь, как подкошенный дуб, с грохотом и проклятием. Она мгновенно оказалась сверху, приставив острие клинка к его горлу, надавив так, что выступила капля крови. — Сдохни, сука, — прохрипел он, глядя на неё с лютой ненавистью. В его глазах не было страха, только злоба и готовность принять смерть. — Позже, — холодно ответила она и резко нажала большим пальцем на нервный узел у него на шее, чуть ниже уха. Паралич, не смерть. Его глаза закатились, тело обмякло, и он потерял сознание, превратившись в тяжелый, безвольный мешок с костями. Она обернулась как раз вовремя, чтобы увидеть финальную сцену поединка Рана. Его противник, истекающий кровью из нескольких колотых ран, уже не мог сопротивляться. Ран сделал обманное движение, заставив того открыться, и точным ударом рукояти меча в висок отправил его в глубокий нокаут. Наемник рухнул ничком, даже не вскрикнув. Ран, тяжело дыша, уже связывал ему руки его же собственным поясом. Их взгляды встретились в темноте дворика. Оба тяжело, хрипло дышали, оба были в крови — на этот раз, кажется, только чужой. Атайра чувствовала, как адреналин пульсирует в висках, как дрожат от напряжения мышцы. Ран выглядел не лучше — пот заливал его лицо, смешиваясь с пылью, но глаза его были ясны и спокойны. — Ты... — начала она, не зная, что именно хочет сказать. Вопросов было слишком много. — Потом, — резко оборвал её Ран, подходя к ней и быстро оглядывая её с ног до головы. — Ты цела? Кровь не твоя? — Не моя, — машинально ответила она, всё ещё находясь под впечатлением от увиденного. — Хорошо. Уходим. Сейчас же. — Он говорил тоном, не терпящим возражений, тоном человека, привыкшего принимать решения в критических ситуациях. Она кивнула. Он был прав. На шум драки могли сбежаться зеваки или, что еще хуже, городская стража. А объяснять стражникам, почему она, девушка с лицом, которое вполне могли запомнить по каким-нибудь старым листовкам, прирезала двоих в темном переулке, ей совсем не хотелось. Это было бы верхом глупости. Она подхватила того, кто потерял сознание от её укола, взваливая его на плечо с ловкостью, которую дают годы воровской жизни, когда приходится таскать тяжести. Ран, не говоря ни слова, поднял второго, взвалив его на себя с силой, которая никак не вязалась с его изящным сложением. — В лодку? — коротко спросила она, уже направляясь к выходу из дворика, выбирая самый темный и короткий путь к причалу. — В лодку, — подтвердил он, следуя за ней. Они побежали. Двое, нагруженные бессознательными телами, бесшумными тенями скользили по ночным закоулкам Тхань-Хо, оставляя за собой только запах пота и крови.

***

В маленькой плоскодонной лодке, привязанной к корме «Летящей по ветру» и служившей для сообщения с берегом, было не просто тесно — было не повернуться. Связанные по рукам и ногам пленники, которым в рот затолкали кляпы из собственных же тряпок, лежали на дне, мыча и пытаясь принять хоть сколько-нибудь сносное положение. Атайра и Ран сидели друг напротив друга на узких деревянных банках, и полная луна, выплывшая из-за облаков, безжалостно освещала их лица, забрызганные чужой кровью. Некоторое время они молчали, восстанавливая дыхание и приводя мысли в порядок. Слышно было только тяжелое дыхание, плеск воды о борта лодки да приглушенное мычание пленников. Наконец Атайра подняла глаза на Рана. Взгляд её был тяжелым, как гранитная плита. Голос, когда она заговорила, звучал обманчиво ровно, но внутри у неё всё кипело от смеси гнева, любопытства и разочарования. — Кто ты? — спросила она. Это был не просто вопрос. Это было требование. — Не смей врать. Я видела, как ты дрался. Так не дерутся купцы, путешественники или искатели приключений. Так дерутся люди, которых с детства учили убивать. Во дворцах. Или в школах. Выбирай, что ближе к правде. Ран молчал долго. Он смотрел на пленников, ворочающихся на дне лодки, на темную воду за бортом, на свои руки, всё ещё испачканные кровью. Он словно взвешивал что-то внутри себя. Атайра ждала, готовая к любой лжи, к любой отговорке. — Я не могу тебе сказать, — ответил он наконец. Голос его звучал глухо, с незнакомой раньше ноткой — то ли вины, то ли глубокого сожаления. Это было признание поражения, но не перед ней, а перед обстоятельствами. — Не можешь или не хочешь? — уточнила