Там, где кончается снег

      Торонто. Пятничный вечер, бар на Гранвилл-стрит забит под завязку.       Офисные работники отмечают конец недели, кто-то громко смеётся, кто-то уже пытается танцевать между столиками, официанты лавируют с подносами в руках, а Дженни сидит в углу с коллегами, попивает мохито и чувствует, что ей пора в туалет, потому что второй коктейль даёт о себе знать, а очередь в женскую комнату в таких заведениях всегда заставляет ужаснуться.       — Я отойду, — извиняюсь перед своей белобрысой коллегой Роуз, Дженни спешит на время покинуть их.       Она пробирается через толпу, извиняясь перед незнакомцами, задевая плечом чьи-то спины и наконец заходит в тесный коридор, где уже выстроилась небольшая очередь из трёх таких же жертв алкоголя. Дженни встаёт последней, прислоняется к стене, смотря в потолок и думает о том, что надо было заказывать только один коктейль, потому что завтра у неё встреча с заказчиком, а ещё кот дома не кормлен, а ещё она обещала соседке забрать посылку, и вообще она уже не студентка, чтобы тусить по барам допоздна. Хотя ладно, будучи студенткой, она не могла позволить себе такой роскоши, так что отрываться сейчас — лучшее время.       С коллективом Дженни очень повезло, ведь это они в принципе и уговорили её прийти сюда, оторваться как следует, потому что проект сдали досрочно, начальник похвалил, выписав нескромную премию. Дженни чувствовала себя почти счастливой — такой, какой не чувствовала себя очень давно. Наверное, с тех самых пор, как вернулась из леса в город.       Она слышит, как открывается дверь туалета и очередь двигается, но когда подходит её черёд, она поскальзывается на мокром полу. Кто-то пролил пиво и пол стал противно скользким. Её сумка с громким стуком падает на кафель, содержимое вываливается наружу: помада, ключи, кошелёк, телефон, какая-то мелочь, Дженни чертыхается, присаживаясь на корточки и начинает собирать всё это обратно, чувствуя себя полной идиоткой.       И в этот момент кто-то присаживается рядом и молча начинает помогать, поднимая кошелёк, протягивает телефон, собирает рассыпавшиеся монетки. У этого кого-то был необычайно красивый маникюр, который заставил Дженни невольно подумать: а не сделать ли ей такой же? Улыбнувшись уголками губ, она поднимает голову, чтобы поблагодарить, однако слова застревают где-то в горле.       Перед ней стоит женщина, которую трудно узнать, потому что её волосы, которые раньше были вечно растрёпанными, теперь длинные, ухоженные, отдающие блеском. На ней короткое чёрное вечернее платье, которое сидит так идеально, будто было сшито для неё. На ногах явно дорогие туфли, а в ушах маленькие бриллиантовые серьги, отражающие тусклый свет лампы. Она выглядит так, будто всегда работала в каком-нибудь крупном офисе на руководящей должности, а не сидела на корточках в грязном коридоре бара, собирая чужую рассыпавшуюся мелочь.       Нет. Не чужую.       Потому что перед ней стоит Лиса. Лиса, которую она выхаживала на протяжении месяца, зашивала дырчатую рану старой леской, вымывала почти каждый день и целовала поздним утром.       Дженни не может вымолвить ни слова, она просто смотрит на Лису, на её гладкую кожу, на аккуратный макияж, на длинные пальцы, которые держат её ключи и чувствует, что время остановилось или пошло вспять, или вообще перестало существовать.       Лиса тоже смотрит на неё. Спокойно, без той привычной насмешки, которая когда-то бесила Дженни до чёртиков. Просто смотрит, будто видя тень, с которой давно смирилась, но которая вдруг стала реальной.        — Ты уронила, — говорит Лиса, протягивая ключи с брелоком бабочки. Дженни берёт их дрожащими пальцами, пытаясь не упасть.       — Спасибо, — выдавливает она чуть пьяным голосом.       Лиса лишь кивает, встаёт и оттряхивает подол платья, собираясь уходить. Однако Дженни хватает её за запястье, не думая, не планируя, просто на автомате, потому что если она отпустит сейчас, то снова потеряет эту женщину на пять лет, а может, навсегда.       — Ты меня помнишь?