она, сжимая кулаки так, что ногти впились в ладони. — И то, и другое. — Он поднял на неё глаза. — Правда может быть опаснее любого меча, Атайра. Особенно для того, кто её узнает. Я не хочу подвергать тебя этой опасности. Не сейчас. Не здесь. Атайра горько усмехнулась. Она привыкла к лжи, к тайнам, к тому, что каждый встречный — либо враг, либо будущий труп. Но почему-то именно сейчас, именно от него, от человека, который молча сидел с ней рядом все эти дни, ей до дрожи хотелось услышать правду. Просто одну, единственную правду. — Ты подверг меня опасности в тот самый миг, когда я ступила на твою лодку, — сказала она тихо, но в тишине ночи каждое её слово звучало как удар колокола. — Эти люди пришли за тобой. Я сегодня могла умереть из-за твоих секретов. И я имею право знать, из-за чего именно я рискую своей шкурой. Он вздрогнул, словно от пощечины. В его глазах мелькнуло то, чего она никак не ожидала увидеть — боль. Настоящая, глубокая боль. — Я знаю, — он поднял на неё глаза, и в лунном свете они казались черными бездонными озерами, в которых тонули звёзды. — И мне жаль. Правда, мне очень жаль. Я бы всё отдал, чтобы этого не случилось. Но если бы я мог сказать тебе... я бы сказал. Не сейчас. Поверь мне, не сейчас. — А когда? — прошептала она. Он не ответил. Только покачал головой, и этот жест был красноречивее любых слов. Они сидели в тягостной тишине, пока лодка медленно скользила к темному силуэту джонки. Где-то вдалеке всё ещё шумел ночной рынок, но здесь, на воде, было удивительно тихо, только весла мерно погружались в воду, поднимая фосфоресцирующие брызги. — Тот приём, — вдруг сказал Ран, нарушая молчание. Голос его звучал непривычно, словно он пытался навести мост через пропасть, которая только что между ними разверзлась. — Когда ты нажала ему на шею, и он отключился, как светильник, в котором кончилось масло. Я такого раньше не видел. Где ты научилась? Атайра усмехнулась — без тени веселья, горько и устало. — В Талассаре, если хочешь выжить, приходится учиться многому. У хороших учителей. Тех, кто знает, что человеческое тело — это карта, на которой нанесены дороги к боли, параличу и смерти. Полезное знание для девочки, которая ночует в подворотнях. — Учителя были хорошие? — мягко спросил он. — Были. Пока не умерли. — Она помедлила, чувствуя, как старая, затянувшаяся коркой рана снова начинает ныть. — В этом городе хорошие учителя долго не живут. Или они становятся плохими, или их убивают. Мои выбрали второе. Он кивнул, принимая ответ. Не стал расспрашивать подробнее, не стал выражать пустое сочувствие. И за это она была ему благодарна. Ложное сочувствие она ненавидела больше, чем открытую вражду. — Спасибо, что осталась, — сказал он вдруг, глядя ей прямо в глаза. — Там, в переулке. Они давали тебе шанс уйти. Ты могла просто отойти в сторону, и они бы не тронули тебя. Большинство на твоем месте так бы и сделало. Спасало бы свою шкуру. Атайра помедлила с ответом. Она и сама задавала себе этот вопрос: почему не ушла? Разум кричал: беги, это не твоя война. Но какая-то другая часть её существа, та, что она считала давно умершей и похороненной под обломками прошлого, приказала ей остаться. — Я подумала, — ответила она наконец, стараясь, чтобы голос звучал легко и цинично. — Но потом решила, что ты должен мне проезд до Валинора. Умирать, не доплыв, было бы крайне расточительно с моей стороны. Ты же знаешь, мы, воры, народ расчетливый. Он усмехнулся — искренне, тепло, и эта неожиданная усмешка сделала его лицо совсем другим. Оно потеряло свою холодную, отстраненную красоту и стало молодым, почти беззащитным, человеческим. — Ты не похожа на тех, кто заботится только о выгоде, Атайра. Совсем не похожа. — Ты меня плохо знаешь, — возразила она, отводя взгляд. — Может быть, — он не отвел взгляда, продолжая смотреть на неё с каким-то новым, изучающим выражением. — Но я хочу узнать. Между ними снова повисла тишина, но теперь она была другой. Не тяжелой, не враждебной, не напряженной. Это была та редкая, драгоценная тишина, когда слова уже не нужны, когда два человека просто находятся рядом и этого достаточно. Луна поднялась выше, заливая реку серебряным светом, и в этом свете их лодка казалась крошечным островком посреди бескрайнего океана ночи.