— спрашивает Дженни и это, наверное, самый глупый вопрос, который можно задать в такой ситуации, потому что, конечно, помнит, иначе не сидела бы на корточках и не собирала бы чужую помаду с грязного пола.       Лиса смотрит на её руку, на недоуменное выражение лица, оттого уголки её губ чуть заметно приподнимаются. Это было сложно назвать улыбкой, но это было чем-то близким, тёплым, почти родным.       — Ты не изменилась.       — А ты изменилась, — машинально отвечает Дженни, словно огрызаясь. — Ты выглядишь так, будто... — она не знает, как закончить фразу, потому что не может подобрать нужных слов. Почему-то сейчас она вновь чувствует себя той самой отшельницей из хижины в Уиэнтергейте.       — Будто у тебя все хорошо.       — У меня всё хорошо, — непринуждённо подтверждает Лиса. — Работаю в логистической компании, ведущим аналитиком. Квартира в центре Монреаля, машина, никого не убиваю, — последние слова она говорит тихо, но с усмешкой. С той самой, которую использовала на протяжении месяца пять лет назад.       Дженни молчит, в горле ком, она хочет спросить, почему Лиса не искала её, почему не приехала в Торонто раньше, почему не написала, не позвонила, не оставила весточки, но она уже знает ответ, потому что сама не делала этого. Сотню раз она отговаривала себя забить и не нанимать частных следователей, не лазить в интернете, ища человека лишь по одному имени, потому что фамилии она попросту не знала. Страх, гордость, обида или просто уверенность, что другой человек живёт своей жизнью и твоё появление только всё испортит.       Смотря на Лису, на её изящные волосы, на вечернее платье, на аккуратный макияж она понимает, что под всем этим кроется та же самая Лиса, которая лежала на её кровати, прижавшись всем телом, боясь, что монстры настигнут ее. Просто теперь монстры спрятаны глубже или же она научилась с ними жить.       — Может выпьем вместе? — предлагает Дженни, — как старые знакомые.       Они идут в зал, садясь за свободный столик в углу, заказывают виски и молчат. Не потому, что не о чем говорить, а потому, что слов слишком много и они все застряли где-то в горле и нужно время, чтобы выпустить их наружу. Дженни смотрит на Лису и думает о том, как странно устроена жизнь: пять лет назад она зашивала эту женщину леской, а теперь они сидят в баре в центре Торонто, Лиса пахнет дорогими духами, а не дымом и кровью. И Дженни не знает, что будет дальше, разойдутся ли они снова после этого вечера или начнут что-то новое... Но сейчас, в эту минуту, она просто рада, что Лиса жива, что у неё всё хорошо, что они встретились в грязном коридоре бара.       — Судьба, — говорит Лиса, словно читая её мысли.       — Случайность, — отвечает Дженни, чувствуя как ноги предательски подкашиваются.       — За случайности, — Лиса поднимает свой бокал, подводя его к бокалу Дженни.       — За них.       Они пьют, музыка гремит, кто-то роняет стакан на другом конце бара, а Дженни смотрит на Лису и понимает, что где-то там, за пределами этого шумного, прокуренного, залитого дешёвым алкоголем помещения, осталась та хижина. Остался снег, который шёл тогда бесконечно, заметая следы и надежды. Осталась та женщина, которая боялась привязаться, и та, что боялась отпустить. Остались пять лет молчания и глупой гордости, когда каждый думал, что другому лучше без неё. А здесь, сейчас, в этом баре, в этом кресле, с этой женщиной напротив, которая смотрит на неё спокойно и без привычной насмешки, снег наконец кончился. Не потому, что они всё простили или забыли, а потому, что поняли главное: иногда самый длинный путь — это не тот, что через горы и метели, а тот, который ведёт обратно к человеку, которого ты отпустил, думая, что делаешь правильно.       И когда ты наконец возвращаешься, не важно, через пять лет или через пятьдесят, ты понимаешь, что всё это время снег падал только в твоей голове, а на самом деле он давно растаял, оставив после себя не лёд, не холод, не пустоту, а что-то совсем другое. Что-то, что только начинается.       И это "что-то" обещало быть до отвращения тёплым и приторным.