***

На борту джонки их встретил хмурый Тай-Лин. Старый купец, который, казалось, спал с одним открытым глазом, уже ждал их у борта. Он глянул на бесчувственные тела пленников, на их окровавленную одежду, на обоих своих пассажиров, тяжело дышащих и забрызганных кровью, и только устало покачал головой, как человек, который повидал в своей жизни слишком много, чтобы чему-то удивляться. — Я ничего не видел, — коротко бросил он, сплевывая за борт. — Мой корабль — не место для драк и разборок. В трюме есть пустой отсек, где раньше держали соленую рыбу. Заприте их там. Доплывем до границы — выкиньте их в воду. Или оставьте на каком-нибудь острове. Мне, в общем-то, всё равно. Но если они очнутся и устроят бунт — я с вас за ущерб спрошу. Он развернулся и ушел в свою каюту, даже не обернувшись. Умный человек. Очень умный. Он знал, что неведение — лучшая страховка в опасных водах. Пленников, которые начинали подавать признаки жизни, заперли в указанном отсеке. Он и правда пропах рыбой так, что у Атайры защипало в носу, но для этой ночи сгодится и такое. Решили допросить их утром, когда все немного успокоятся и приведут мысли в порядок. Сейчас, на взводе после драки, от них можно было добиться только грубости или лжи. Атайра поднялась на палубу. Отмываться и переодеваться не хотелось. Хотелось просто стоять и смотреть на воду, на эту бесконечную, равнодушную реку, которая текла себе и текла, не обращая внимания на людские драмы. Луна поднялась уже высоко, заливая реку густым, почти осязаемым серебром. Тень от джонки длинной черной полосой тянулась по воде. Где-то в прибрежных джунглях перекликались ночные птицы, их крики были похожи на всхлипы и смех сумасшедшего. Эти звуки были единственным, что нарушало глубокую, почти осязаемую тишину. — Ты не спишь? — Ран появился рядом бесшумно, как всегда. Теперь это её не удивляло и не настораживало. Она даже перестала вздрагивать. Он протянул ей глиняную кружку, от которой шел пар. — Вот. Чай. Горячий, с мятой и медом. Тай-Лин сказал, это помогает от ночных кошмаров. Не знаю, помогает ли, но пить можно. Она приняла кружку, согревая о тёплые стенки внезапно замерзшие ладони. Странно, но после драки её всегда знобило. Словно тело выпускало наружу весь тот холод, который копился внутри во время схватки. Он стоял рядом, опершись на борт локтями, и смотрел туда же, куда и она. В бархатную черноту ночи, где звезды отражались в воде, создавая иллюзию второй вселенной внизу. — Тот приём... — начал он снова, возвращаясь к прерванному разговору. — Ты сказала, учителя научили. А родители? Атайра помедлила, делая глоток обжигающего чая. Никто не задавал ей таких вопросов. Никто не смел. В Талассаре расспросы о прошлом были признаком дурного тона, если только ты не собирался использовать это прошлое против человека. — Мать умерла, когда мне было десять, — сказала она наконец, глядя на звёзды. Голос её звучал ровно, без эмоций. Слишком много лет прошло. — Отца я не знала. Даже имени его не знаю. Мать никогда не говорила. — Мне жаль, — тихо сказал Ран. И в этих двух словах не было привычной фальши, которую она слышала от сердобольных торговок на рынке. Было простое, человеческое сожаление. — А твои? — спросила она, чувствуя, что теперь, после всего, что случилось, имеет право на ответную откровенность. Пусть даже не на правду, а на какую-то её тень. Он долго молчал. Потом ответил, всё так же глядя вдаль, на тёмный берег: — Отец жив. Он... влиятельный человек. У него свои, очень четкие и далеко идущие планы на мою жизнь. И они редко совпадают с моими собственными желаниями. Скажем так, мы редко смотрим в одну сторону. — Поэтому ты путешествуешь один? — спросила она, понимая, о чем он говорит. Давление семьи, давление долга, клетка, из которой хочется вырваться. — Поэтому я ищу... что-то другое, — он повернулся к ней, и в его глазах, освещенных луной, она увидела отблеск той самой тоски, которую замечала раньше. — Что-то настоящее. Свое. То, что выбрал я сам, а не то, что мне навязали с пеленок. Их взгляды встретились. В лунном свете его лицо казалось высеченным из благородного камня — красивым, четким, но при этом живым, с той внутренней борьбой и болью, которую она так хорошо знала по собственному отражению. — Я понимаю, — сказала Атайра. И это было чистой правдой. Они стояли так долго, пока чай в кружках не остыл окончательно, превратившись в терпкую, чуть горьковатую жидкость. Рядом. Вдвоем. Два одиночества, случайно встретившиеся на пути, который вёл неизвестно куда, но теперь уже не в полную пустоту. — Знаешь, — сказал Ран, когда луна уже начала медленно клониться к закату, прячась за верхушки прибрежных деревьев, — я рад, что ты тогда прыгнула в мою лодку. — Я прыгнула не в твою лодку, — машинально поправила Атайра, но в голосе её не было прежней колкости. — Я прыгала от стражников. Просто твоя оказалась ближе. — И всё равно оказалась здесь, — улыбнулся он той редкой, тёплой улыбкой. — Со мной. Она промолчала, но уголки её губ чуть дрогнули. Совсем немного. Впервые за многие годы. Это движение вырвалось помимо её воли, и она поспешила спрятать его, отвернувшись к воде. — Спокойной ночи, Атайра, — сказал Ран и, забрав у неё пустую кружку, бесшумно ушёл в свою каюту. Она осталась стоять у борта, глядя, как последний лунный свет тает в воде, и думала о том, что впервые за восемь лет, с того самого страшного дня, рядом с ней есть человек, которому она, кажется, начинает доверять. Не как союзнику по необходимости, а как... другу? Это слово показалось ей чужим и давно забытым. Опасное чувство. Смертельно опасное для того, кто живёт в тени. Но отчего-то такое тёплое.

***

Утром Тай-Лин, как ни в чём не бывало, принёс завтрак — тот же рис и вяленое мясо — и мрачно сообщил, что пленники очухались и устроили возню в трюме. — Один мычит, матерится, второй молчит, как рыба, — коротко доложил он, почесывая лысеющую макушку. — Ваши проблемы, господа хорошие, я в это не лезу. Чтоб к вечеру их на борту не было. Мне моя джонка ещё нужна, не хватало, чтобы её за укрывательство каких-то головорезов сожгли. Атайра спустилась в трюм первой. Ран ждал снаружи, у входа — они быстро и без слов договорились, что допрашивать будет она. Её методы были тише, эффективнее и не оставляли следов, которые могли бы привлечь ненужное внимание. В трюме пахло сыростью, старой рыбой и, что хуже всего, страхом. Этот запах Атайра научилась различать так же хорошо, как запах крови. Пленники сидели связанные, прислонённые к пустым бочкам из-под пресной воды. Тот, что покрупнее, с которым дралась Атайра, смотрел зверем — исподлобья, с ненавистью и вызовом. Второй, которого взял Ран, был бледен, трясся мелкой дрожью и старался не встречаться с ней взглядом. Очевидно, удар Рана не прошёл для него даром, и страх смерти уже поселился в его душе. — Доброе утро, — сказала Атайра своим красивым, чистым голосом, от которого у нормальных людей мурашки бежали по коже, а у тех, кто знал ей цену, поджимались хвосты. Она села на корточки напротив них, лениво поигрывая коротким клинком, который всё ещё носила под плащом. — Поговорим? Дело есть. — Пошла ты... — начал крупный, сплюнув сквозь зубы. Атайра не дала ему закончить. Быстрое, почти неуловимое движение — и клинок упёрся ему в бедро, чуть выше колена, войдя в плоть на полпальца. Не смертельно, но очень больно. Кровь сразу же закапала на грязный дощатый пол. — Я задала вежливый вопрос, — ласково сказала она, чуть надавливая на рукоять. — Поговорим? Крупный заскрипел зубами, лицо его покрылось испариной, но он упрямо молчал, глядя на неё с ненавистью. Зато второй, мелкий, не выдержал. Слова полились из него потоком, как вода из прорванной плотины: — Мы не знаем имени заказчика! Клянусь предками, всеми духами, клянусь своей смертью! Нам заплатили через посредника в Эридандаре! Сказали — взять того, кто с тобой, этого, высокого, и доставить в Эридандар живым или мёртвым! За живого обещали втрое больше! Клянусь предками, мы простые наёмники, нам сказали — сделаете дело, получите золото, мы и согласились! Мы не знаем больше ничего! Атайра слушала, не перебивая, внимательно изучая его лицо. Глаза, мимика, дрожание губ — всё говорило о том, что он не врёт. По крайней мере, в главном. Когда он закончил, задыхаясь от страха и быстрой речи, она повернулась к первому. — Он врет? Добавляет что-то от себя? Крупный молчал, глядя в сторону. Тогда Атайра чуть сильнее надавила клинком — из прокола выступила новая, более обильная кровь, тёмная, венозная. Крупный взвыл сквозь зубы, но сдержался. — Не врет, — выдавил он наконец сквозь стиснутые зубы. — Мы правда не знаем имени. Заказ пришёл из дворца, это всё, что нам сказали, когда нанимали. Из самого Эридандара. Сказали, работа важная, оплата высокая, а кто платит — не наше дело. — Из дворца? — переспросила Атайра, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Из какого дворца? — Из Эридандарского, дурёха, — выплюнул крупный, сверкнув глазами. — Мы из Торвениса, где ещё могут быть дворцы? Не в Драккаре же, среди этих медведей? Атайра замерла, переваривая информацию. Эридандар. Столица Торвениса. Дворец. Кто-то очень высокопоставленный, кто-то при дворе, хочет заполучить Рана. Живым или мёртвым. И этот кто-то имеет достаточно власти и денег, чтобы нанимать профессионалов, которые могут отследить цель за сотни лиг от столицы. Она посмотрела на пленников. Крупный смотрел с ненавистью и болью, мелкий — с животным страхом. Оба бесполезны. Простые исполнители, пешки в чужой сложной игре, которую ведут фигуры, скрытые от их глаз. — Вы свободны, — сказала она неожиданно, убирая клинок и выпрямляясь. Оба уставились на неё, не веря своим ушам. Даже крупный, корчившийся от боли, замер. — Что? — переспросил мелкий, думая, что ослышался. — Я сказала — вы свободны. — Атайра вытерла клинок о штанину крупного, небрежно, как тряпку. — Когда причалим к берегу в следующий раз, а это будет сегодня к вечеру, вы сойдёте на берег и уйдёте. Забудете, что видели нас, забудете эту лодку, забудете этот город. И передайте своему заказчику, если каким-то чудом снова с ним свяжетесь: охота на этого человека стоит дороже, чем он готов заплатить. Пусть ищет дураков подешевле. А теперь — заткнитесь и сидите тихо, пока я не передумала. Она вышла из трюма, оставив их в полном недоумении, смешанном с облегчением. На палубе её ждал Ран. Он стоял у люка и, судя по выражению лица, слышал практически всё через открытую крышку. — Ты их отпустила, — сказал он. Это не было вопросом, скорее констатацией факта с оттенком удивления. — Они пешки, — коротко ответила Атайра, подходя к борту и глядя на медленно проплывающий мимо берег. — Пешек не убивают. Это бессмысленно и жестоко. Убивать надо тех, кто держит поводок. А до них нам пока далеко. Она помолчала, собираясь с мыслями, потом посмотрела на него в упор, и взгляд её был тяжёлым, как намокший войлок. — Кто-то в твоём Эридандаре, Ран, очень хочет тебя поймать. И этот кто-то имеет власть и деньги нанимать профессиональных убийц-следопытов. Это не просто уличные бандиты. Это люди, умеющие работать чисто. Ты уверен, что хочешь плыть дальше? Мы ещё не так далеко от Тхань-Хо, ты мог бы сойти на берег и исчезнуть. Уйти в Драккар, например. Там тебя вряд ли станут искать. Ран долго молчал, глядя на воду. Ветер трепал его светлые волосы, солнце золотило кожу. Потом он медленно повернулся к ней, и в его глазах она увидела ту же стальную, непоколебимую решимость, какую чувствовала в себе, когда речь шла о жизни и смерти. — Я должен попасть в Валинор, Атайра. Чего бы это ни стоило. Это не просто прихоть и не побег от отца. Это вопрос жизни и смерти — не только моей. — Он помедлил, словно решая, стоит ли говорить дальше. — И если ты хочешь уйти — я пойму. Ты уже сделала больше, чем могла, и рисковала больше, чем должна была. Я не вправе тебя удерживать. Атайра смотрела на него. На его спокойное, сосредоточенное лицо. На едва заметный шрам, пересекающий левую щёку. На руки, которые умели держать меч не хуже, чем она, а может, и лучше. На человека, полного таких глубоких и опасных тайн, что за ними охотятся люди из самого дворца. Разум, тот самый, который восемь лет помогал ей выживать, кричал: уходи. Немедленно. Пока ты ещё можешь. Пока эти охотники не вышли на тебя. Пока ты не стала мишенью. Беги, Атайра, беги, пока цела. Но что-то другое — та самая часть души, которую она считала давно умершей и похороненной, — удерживало на месте, приращивало ноги к палубе, не давало сделать шаг к спасительной лодке. Это было чувство, которому она не могла подобрать названия. Чувство долга? Нет, долг перед кем? Чувство вины? Тоже нет. Это было что-то более глубокое, идущее из детства, из того времени, когда она ещё верила в людей. В верность. В то, что если ты с кем-то в одной лодке, ты не бросаешь его в шторм. — Я плыву в Валинор, — сказала она наконец, и голос её прозвучал твёрже, чем она ожидала. — И моё место здесь. На этой посудине. Пока что. Пока мы не доплывём. А там посмотрим. Ран улыбнулся. Не той дежурной, вежливой улыбкой, которой люди прикрывают неловкость, а той самой редкой, тёплой улыбкой, которую она видела ночью. — Спасибо, Атайра. Ты даже не представляешь, что это значит для меня. Она отвернулась к борту, чтобы он не видел её глаз, в которых, кажется, блеснуло что-то подозрительно влажное. Ветер с реки холодил щёки, и это помогало скрыть эмоции. — Не за что, — буркнула она, глядя на проплывающие мимо заросли бамбука. — Просто не впутывай меня больше в свои дворцовые разборки. Договорились? — Постараюсь, — сказал он, и в голосе его явственно слышалась улыбка. Они снова замолчали. Джонка мерно покачивалась на волнах, унося их всё дальше от Тхань-Хо, от ночной драки, от пленников, которым сегодня вечером предстояло сойти на берег и исчезнуть в неизвестности. Впереди была только река, берега, поросшие джунглями, и далёкая цель — Валинор, где, как надеялся Ран, он найдёт ответы, а Атайра, возможно, найдёт покой. Или хотя бы передышку. Они плыли дальше. Вдвоём. Два человека, каждый со своим грузом тайн и боли, которые, возможно, никогда не будут разделены до конца. Но сейчас, в это утро, на этой старой джонке, им было хорошо вместе. И это было главное.